Темнота

Всё так, как должно было быть. Никаких предупреждений, никаких сюрпризов. В ушах стоит тяжёлый звон, напоминающий сигнал открывающихся дверей в супермаркете, в котором он обычно покупал продукты. И только там он предпочитал закупаться. Он был знаком с продавцами, он точно знал, откуда привозили продукты, он улыбался каждый раз, когда чувствовал благоприятный аромат только купленных свежих продуктов под своим заострённым ножом. Улыбка кассиру утром обычно переходила в восторженные возгласы за уютным столом по вечерам, в кругу дорогих людей. Цзяоцю чувствует на руках липкую субстанцию, морщась от запаха, не свойственного здоровой крови или не содержащей в себе ничего похожего на желчь, которая выходила вместо неспособной больше перевариваться еды. Звон усиливается, и в следующую секунду он не замечает, как снова теряет сознание – не отреагировал даже вестибулярный аппарат, который обычно переворачивал всё сверх на голову. Но теперь Цзяоцю, скорее всего, никогда не сможет даже различить – где же этот верх, а где низ. Из глубокой тьмы, наполненной острой болью, которые не могли успокоить даже тяжёлые обезболивающие, он погружался в тьму, в которой больше ничего не чувствовал. Единственное доказательство того, что он снова вернулся в сознание – сдерживаемый еле-еле крик и обеспокоенный голос сидящих с ним всё время либо Фейсяо, либо Моцзэ. Врачи, сохраняя абсолютную тактичность, точно такую же, которую привык сохранять он, когда сам сообщал своим пациентам о чём-то страшном, сообщили – Цзяоцю функционально ослеп. Точнее, от врачей к врачу – сонное снадобье привело к затруднению кровообращения, обширному внутреннему кровотечению, неврологической атрофии и зрительной нейропатии. А также отказу печени, почек. Нарушению лимфатической, иммунной систем. От каждой новой детали в его медицинской карте, звон в ушах лишь только увеличивался, а сковывающие его повязки на глазах, груди и бедре давили только сильнее прежнего. Но, как целитель, Цзяоцю считал своим долгом выслушать достойным образом волнующийся, отчего-то знакомый голос, от которого были слышимы привычные для всех врачей-фронтовиков нотки особой вины перед пациентами. Ничего не отвечал, лишь кротко кивал. Разве не к этому результату он хотел придти? И именно над этим он размышлял дни ли, ночи ли напролёт, он не знал точно, вслушиваясь в звуки незнакомой для него больницы Лофу Сяньчжоу, всё мучаясь от уже более-менее терпимых болей и пытаясь избавиться от не покидающего ощущения застывшей на его руках крови. Она не пахла металлом. Она пахла… Борисинцами. Она пахла ядом, которое он выпил, только чтобы убить зазнавшегося волка, терроризирующего его народ на протяжении многих поколений. Она пахла протухшей рыбой, пахла криками лисьего народа, пахла его собственным отчаяньем и его жалким существованием. Цзяоцю обычно не мог долго концентрироваться на отвлечённых разговорах о ежедневных тренировках своего генерела, каждый раз пропадая из диалога на некоторое время, застывая в одном положении. Он мог назвать бы это «пяленьем в одну точку», состоянием, которое с болью на сердце наблюдал из пациента в пациенты, понимая, что в этом мире существовать «полностью» они уже не способны. И после всё равно они возвращались на поле боя. Оставляя его один на один с очередной виной за очередного упёртого и мёртвого солдата. Но теперь не мог сказать, смотрит ли он в одну точку, в какую именно: в стену, в возможно стоящую на его столе вазу с цветами, возможный пакет с свежими фруктами, которые есть ему пока ещё было нельзя – слишком концентрированы соком… Функционально слеп. Почти инвалид. Истерзан точно так же, как солдаты, которых он вытаскивал из объятий смерти. Он должен был послушно молчать перед врачами, которые с особой заботой следили за его состоянием, но перед девушкой, которой однажды поклялся в том, что сможет её спасти – промолчать не смог. —Фейсяо… как и почему я только не умер? В палате повисла тишина, такая, от которой волосы, даже на хвосте, у целителя наэлектризовались. Как будто прямо сейчас в него ударит молния, или начнётся страшный шторм. Знает, что слышать такое - больно. Знает слишком хорошо, потому что сам слышал не раз и не два – внутри в такие моменты всё обрывается, как же так, я так верю в тебя, я делаю так много для того, чтобы боль была более терпима - а ты думаешь о таких вещах? Но Цзяоцю никогда не отличался особой терпеливостью или тактичностью, и сейчас был уверен -если бы только ещё мог видеть, если бы сейчас видел своё отражение, сломленную фигуру, лежащую на такой же койке, на которых прежде видел только солдат, не нашёлся бы, что сказать. Ничего, кроме слетевшего с губ вопроса, повисшем между ними особо тяжёлом грузом. Значит, именно так это и работает? Побледневшее, слабое и тонкое от недостатка еды запястье аккуратно поднялось, желая получить самый простой ответ на не самый простой вопрос. Ведь его генерал всегда с этим справлялась. —Удача? — произнёс глубокий мужской голос, вызывая на губах Цзяоцю смутившуюся улыбку. —Кажется, твоё…мастерство в скрытности наконец-то начало действовать. Даже представить не мог, что ты тоже здесь, Моцзэ. —Потому что ты нам нужен, — нехарактерным для себя шёпотом ответила таки Фейсяо на поставленный вопрос, — мне нужен, ужин от тебя нужен, юмор твой нужен, особенно для Моцзэ, чтобы он ещё больше раздражался и убирался у нас с пущим желанием. —Фейсяо… мне слышится, или ты… —А что, ты и вправду не видел давненько слёзы генерала, — засмеялась сдавленным голосом девушка, незаметно для целителя улыбаясь, что есть сил, не стирая скатывающиеся стремительно по щекам слёзы, — но это полезно, сам говорил. Но это не жалость, Цзяо. Целитель опустил руку, поворачивая голову в сторону, откуда слышал полный сил и уверенности голос. Укусы, покрывающие его кожу от шеи до самой груди болезненно загудели, реагируя на чужую боль гораздо лучше, чем сейчас могли бы отреагировать на неё его эмоции. Пространство на кровати слева около ног внезапно прогнулось, но понять, кто именно к нему присел – было невозможно. Но он продолжил внимать словам своего генерала. —Ты не умер, потому что я этого пожелала, понятно? —Понятно, — хриплым голосом ответил Цзяоцю, намереваясь что-то добавить. —И откуда в тебе только такая жертвенность, вот уж от кого не ожидала, о чём ты только думал? Глупый врач. —О-о чём я только..?! Фейсяо! — напрягся целитель, тут же ощущая тупую боль во всём туловище и тут же невольно сжимаясь от острой пульсации в повреждённой ключице, — Ах, чёрт! Гн-н… я же тебя… а ты, как можно было додуматься поглотить…сердце Хулэя?! Я-я думал, мы пытаемся тут вылечить тебя от лунного озверения, а… —Позвать медсестру? — вмешался в разговор Моцзэ, наблюдая на лице товарища мучающиеся от сильной боли эмоции, — а, или дать вам покричать? —Но я жива, Цзяо, жива! —Мхм… Койка снова качнулась, кто-то стремительно встал. Больше ничьего присутствия Цзяоцю не чувствовал, пытаясь успокоить себя от внезапно нахлынувшей ручьями физической боли. —И нравится тебе так мучатся?.. —Ты.. ты тогда спросила меня, могу ли я вылечить войну?.. я навсегда запомнил твоё это простое распределение ролей… для врачей… м-м… для вас, солдат… вы лечите войну… а я лечу тех, кто способен… —Как много ты говоришь, даже когда не можешь, — выдохнула устало генерал, прикладывая ладонь ко лбу своего целителя и чувствуя, как у того снова начинается жар. —Но на этот раз, мне казалось… я всё-таки смог… и я готов был отдать… больше, чем… —Цзяо… —Сделал намного больше, чем обычный врач… —Генерал Фейсяо! Что случилось? — ворвалась в комнату обеспокоенная медсестра, следом за которой вбежал не менее обеспокоенный Моцзэ. —Тебе нужно отдохнуть, — поцеловала в лоб своего дорогого друга Фейсяо, по привычке легонько ущипнув его за ушко, — ты всегда был намного больше, чем обычным врачом, дорогой Цзяо. И я обещаю найти тебе врачей, которые… смогут исцелить целителя. Цзяоцю провалился в темноту, в которой никогда не было боли, потеряв сознание от надвигающегося болевого шока. Всё так, как должно было быть. Никаких предупреждений, никаких сюрпризов. Только тишина. Он получил единственный необходимый ему на этот раз ответ – он жив, потому что того захотела девушка, которой он обещал когда-то помочь. На концах сознания звучала произнесённая глуповатая в своей тавтологии фраза – исцелить целителя. Но, быть может, единственное, что по-настоящему могло его спасти, было вовсе не лекарство. Как и его готовка, за которой собирались дорогие ему Фейсяо и Моцзэ по вечерам, одаривая его довольными улыбками и счастливыми комментариями, как и знакомый звон при открывающихся дверях супермаркета, его панацея хранилась где-то здесь. В искренних и, как и всё в ней, агрессивных слезах, в резких и неловких комментариях её помощника, в полном нежности поцелуе разгорячённого от лихорадки лба, в купленном в шутку ободке-ушках. Как врач, он давал своему состоянию оценку «близко к смерти», каждый день не переставая удивляться тому, что после летального яда при таком уроне всех систем его организма вообще существовала возможность выжить. Как Цзяоцю, скучающий по их домашнему уюту, он поверил в то, что он жив, только потому что нужен. И на поле боя возвращаться больше в себе желания всё-таки не хранил, в который раз соглашаясь быть «тем, кто лечит тех, кто вылечит войну». Но если быть точнее… В который раз испытывая счастье оттого, что он «тот, кто готовит и заботиться о двух совершенно непредсказуемых для него людей». И слышать рядом с собой их голоса было для него более чем достаточно. И в качестве причины, по которой ему теперь нужно собирать всего себя по кусочкам, этого было более чем достаточно. Через какое-то время любая темнота будет для него сродни тихому счастью. И зоркость для этого вовсе необязательна.