Теплый смех - Холодные руки.
Стенки души греет желание, чтобы шторки до конца не задергивались лишь в его покоях, лишь с ним, лишь для того, чтобы оказаться именно в его объятьях ранним утром, когда так не хочется выбираться из постели…
Этого он не признает. Ни за что не произнесет в слух. Только не перед ней. Не перед той, в чьих глазах так хочется казаться сильным, в чьих бездонных, синих глазах хочется разжигать огонек гордости снова и снова. Его гложет, лелеет ее похвала, срывающаяся горячим шепотом на ухо, разбитая напополам на улыбку и тепло рук вокруг его шеи. В любом ее проявлении, даже в шутливом… Он зависим. Любовь — болото, затянуло его в свои объятья пока не сомкнулась над головой. Да он и не был против, не оказывал сопротивления, сам нырял глубже, сам хотел коснуться дна, проверить, насколько там глубоко…Он терпеть не может тепло, жару, духоту. Но именно ее объятья так его пленят… Именно в этом чертовски теплом изгибе плеча хочется прятаться от надоедливых лучей ранним утром. Он ненавидит ласку. Все это детские нужды, они ему ни к чему. Но от нее он зависим как подсевший торчок… Он не любит делиться своим — но с ней готов разделить новый день, встреченный в постели с неряшливо смятыми простынями, пузатую кружку ароматного кофе ранним утром, одну на двоих. Не прочь завернуть ее дрожащие плечи в свое хаори зяблым вечером по дороге домой. Теплую ванну, одну на двоих, плюшевый плед, и объятья под ним, спина к груди…
Он тихо бубнит что-то под нос. Так неразборчиво, что ласкового от матерного слова не различишь, в ответ она тихо фыркает, — Ты снова ворчишь с утра пораньше, — гладкая ладонь, сон наяву, ласкает его холодные щеки. Он слегка морщится, — Ты снова даешь поводы для ворчания. — Холодные пальцы ловко скользят под его же старую, поношенную футболку, которую он тысячу и один раз хотел выбросить, сжечь, заморозить и раздробить в порошок. Футболка, которой она тысячу и одни раз спасала жизнь, говоря что она слишком хороша для мусорного бака, горстки пепла или ледяной крошки. Пальцы пробегают от поясницы, вверх по позвоночнику, пересчитывают позвонки на своем пути, навлекают легкую, электрическую дрожь и тонкий, женский писк. Она по-кошачьи выгибает спину. Ему нравится, как ее тело реагирует на него. — Холодный! — Тихий протест, тут же заткнутый как горлышко бутылки винной пробкой, томным, теплым поцелуем. Она больше не возражает, путает пальцы в колючих как снег волосах.Она не любит снег, и все что с ним связанно, но именно в его волосы ее пальцы ныряют без оглядки на собственные суждения. Не любит мороз, но в его объятьях готова замерзнуть насмерть. Не любит пар со рта, но жить не может без его горячего дыхания у собственных губ. Ей не нравятся холодные страны, но в его глазах можно разглядеть всю их красоту. Не любит все, что связанно с зимой, но именно к его дню рождения готовится за долгие месяцы вперед…
— Прости, — Виновато улыбается, целует в лоб. Слышит тихий смех, уголки губ дергаются в нахальной улыбке. Перевернуть ее на спину легче, чем палец о палец ударить, и он не упускает этого преимущества. Нависает сверху, руки скользят по талии, в поисках самых боязливых щекотки мест. — Ну все, все! Перестань! Чертов Хицугая! — Задыхаясь смехом, пихает его в бок. Он напрягается, защиту натренированных мышц не обойти тонким, женским пальчикам.Для него она ужасно теплая, он для нее смертельно холодный. Но это не мешает, они прийдут к общему удовлетворению. Если станет холодно — она натянет свитер с высоким горлом, станет душно — он скинет футболку через голову.
— Чертов Хицугая? — Его маленькая победа явно доставляет ему удовольствие. — Я, конечно, не жалуюсь, но все-таки, больше предпочитаю «милый» или «любимый» — с его губ слова спархивают сладко-сладко. Так, что внизу живота вяжется морской узел. Сердце подпрыгивает, делая двойное сальто назад, приземляясь где-то в пятках. Она снова улыбается. Ледяной фасад и вся его защита рухнула, разбиваясь в дребезги о пол, когда теплые губы коснулись кончика его носа. — Завтрак будет на столе через пятнадцать минут, любимый. — Она дразнит, он это прекрасно знает. Он отводит глаза к потолку, будто действительно размышляет над тем, стоит ли ему присутствовать за семейным столом, — Буду через пять, — Улыбается, позволяя ей выползти из постели. В лучах рассветного солнца, она писанная с картин греческая богиня, не меньше… Лучики соблазняют, облизывают девичье очертание в полумраке темных штор. К горлу подступает колючая зависть. Хочется протянуть руку, ухватить за локоть, затянуть обратно в супружескую постель, но он понимает, что лучше попридержать себя в руках. Пока что. — С добрым утром. — Повисает тихое, не долетевшее до ее ушей приветствие. Он снова один в этой теперь, чертовски душной, ужасно светлой комнате. Еще пять минут… он выберется из теплых объятий пухового одеяла и приятной прохлады шелковых простыней, лениво вышагивая на кухню. И тогда, он снова будет улыбаться
