О болезнях и глупостях

      Осень. Такая холодная и пасмурная, изъедающая изнутри своей печалью и пробивающим на дикую дрожь морозом, что уже будто бы даже кости внутри дрожат. Навивало печаль, злило, а извечные дожди, превращающие безлюдные улицы в грязевую бойню, только усугубляли ситуацию. Особенно плохо по этому поводу было в отеле. Ни единого мельчайшего намека на отопление и теплоту в этом гигантском и устрашающем «доме», наполненном криками и запахом чужой засохшей крови. Тут было прохладно всегда, и даже летом была вероятность очень легко и быстро простыть, пусть на улице и было под сорок градусов. Не то чтобы тут было кому жить, и за чьим состоянием владелец отеля хотел бы следить. И поэтому Генри весь этот аномальный холод игнорировал, будто сам тот еще мертвец, которому в «морозильной камере», под названием Отель Смерти, куда комфортнее, нежели в уюте под горкой теплых одеял. Ну, или хотя бы в каморке с отоплением. И все таки, помимо него в этом злосчастном, пропитанном страданиями, здании был еще один жилец, который имел хотя бы право слова, и которого совсем не устраивали ни холод, ни наплевательское отношение маньяка.        Работа, работа, работа — единственное оправдание, из-за которого даже мысли о благополучии страдающих постояльцев улетучивались с невероятной скоростью. «Тамада» любил называть работой свое неблагородное хобби убийцы, и точно так же оправдывал свое отсутствие на официальной работе в ДжекбоксГеймс. Ну, естественно, чем же еще заниматься, если только такое и приносит удовольствие в полной мере?  "Собой и состоянием этой конторки" — всегда отвечал на подобный вопрос низкорослый супруг маньяка.        Шмитти, как и всем вокруг, занятие Генри не нравилось совсем. Ну кто в здравом уме будет уживаться с подобным человеком, особенно когда дело касается сохранения собственной жизни и безопасности? Причинами стального терпения на надоедающие психические заболевания и нездоровое увлечение мужа были ужасными и при этом ужасно простыми: глубокая привязанность, любовь, а еще свойственное Джошу игнорирование проблемы.  С годами легче забивать на подобные неудобства в виде того, что любимый человек чуть ли не самый разыскиваемый убийца в стране. Шмитти мастерски делал вид, что все отлично, и единственное, что его действительно волновало, так это обычные насущные проблемы в семейной жизни, остальное вообще не имело значения. И даже сейчас, сидя в маленьком «офисе» убийственного хоста, Джошуа волновали не зловещий смех возлюбленного вместе с брызжущей кровью, а то, что его сейчас вывернет от холода и, возможно, заболеть какой-нибудь ангиной было бы не самым приятным концом выходного дня. Все тело дрожит в старом кресле, и даже шерстяное одеяло, выделенное комику, совсем не спасало ситуацию.  — Слушай, тебе правда следует разобраться с, ну, поступлением тепла в этот долбанный отель, — сквозь зубы цедит Шмитштенштейн, только сильнее закутываясь в единственный источник комфорта, — Это ж с ума сойти можно! Тебе самому не холодно здесь?  Ведущий Смертельной Вечеринки молчит с минуту, при этом не отвлекается от своего «дельца». В комнате от тишины становится словно еще холоднее. Хотя, вероятнее, Шмитти просто включает королеву драмы, или, если прозаичнее, влюбленную пташку. Без этого глупого юношеского голоса находиться тут невыносимо. — Джошуа, я чувствую себя вполне отлично, и тебе советую ходить в отеле в чем-то потеплее, раз уж тебе холодно. А то, знаешь ли, в одних шортах и футболке действительно приболеть можно, — Генри отвечает без особого интереса, но мягко хихикает, заставляя любое недовольство комика смягчиться. Правда, хихиканье его звучит непривычно хрипло.  Спрятавшись за голосовым фильтром, Генри избегал любого дефекта своего тона и речи. Сложно было догадаться вообще о чем-то, но даже так Шмитт научился определять некоторые вещи, которые супруг хотел бы скрыть. И уж тем более сейчас, когда вместо фильтра он слышал такой неподходящий образу Гарри голос, Шмитштенштейн отчетливо мог определить и уловить эту хрипоту и «неровности». Так этот амбал еще и носом шмыгал.  Ох, как ему это не нравилось.  — Говоришь так, будто тебя эти три слоя одежды спасают. Гарри, ну не ври самому се… — Джош не успевает договорить. Его попытку убедить «Тамаду» перебивают громким кашлем, а затем еще одним особенно сильным шмыгом. Шмитти встревоженно подскакивает от такого, но быстро успокаивает себя, и, вернув на плечи одеяло, подходит к маньяку, — "Джошуа, я чувствую себя вполне отлично", да?       Ответом ему тишина, перебиваемая, разве что, негромким кашлем в кулак, чтобы успокоить больное горло. Генри как ни в чем не бывало возвращается к работе, совсем и не замечая присутствие Шмитти, крутящегося вокруг него с насмешливыми, но беспокойными словами о наступающей болезни.  Джошуа совсем не умеет проявлять ни любовь, ни заботу. Все его сокровенные чувства скрыты от глаз даже самого близкого и дорогого человека. Никогда у него не получалось быть достаточно хорошим сожителем, а уж тем более хорошим отцом и партнером. Но беспокойство за мужа, настырно стоящего на своем, было сильнее всех других постыдных чувств и попыток отрицать собственные мысли.  — Слушай, Хэнк, я знаю, какой ты непробиваемый и все дела, но это не шутки уже, — забавный и насмешливый тон переходит в более строгий. Шмитштенштейн, конечно, сомневался, что одними только словами заставит такого убийственного ведущего улечься в постель впервые за несколько дней. Но кто он такой, если не попытается? — Ты и без того выглядел дерьмово последние дни, быть честным, но сейчас на тебя просто смотреть жалко, — Джошуа слегка сводит брови домиком, состроив опечалено-разочарованную гримасу, для большей убедительности своих слов. Он хлопает супруга по плечам, слегка сжимая их в неком массаже. — Джош, клянусь Богом, я в норме. Это всего лишь кашель. В отеле по другому и не бывает, но мне это не мешает. — Генри заканчивает, и вздох сквозь пластиковую маску, скрывающую лик маньяка, такой протяжный и неуверенный, будто мужчина почти уже согласился со словами комика. Он елозит большим разделочным ножом между ребер жертвы с минуту. Молчаливо думает, совсем погрузившись в небольшой транс, пока муж снова не начал свою тираду о том, что надо относиться к себе бережнее, словно от Шмитти высказывания о "заботе о себе" имели смысл.  Шмитт устает ждать, пока ведущий Смертельной Вечеринки сообразит новую мысль. Он знал, что Гарри, вероятно, в конце концов согласится с Джошем, но ждать, пока оно придет само собой — невозможно. Он уже начал раздражаться. — Окей, крошка, давай так: ты идешь в кровать, а я буду сидеть у тебя над душой и не уходить без надобности. Можешь хоть меня самого заразить. — Подлец. Шмитти был тем еще подлецом и прекрасно знал, как легко убедить Генри в чем-то, не прикладывая особых усилий. Если Джош будет рядом держать за ручку, как мама своего ребенка — безликий хост куда угодно пойдет.  Безобразные попытки растерзать и без того ужасно выглядящий труп прекращаются. Убийца хмыкает, а разделочный нож кладется на стол возле жертвы.  — Действительно? — Генри поворачивает голову на супруга, томно смотря на него сквозь черные дыры в качестве глаз на маске. И даже так, видя перед собой лишь эту непроницательную пластиковую рожу, Шмитти мог чувствовать, как заинтересованно раскрылись очи Гарри, а неаккуратный рот искривился в легкой улыбочке. — Да. — Джош усмехается, не убирая рук с массивных плеч, в попытке «усмирить» возлюбленного побыстрее с помощью того же массажа, — Даже посмотрю с тобой твои эти азиатские мультики, если захочешь.  — Тогда хорошо. Ну, что ж. Вечер будет долгим.

***

      Шмитти был уверен и горд собой ровно до момента, пока убийственный ведущий действительно не лег в кровать. Стоило Генри одеться в что-то более домашнее, снять маску и укутаться в одеяло, так сразу все знания Джоша об уходе за больным партнером улетучились, оставив после себя пустую голову без единой мысли, кроме, разве что, молчаливой паники и тревоги, что что-то он точно сделает не так.  — Так, Шмитти, соберись. Просто простуда. Сделай ему чай, принеси градусник и лекарства. Все нормально, — успокаивает сам себя мужчина, пока рыскает по полкам, в надежде найти хоть какой-то намек на аптечку. Он бы, конечно, давно уже ее достал, если бы дал болеющему супругу договорить, а не заткнул на полуслове, сказав, что разберется сам без единой проблемы. Но проблема объявилась почти сразу, и Шмитштенштейна это нервировало только сильнее, — Ну, давай же, Шмитти, туда обратно. Че ты так тупишь-то.        Он раздраженно вздыхает, сильно захлопывая один из шкафчиков, из-за чего дверца очень громко ударяется о деревянную поверхность. Джош нервничает лишь больше, сам себя коря в голове за то, что не может достаточно быстро справиться с поставленной задачей.  Ну, ладно, не лекарства, так чай. Тут-то у него точно не появится проблем… Так ведь? Шмитти рыщет по полкам и, к счастью, очень быстро находит коробку с чаем, без лишних заморочек ставит чайник и нарезает лимон, но… Вот черт, он забыл, какой Генри больше любит чай, а еще забыл, пьет ли он с сахаром. Беда в этом, конечно, минимальная, но Джошуа хватается за голову и протяжно стонет от собственного наплевательского отношения.  Ну вот как? Как он мог забыть, что пьет этот взрослый ребенок? Не то, чтобы Шмитштенштейну часто удавалось проявить свою любовь и заботу, а когда удалось, он все испортил из-за своей дырявой памяти.  Генри помнил о Шмитти все, будь то какая-либо глупость на уровне любимого цвета и марки пива, или какие-то серьезные факты об аллергиях, о нервирующих Джо темах. Да Господи, он помнил даже, где комика лучше обнимать, чтобы ему было комфортно.  Безнадежный бытовой инвалид, абсолютно бесполезный. Из него никакущий партнер. Его точно не за что люби… — Джош? Все в порядке? — голос изо спины прерывает тревожные мысли. Шмитти поворачивается к «спасителю» и обнаруживает перед собой убийцу в розовом домашнем халате и тапочках с кошачьими ушками. Без маски, доверяюче показывающий свое искривленное шрамами молодости лицо, — Ты говорил, что через пять минут вернешься. Уже сорок минут прошло. Тебе помочь?        Шмитштенштейн замирает на месте, неловко держит руки перед собой, будто провинившийся ребенок, которого собираются отругать за шалость. Но Генри только хлопает глазами в недоумении и подходит к супругу, чихая через каждые два шага. — Лучше бы дальше в кровати валялся. Чего ты встал? — пытается сбежать от темы Джошуа и хватает мужа за изуродованную руку, переплетая пальцы, — Я… Призадумался просто. Все пучком. Тебе не надо напрягаться. — О, ты чай сделал? — будто не слышит слов Шмитти, он свободной рукой тянется до кружки и, схватив ее, отпивает немного, — Я думал, что клубничный кончился. М-м-м, спасибо! Только в следующий раз «заначки» с моим любимым не делай, а то я понакупаю потом кучу пачек и некуда ставить.  — А. Любимым? — Джош непонимающе переводит взгляд с мужа на стол. В состоянии паники он все-таки сделал чай, сам этого не заметив. Еще и угадал. Ну, раз так, то идиотом показаться не хотелось совсем, — Да-а-а. Конечно. Для тебя стараюсь, красавчик. Извини, что сахар забыл. — Все в порядке, мне не так принципиально.  — … Кстати, а где аптечка стоит?  — У меня в комнате. А ты искал? — Да. — Ой. Прости, пожалуйста! Стоило сразу сказать, — он хихикает, аккуратно приобняв Шмитштенштейна, — Но я уже все нужное выпил и температуру померил. Не волнуйся так сильно. Я рад, что ты беспокоишься, но побереги себя лучше. Шмитти вздыхает. Нервишки не восстановишь, но теперь чувство бесконечной вины не гложет его так сильно. Он выдыхает, спокойно расправляя плечи, а затем хлопает Генри по боку. — Хорошо-хорошо. А теперь иди ложись, пока я не передумал с тобой валяться.