Comeback

Такемичи медленно открыл глаза. Знакомый запах антисептика, белоснежный потолок больницы, свет, заливающий комнату, и окно, открытое для свежего ветерка. — Такемичи? Это был голос Хины. Такемичи повернул голову в сторону звука. Хина, с заплаканными глазами, обеспокоенно держала его за руку. Он попытался приподняться, но боль от раны в животе была настолько сильной, что он едва не расплакался. Хина поспешно придержала его, осторожно помогая сесть, и дрожащим голосом сказала: — Не вставай так резко, рану только вчера зашили. Лежи спокойно, Такемичи. У него пересохло в горле, и он с трудом прошептал: — Остальные… где они? Хина держала ложку с водой в руке и поила Такемичи, грустно вздохнула: — С ними всё в порядке… Ты лучше о себе подумай. Вчера ты потерял столько крови, что был при смерти, тебе перелили целых четыре пакета крови. Я… Я думала, что… Голос Хины задрожал, по щекам текли слёзы. Каждый раз, вспоминая вчерашний день — как врачи и медсестры метались туда-сюда, как ей сказали готовиться к худшему, — сердце сжималось от страха. К счастью… Такемичи выжил. В отличие от Хины, охваченной тревогой, Такемичи лишь удивлённо распахнул глаза. Он же специально воткнул нож чтобы не задеть жизненно важные органы, да? Даже заранее написал Аккуну и Такуи, чтобы они вызвали скорую до того, как ударить Баджи. Получается, как только он нанёс себе удар, скорая уже была на пути. Он всё рассчитал. Такемичи вовсе не собирался умирать. Но почему, по словам Хины, вчера всё было так драматично? Хотя... тот симптом, который вчера проявился — возможно, именно из-за него он потерял столько крови. Вспомнив об этом, Такемичи ощутил головную боль. Он мягко сжал руку Хины, чтобы её успокоить: — Всё в порядке. Я на самом деле не собирался совершать самоубийство. И потом, сейчас всё хорошо — я все ещё жив и здоров. Хина продолжала плакать — ей было и страшно, и обидно. Ей хотелось ударить этого глупого, доброго парня, но сердце сжималось — она боялась причинить ему боль. В итоге она просто вытерла слёзы платочком, глубоко вздохнула, чтобы успокоиться, и достала кулон с четырёхлистным клевером — такой же, какой Такемичи когда-то подарил ей. — Я... хотела подарить тебе его раньше, но ты был всё время занят, и я не могла найти подходящий момент... Такемичи замер, глядя на кулон с клевером, глаза его немного покраснели. Хина улыбнулась, аккуратно надела цепочку ему на шею и тихо сказала: — Ты подарил мне его, потому что хотел, чтобы я была счастлива и удачлива. А я... я тоже хочу, чтобы ты был счастлив, Такемичи. Ты — надежда для всех нас. Поэтому пусть вся удача этого мира всегда будет с тобой. Хина мягко обняла Такемичи. Внутри всё потеплело, сердце наполнилось счастьем, она закрыла глаза и улыбнулась. – ... Надеюсь, мы с тобой сможем прожить счастливо вместе до самого конца. Рука Такемичи, уже тянулась обнять Хину, замерла в воздухе. В тот самый миг, когда он услышал эти слова, его пальцы задрожали, слёзы потекли по щекам, он медленно обнял Хину и уронил голову на плечо девушки, которую любил больше всего на свете. Хина растерялась. Парень, обнявший её, плакал навзрыд, его голос дрожал от рыданий: — Прости... Хина, прости... Прости меня... за всё... Хина нежно гладила его по голове. Возможно, Такемичи сейчас раскаивался из-за вчерашней инсценировки самоубийства. Она тихо засмеялась и радостно сказала: — Я прощаю тебя. Честно, прощаю, так что не плачь больше. А то рана снова заболит. Ну всё, не плачь, мой глупый плакса. Такемичи крепко сжал её одежду, словно цеплялся за последнюю надежду в этой жизни. Всё его тело дрожало, и он лишь молча кивнул. Хина аккуратно похлопывала его по спине, пока он не перестал дрожать. Когда слёзы наконец высохли, Такемичи тихо, как ребёнок, просящий немного радости, прошептал: — ...Можно... можно я ещё немного тебя пообниму? Хина улыбнулась, её щёки слегка порозовели, и она едва слышно ответила «угу», медленно закрыв глаза. Помнишь, Такемичи, я ведь когда-то сказала… Ты будешь защищать всех, а я — буду защищать тебя. ... Сегодня уже 1 ноября, кровавая ночь Хэллоуина осталась позади. Историю о том, как Такемичи ударил Баджи, полностью уладила Хори-сан — Такемичи даже не встретился ни с одним полицейским. В итоге Баджи остался жив, Кадзутору не посадили, а Майки никого не убил. Такемичи всё ещё чувствовал, будто всё произошедшее — просто иллюзия. Если в случае с Пачином и Дракеном он лишь немного смягчил ущерб, не изменив ход событий, то в этот раз он действительно изменил исход — рельсы судьбы сдвинулись, нарушив привычную последовательность. Единственное, что огорчало Такемичи, так это то, что родители узнали, что он ранил сам себя. Мама звонила и ругала его так долго и громко, что у него гудело в голове, и только после долгих уговоров и нытья она немного успокоилась. Потом позвонил отец и начал грузить его наставлениями о том, как важно беречь себя, пока Такемичи не пообещал поднять свои учебные результаты и вести себя хорошо — только тогда родители, живущие за границей, немного успокоились. Хина взяла отгул на утро, чтобы ухаживать за ним. Они с Такемичи обсуждали школьный фестиваль, который должен пройти 3 ноября. Их класс готовился открыть мейдо-кафе, а за приготовление напитков был назначен именно Такемичи. Но теперь, из-за его внезапной травмы, весь класс оказался в панике. Когда он спросил у врача, можно ли ему выписаться пораньше, тот ответил, что рана у него была не особо серьёзной — просто в момент поступления она почему-то сильно кровоточила, из-за чего и возникла угроза жизни. Более того, врач даже порекомендовал Такемичи начать делать лёгкие упражнения, чтобы ускорить заживление после операции. В общем, если Такемичи захочет, он всё же сможет пойти на школьный фестиваль, но ни в коем случае не должен активно двигаться. Поэтому он попросил Хину передать классу, что придёт, но будет сидеть на месте и только готовить напитки — помогать с подачей не сможет. Хина позвонила старосте класса. Когда тот услышал, что Такемичи всё-таки придёт, она обрадовалась до безумия и сказала, что класс специально подготовит для него отдельную зону вроде барной стойки, чтобы все желающие могли наблюдать, как он готовит напитки. Как только Хина услышала про барную стойку, её глаза вспыхнули от радости. Она наклонилась и прошептала информацию на ухо Такемичи, глаза парня тоже засветились, он показал ей большой палец. Они переглянулись, засмеялись и передали старосте свой план. Пока Такемичи и Хина радостно обсуждали предстоящий фестиваль, дверь палаты вдруг открылась. Это был Кадзутора. На лице у него были белые пластыри. Увидев, как Такемичи сидит здоровый и весело болтает с Хиной, Кадзутора широко раскрыл глаза, затем сразу опустил голову и не посмел больше взглянуть на парня. Хина подмигнула Такемичи — они поняли друг друга без слов. Девушка вежливо поклонилась Кадзуторе и вышла из палаты, тихо прикрыв за собой дверь. Кадзутора всё это время стоял в углу палаты, склонив голову так низко, что подбородок почти касался груди — он выглядел как ребёнок, совершивший проступок и не осмеливающийся попросить прощения. Такемичи вздохнул и мягко сказал: — Подойди сюда Кадзутора медленно подошёл и сел на стул у кровати Такемичи. Как и прежде, он не поднимал головы, а его руки нервно сжимались в замок, будто выражая весь тот хаос и панику, что творились у него в голове. Такемичи посмотрел на него с сочувствием, но понимал — это шанс. Шанс изменить мышление Кадзуторы, вырвать из него это вечное стремление винить окружающих, не принимая ответственности на себя. Он спокойно посмотрел на него и сказал: — Говори, что хочешь. Кадзутора вздрогнул, и Такемичи отчётливо увидел, как у него дрогнули плечи, едва он услышал голос. Кадзутора моргнул, сжал пальцы ещё крепче, открыл рот, чтобы что-то сказать, но тут же сжал губы. Его длинные волосы, опущенные вперёд, почти полностью скрывали лицо. Такемичи спокойно ждал. В палате было так тихо, что он слышал, как занавески колышутся на ветру. В голове у Кадзуторы царил хаос — перед глазами мелькали образы: улыбающееся лицо Такемичи, вчерашняя сцена с попыткой самоубийства, лицо Шиничиро, тело Баджи, падающее на землю. Паника, сожаление, отчаяние — всё это накрыло его волной, как в тот момент, когда он ждал снаружи палаты скорой помощи. Кадзутора приоткрыл рот. Каждое слово давалось ему тяжело, словно сердце застряло в горле: — Эта... твоя рана... она ещё болит? Такемичи тяжело вздохнул и тихо ответил: — Болит так, будто я умирал... но всё равно не так сильно, как болит твоё сердце. Кадзутора замер, ошеломлённый. Такемичи нахмурился, его голос стал серьёзным: — Ты уже всё обдумал? Ты всё ещё хочешь кого-то убить? Или ты наконец хочешь прекратить бегство и научиться брать ответственность на себя, Кадзутора? Пальцы Кадзуторы сжали край рубашки так сильно, что ткань смялась. Ладони вспотели от волнения. Чем больше он слушал Такемичи, тем ниже опускал голову, а затем и спину — выглядел он сейчас до крайности жалким. Такемичи взглянул на него, сердце его смягчилось. Он больше не хотел его упрекать. Вздохнув, он протянул руку и аккуратно притянул голову Кадзуторы к своему плечу. Глаза Кадзуторы распахнулись. Аромат антисептика, пропитавший больничную пижаму Такемичи, смешивался с лёгким естественным запахом его тела — и в этот момент сердце Кадзуторы будто остановилось. Рука похлопала по его спине — жест был таким тёплым, таким нежным, что в глазах выступили слёзы. Пальцы Кадзуторы дрожали, он несмело сжал край одежды Такемичи, будто боялся потерять это прикосновение и в то же время дорожил им так сильно, что не осмеливался коснуться полностью. Такемичи погладил его по волосам и тихо сказал: — Плачь... держать это в себе два года — это нелегко... Кадзутора ещё пытался сдерживаться, но стоило ему услышать эти слова, как он разрыдался. Его руки, что раньше сжимали лишь уголок одежды, теперь обвились вокруг спины Такемичи, прижимая его к себе — будто человек перед ним был единственным спасательным кругом, удерживающим его от падения в бездну страданий. Лёгкие похлопывания по спине заставили лопнуть всю ненависть внутри него, как мыльные пузыри. Сердце сжалось так сильно, что было больно дышать, но груз, долгие годы давивший на плечи, исчез в одно мгновение. Всё тело Казуторы словно стало невесомым, а вся боль и сожелению вырвались наружу вместе со слезами. — Прости... прости меня... Казутора всхлипывал, продолжая извиняться сквозь слёзы, всё его тело сотрясалось от рыданий. Видя, как Казутора плачет с такой болью, Такемичи тоже почувствовал боль в сердце и мягко сказал: — Тебе нужно извиниться не передо мной, а перед Баджи и Майки. Их боль ничем не меньше твоей, Казутора. Найди их и попроси прощения. Майки может простить, а может и нет, но когда ты извинишься — это будет значить, что ты сам себя простил. Казутора разрыдался ещё сильнее, уже не в силах произнести ни слова. Слёзы текли по лицу и намокали на плече у Такемичи. Вспомнив о подарке на день рождения, который он приготовил для него, Такемичи похлопал его по спине и спросил: — Казутора, ты уже открыл мой подарок? У Кадзуторы встал ком в горле, он не смог ответить и просто энергично кивнул. Такемичи улыбнулся: — Там браслет с подвеской в форме тигра, верно? Слёзы всё ещё катились по щекам, Казутора снова кивнул. Такемичи провёл рукой по его волосам, улыбка на его лице стала ещё шире: — Казутора, ты не несчастливый чёрный ворон… Ты — гордый и сильный тигр. Ты достаточно силён, чтобы нести на своих плечах тяжесть ответственности. Я верю в тебя, Казутора. Иди, найди Майки и Баджи, извинись перед ними, живи и неси эту ответственность, хорошо? Не в силах произнести ни слова, Казутора лишь отчаянно закивал головой. Он раскаялся. Он больше не хочет бежать… Потому что он хочет остаться рядом с этим человеком. Потому что он хочет защищать его всю свою жизнь…