lonely

      Почему отражение в зеркале так пялится?       Смотрит глазами, полными ненависти, хотя, казалось бы, голубые — цвет чего-то утешающего, вселяющего надежду, будто вновь на руках матери, где совсем о заботах не ведаешь и тянешься к ласке искренне даруемой.       А брови сведены к переносице так, что меж ними краснеет.       Ах, да. Это же Вай.

      Вайолет.

      516.

      Вай.

      Она смотрит на саму себя и ей тошно. Вокруг грязь, беспорядок — Вай сама есть грязь и беспорядок: разрисованные, будто углем, лицо и волосы, а руки по локоть запятнаны в крови — в буквальном смысле. В висках стучит от кошмара, держащего Вай на коротком поводке уже какой день, неделю или вообще месяц; горло сводит от отвращения, раковина скрипит под пальцами, когда вжимается в керамику сильнее.       До следующего боя недолго, а ей херово. Ещё и таращиться на себя перестать не может.       К чёрту это. Зеркало разбивает быстрым ударом в отчаянном желании почувствовать хотя бы что-то. Тошнит, тошнит, тошнит.       Вай тошнит и на ринге, в голове будто вспышки, отдающей хроматической аберрацией в картинке перед глазами: после каждой вырисовывается по одной букве имени заветного — те алые, отдают оттенком крови здоровяка, которого Вай сейчас забивает бездумно. Удар, удар, и ещё раз удар. Пока не перестанет дышать, пока не высунет язык, свалившийся набок; пока не взвоет о пощаде. Народ вопит в поддержку: болванам весело наблюдать за тем, как бывшие уголовники ломают друг друга. Вай это, право, не ободряет. Ей плевать. Она словно загнанный в угол клетки зверь, пытающийся себя защитить; в целом чувствует себя животным в цирке, находясь на ринге, но больше её н и г д е не ждут.       Хочет ударить ещё раз, но рука останавливается на полпути. Вай замирает, глаза округляя. Имя, выведенное кровавым, застывает перед глазами.

Кейтлин.

Кейт.

Кексик.

      Это имя ни на миг голову не покидало — даже в боях, на которые Вай всегда так отчаянно рассчитывала — забывала лишь на недолгие мгновения. А затем снова.       Темно-синие волосы, рассыпающиеся на плечах; щербинка, очаровательно заметная при улыбке; с иголочки одетая, вечно отряхивающая подол юбки. Кейтлин.       В каждой тени, в каждой синеволосой девушке Вай желала видеть её. И видела.       — Кейт? — шепчет себе под нос, когда смотрит на барную стойку, за которой сидит синеволосая девушка — или так, по крайне мере, кажется из-за мигающего света в баре. Вай прищуривается, пытается проморгаться, трет глаза, размазывая свои черные тени, на пальцах оставляя следы.       Верит слепо и идёт ближе походкой неуклюжей — слишком пьяна, слишком не в себе, слишком устала. Плюхается на барный табурет рядом, всматриваясь в лицо случайной девушки. Кейтлин — так и тает на языке, а взгляд замирает, когда слышит смешок. Столь похожий на её. Весь остальной шум в виде криков и долбящей музыки словно приглушается, сердце пропускает удары один за другим, в голове эхом воспроизводится чужая усмешка.       — Кексик? — Вай говорит чуть громче, преклоняя голову, чтобы взглянуть. К ней поворачиваются — в настоящем смотрят с недопониманием и легким осуждением; в сладких иллюзиях мерещится улыбка с любимой щербинкой. — Кейтлин, это… действительно ты?       Голос дрожит, звучит неуверенно, слова едва разборчивы при всём шуме, но почему-то так т е п л о. Рука, обвитая грязными и запачканными бинтами, тянется к чужой щеке, хочет прикоснуться, ухватиться за иллюзорное лакомство, которое рассыплется в мгновение, словно мираж.       Девушки Зауна не любят церемониться: удар по руке протянутой возвращает к реальности, отрезвляя. И образ Кейтлин, будто из-под пальцев ускользающий песок, рушится.

Это не о н а.

Не она.

Не Кейтлин Кирамман.

      И хочется ударить: ни то себя, ни то девушку напротив. Вай вовремя подстегивают, метафорично щелкает замок поводка в кольце ошейника, когда мужчина, имя которого она с трудом вспомнит, кладет ей руку на плечо, одним взглядом говоря: «остынь». Она отмахивается, хмурясь, и стряхивает с плеча руку, дернув им. Плевать на всё это хотела.       Тот мужчина Вай же и дотаскивает до чего-то, что отдаленно напоминает квартиру — жалкая пародия на неё, по правде говоря. Скорее, «общага-без-лишних-глаз»; дешевая комнатушка, в которую приходит только поспать — если останется там на большее, чем просто поспать, рискует себя жизни лишить.       — Дальше я сама, — плюет фразой ядовито, толкая своего дружка в грудь, а сама пошатывается, размытым взглядом осматривая лестницу, ведущую к её «помойке». Мужик взаправду неплохой, чем-то Вандера напоминает: тоже из малейшей потасовки спасает и домой почти за шкирку тащит. Но Вай уже не шестнадцать, а Вандера давно нет.       Выцарапывает линии на обшарпанной стене, после зачеркивая их. Не счесть уже, но стало определенной систематикой — без этого не уснет. И не то чтобы это помогает. Вай откладывает нож, укладываясь на матрас, который по ощущениям тверже булыжника, прижимает руки к груди, а ноги поджимает под себя — поза эмбриона, в которой пытается безопасность сыскать.       Перед глазами темнота и зудит не щадящее головокружение. В живот что-то больно ударяет — не по-настоящему, — но заставляет ноги сильнее поджать и зубы стиснуть.       Вай хотела бы сейчас открыть глаза и увидеть перед собой Паудер. С напуганными серыми глазами и прячущуюся под одеялом, пока Вай делала бы вид, что прогоняет всех монстров вокруг, которые могли бы напугать Паудер, а потом — помогать засыпать, приговаривая, что ни один монстр её не тронет, пока она рядом.       Вай хотела бы сейчас почувствовать у своей щеки прикосновение Кейтлин, услышать, что то, что случилось с Паудер — не её вина. И по одному взгляду в чужие глаза понять, что она не о д н а; что есть тот, кого она может защищать и оберегать, потому что это будто бы единственное, что Вай умеет.       Хотела бы, чтобы Вандер вновь её обнял, зарывшись своей ладонью в розовые волосы на затылке.       Но Вай просыпается с комом в горле и пустотой внутри, когда осознает, что этого больше никогда не случится.