— Извини, Чуя…

Осаму перестал отслеживать момент, когда всё чаще стал отказываться от прогулок с Накахарой. Когда вдруг пройтись вечером по мосту в наушниках на двоих резко опротивело. Будто бы Дазай остыл к Чуе. Нет-нет, он никак не мог разлюбить рыжика, ни в коем случае. Чуя — его единственный, а Дазай — единственный Чуи. Честно, если бы не рыжик, шатен бы умер в ближайшей канаве, но… Но двусмысленные взгляды его старшего брата стали выводить на совсем другие мысли. Ноги стали подкашиваться при виде Верлена, а сам Осаму не заметил, как начал "шутя" флиртовать в ответ под предлогом, что ему нравится, как Чуя ревнует. А потом уже пошли долгие спокойные ночи на кухне в отсутствии рыжика дома, которые заканчивались отнюдь не спокойно. Страстные поцелуи с непонятным странным привкусом перерастали в секс на столе и крики по всему дому. Поль оказался довольно пылким любовником, оправдал всех французов. А затем ночи на балконе. Дазай еле дожидался моментов, когда Накахара погружался в глубокий сон. Выскальзывал из крепких объятий и спешил на кухню, на балкон к блондину, чтобы поцеловать бегло в губы и просто постоять рядом, уложив голову на плечо. Сначала было непривычно, что Верлен повыше, а затем как-то свыклось. Привык и к терпкому запаху мальборо, Чуя-то курил вишневые. А Верлен — самые обычные. Всё-таки видно было даже в этой мелочи братьев. Однако сегодняшний вечер чем-то отличался от предыдущего. Осаму не смог дождаться полного засыпания Накахары и выскочил из постели пораньше, на ходу натягивая на себя одежду после театрального секса. Пришлось выдавливать из себя толику тех эмоций, которые были раньше, которые сейчас давал только Поль. Осаму забегает на балкон, только вот слышит запах вишневых сигарет. Его как-то до боли сладко, что аж ложно, притягивают к себе за талию и точно так же приторно сладко шепчут на ухо: — Кажется, Чуя уже не настолько незаменим, да? Осаму недоуменно поднимает карие оленьи глазки на блондина. — В… в каком смысле, Поль? — В самом прямом, — тон и глаза обманчиво приятные, Дазай чувствует это каждым миллиметром кожи, — ты же в начале ваших и наших отношений кричал, что мой братец просто незаменим. Настолько незаменим, что ты теперь вообще не вспоминаешь о его существовании, верно? — Нет, он мне всё ещё очень нужен, ты не понимаешь. Просто… я… В общем, он правда незаменим. И крайне важен для меня. — Настолько важен, что ты выкинул его из своих мыслей как самый бесполезный мусор? Настолько единственный, что ты оставил его одного, начиная спать и строить отношения со мной? Дазай нахмурился, внаглую забирая сигареты и выкидывая их с этого же балкона. — Ты не понимаешь. Наши отношения — случайные и временные. Я не могу видеть тебя в качестве постоянного партнера. А вот Чуя… — Что Чуя? Сейчас он спит и даже не думает думать, что его ненаглядный Осаму, которому он уже кольцо подготовил, — тут у шатена удивлённо округлились глаза, — сидит и целуется с его страшим братом на балконе. — Но ведь… Я… — Не ты ли поклялся ему в любви до гроба, до дня вашей общей смерти? Не ты ли панически боялся, что тебя променяют на кого-то получше и рыдал ночами в объятиях Чуи? И конечно же не ты, — нет, что я за глупости говорю, вздор! — не ты слезно уверял в коленях, что навсегда будешь рядом с ним и не предашь. Что не уйдёшь к другому. Что не утаишь всего. — Хватит… — карие глаза закрыла пелена слёз. — Конечно же, кто-то другой, но никак не ты, радужно и красочно описывал ему прекрасные картины их будущего совместного счастья. И чем же все окончилось, мой дорогой Иуда? — Хватит! Ты… ты чертов изверг! Я не хочу знать тебя!! — отчаянно закричал Осаму, глядя в насмешливые глаза. — Ну что, какова тебе правда, малыш? Но тут дверь на балкон открылась. В проёме стоял заспанный сонный рыжик, от чего сердце Осаму странно защемило. Босой, в дурацких синих штанах с человеком-пауком, которые были куплены на последнюю искреннюю годовщину. Осаму вдруг захотелось увести его спать. И лечь рядом. И вновь ощутить себя до боли любимым и нужным, как партнёр. Как гребанный человек. Но вот только Накахара мрачнее тучи. Его любимый Осаму проводит в объятиях Поля уже не первую ночь. Рыжик давно всё знал, но надеялся, что Дазай образумится. Однако… Однако ничего не изменилось. И он меркнет, затухает прямо на глазах Дазая. Отворачивается, но шатен знает, что Чуя расстроен. А Верлен хищно улыбается и подталкивает шатена к рыжику. — Иди, успокой любимого, — а сам ускальзывает, не забыв захватить пальто. Накахара ищет сигареты, сморгнув неприятные, непрошеные слёзы, затягивается прямо на кухне. Обидно. Его вновь предали. Теперь он реально один. — Чуя… — робко начинает Дазай, сев напротив. Он молчит в ответ. Молчит долго. Очень долго. Но когда затянулся уже второй сигаретой, когда Дазай хотел попытаться окликнуть его снова, стало сказал: — Будь бы у меня опухоль, — на этом моменте он с присвистом выдохнул, — я бы назвал ее Осаму. — Я… Извини. — Ты уверен, что простого "извини" хватит? Осаму, я верил тебе. Доверял. Я хотел сделать тебе завтра, — тут он кидает мрачный взгляд на часы на духовке, — точнее, уже сегодня, предложение. А тут убеждаюсь, что ты за моей спиной трахаешься с моим братом. Уж прости, я не хочу тебя видеть. — Чуя… — на грани слышимости шепчет Осаму. — Я уеду. Можешь тут оставаться с Верленом, — Накахара делает акцент на блондине, — а я уеду. — Нет, не оставляй меня, умоляю! Осаму в панике пытается хотя бы схватить Чую за руку, но тот слишком резко встаёт, пока Дазай больно ударился носом о стол, где нередко трахался с Полем, будь он проклят. — Нет. Я не хочу тебя сейчас видеть. Знал бы ты, как я хочу разбить твой ебальник об стену. Чтобы твоё смазливое личико было всё в крови. Сейчас я не хочу тебя даже знать. Поговорим минимум через неделю. Уж извини. Вещи завтра заберу. Накахара собирается слишком быстро. Всё будто в тумане. Злоба клокочет яростными волнами. Половину одежды он уже представил, как сжигает в ванной, ведь ее любил надевать шатен. Блядский Осаму. Зачем он полюбил такого мудака… Дазай пропустил момент, когда Чуя стоял с рюкзаком и в куртке у входа. А затем затрясся, заревел в голос и кинулся на рыжика с объятиями. Рыдания заставляли сердце Накахары сжиматься. Он яростно стал отталкивать шатена, не желая показывать, как разбитое сердце разрывалось на части, но шатен прицепился как банный лист. Горько рыдал, в панике умолял не уходить, не сейчас. Только не в этот момент. И Чуя сдаётся — любит. Одинокая слезинка стёкла по щеке, потерявшись в каштановой копне волос. Рыжик неловко сгрёб Дазая в объятиях, чувствуя, что становится тяжелее дышать, настолько крепко его сжали. Он отчаянно цеплялся за худую спину, прижимая шатена ближе к себе. Хотелось затерять поцелуй на макушке, взять на руки и унести спать, но шатен сам виноват. Но… — Я останусь, — сквозь зубы и скрепя сердце шепчет Чуя, прижимая к себе шатена. Ненависть к самому себе полностью проглотила шатена. Он не заслуживает рыжика. Он не заслуживает его внимания, не заслуживает видеть, как тот снимает уличную обувь, куртку, скидывает рюкзак и ведёт самого Осаму на кухню. Не заслуживает заваренного Чуей чая. И грустные иссиня-синие, а не голубые, глаза заставляют корить себя ещё больше. Накахара заслуживает кого-то лучше, чем такого треклятого Иуду. Но то, как трепетно Чуя накрывает его свободную холодную ладонь своими горячими, заставляет поверить, что всё… всё, может быть, исправится. Но не сразу. Чай обжигает пальцы и горло. Осаму смотрит на заснувшего на его плече Накахару и чувствует, как в груди вновь зацветает та же любовь. Да. Чуя его ненавидит, но подсознательно готов доверить свой сон. — Извини, Чуя, — шепчет Дазай в рыжую макушку, оставляя там поцелуй, — прости…