Не молчи

      И сердце напополам, как же сейчас темно

      Не в силах сдержаться Марк аккуратно проводит тыльный стороной ладони по ее плечу — кожа моментально покрывается мурашками, и девушка переворачивается на другой бок лицом к нему.       Разум раздирает на две части, где одна склоняется к тому, чтобы сжать хрупкую ладонь, находящуюся притягательно рядом, и нагло вторгнуться в личное пространство любимого человека, а вторая вторит о том, что Юля такое ему не простит, да что Юля — он сам себя потом будет тысячу раз ругать за бесцеремонность. Но и жить с неизвестностью и затянувшимся молчанием тоже уже невозможно.       Марк замирает, когда она во сне снова начинает ворочаться и еще сильнее кутаться в одеяло, несмотря на безумно душные сентябрьские ночи. Ее светлые волосы разлетаются по подушке, слегка щекоча Марково плечо — убирать их он не собирается: даже таким образом боится нарушить и без того до ужаса беспокойный сон. Практически каждую ночь — эта тоже не становится исключением — она стабильно подрывается на кровати, а потом тихо уходит на кухню за водой, не желая тревожить рядом лежащего мужчину, и сидит там еще с получаса, не решаясь в очередной раз юркнуть под его руку и зарыться лицом куда-то в районе шеи.       Тишман же не открывает глаза, чтобы только ее не смущать и не заставлять чувствовать вину — не проснуться от резкого толчка и всхлипа сбоку ну просто невозможно. Ему приходится играть в излишнюю невнимательность и спокойствие, не обращая внимания на ее заплаканные глаза, каждый раз когда она выходит из ванной, хриплый голос, потерянный взгляд. Марк начинает догадываться, что ночные ужасы напрямую связаны с прошлым, но что конкретно произошло и стало триггером для таких воспоминаний представить себе не может.       Сейчас, когда ее тело в очередной раз сжалось в болезненном спазме, голубоглазый точно решил, что завтра любыми способами выпытает все. Лезть к ней и бессовестно ковыряться в сознании Тишман все-таки не позволил себе, несмотря на решительный настрой еще десяток минут назад.       Уснуть никак не получается совсем, и, кажется, огромная кровать с белесым постельным бельем скоро начнёт скрипеть от его постоянных переворачиваний с одного бока на другой. Марк уже не знает, как заставить себя переключиться и не думать о девушке, сидящей буквально за стенкой. В квартире абсолютно глухо и бесшумно, но Тишман фантомно вырисовывает в голове звуки воды из крана, скрип высокого кухонного стула с голубо-серой обивкой, Юлины глубокие вдохи в попытках успокоиться. Совсем ничего не выходит: гул в ушах только усиливается и вынуждает его подняться. Очень аккуратно, но с характерным шарканьем — пытается сделать так, чтобы его услышали и не испугались внезапного появления на кухне — мужчина пробирается по темному коридору, пересечение которого с другой комнатой слегка подсвечивается незашторенным окном.       — Юль, — шепчет Марк, будто в квартире есть кто-то кроме них, — пойдем.       Карие, бликующие слезами на лунном свете, практически моментально испуганно подлетают на уровень его глаз. Ладонями она резко пытается стереть естественное проявление своих страхов и переживаний.       — Ложись, я скоро, — почти бесшумно шелестит голос, а она опускает голову, словно чувствует вину. Конечно, так бессовестно мучить Марка молчанием Юля никогда себе не позволяла. Паршута до ужаса боится, что он сейчас начнёт расспрашивать, а она снова не сможет сказать хоть что-то конкретное и ударит ножом в спину данному много лет назад обещанию говорить друг другу все, что гложет.       — Без тебя холодно там, — глупо слегка улыбается Марк и взъерошивает примятые подушкой волосы, — ты чай будешь?       Юля кивком соглашается и оборачивается в его сторону, когда мужчина оказывается рядом с гарнитуром и молча рыскает по полкам в поисках заварки. Кареглазая следит буквально за каждым его движением, пытаясь предугадать, что же тот чувствует и чего можно от него ожидать.

      Мы всегда врем только своим

      Когда он ставит кружку перед ней и их пальцы задерживаются друг на друге чуть больше обычного, Юля резко одергивает руку: боится, что Марк — родной и близкий человек — так нагло вторгнется в ее личное пространство, и его врожденная телепатия не оставит ей никаких шансов. Ничего совершенно не могло натолкнуть на такие фантазии кроме собственного измождения и убежденности в том, что вокруг вновь лишь те, кто хочет сделать ей больно. Эта гребаная случайная встреча плотно забилась в подкорку сознания и с каждым днем еще сильнее убеждала светловолосую в действительности. Юля больше не может доверять своей интуиции, которая уже несколько раз предательски подставляла ее, закрывая глаза на, казалось бы, брошенные невзначай слова и легкомысленные действия мужчин, которые потом перерастали в самую настоящую катастрофу, из которой уже выбраться было нельзя. Она была поймана словно паутиной, где от бессилия уже нет возможности брыкаться и искать помощи со стороны, а с каждым моментом тиран — подобие паука — подбирался все ближе и ближе к ней, выжимая жизненные соки.       — Юль, ты правда думаешь, что я позволю себе рыться в твоей голове без разрешения? — с легкой ноткой обиды тянет мужчина и внимательно всматривается в ее лицо среди ночной темени.       — Прости меня, — единственное, что удается Паршуте вытащить из себя словами. Больше никаких оправданий своим действиям она не находит, к тому же понимает, что Марку они совершенно не нужны: он и так все видит.       — Мне посидеть с тобой или не трогать лучше сейчас? — аккуратно уточняет мужчина и тянется к лампе над вытяжкой, чтобы хоть немного отогнать холод, оседающий на них из-за полумрака. Тонкие пальцы бесшумно барабанят по теплой кружке и невольно выдают его нервозность.       — Останься, пожалуйста, — хрипло и умоляюще тянет Юля, взглядом цепляется за стоящую перед ней фигуру. Оставаться одной мучительно неприятно и страшно, ровно так же, как и прояснить происходящее.       — Давай я просто скажу, что очень люблю тебя и дорожу всем, что между нами было и есть сейчас, я очень не хочу, чтобы все это сравнялось с плоскостью как карточный домик из-за каких-то наших непониманий и игр в молчанку.       — Марк, — шумно выдыхает кареглазая и запускает пальцы в светлые запутавшиеся волосы в попытках хоть немного унять головную боль из-за постоянных недосыпов и стрессов, свалившихся на нее очень внезапно, — знал бы ты, как я этого боюсь, — на последних словах ее голос не выдерживает и срывается, подобно тонкой нитке, которая удерживала от фатального падения в пропасть. Юля не хочет даже вслух произносить то, что она видела своими глазами, но выбросить из головы образ того, кто кошмарил ее жизнь на протяжении трех лет тоже не может.       Она сцепляет между собой пальцы ладоней и силой сжимает их, впиваясь короткими ногтями в нежную чувствительную кожу, чтобы только сдержать рвущийся наружу вой. Красные отметины моментально появляются и начинают гореть. У Марка сердце сжимается от ее беспомощного и потерянного вида — настолько запуганной он видел ее как раз после Америки, когда даже громкий хлопок входной двери заставлял ее ежиться.       — Иди сюда, солнце, — шепчет голубоглазый и протягивает руку, очерчивая костяшки и аккуратно разжимая все еще переплетенные между собой пальцы, которые поначалу неподвластно игнорируют мужчину, — иди, иди, это же я. Ты чего? — убеждает ее, совсем как маленькую девочку уговаривают доесть кашу или надеть противные вечно перекручивающиеся колготки.       

***

      В первый и в последний раз Тишман залезал к ней в мысли в период Маски, когда все происходящее между ними, отвратительно похожим образом напоминало нынешнюю игру в молчанку. Буквально по щелчку пальцев Юля стала реже бывать дома, оправдывая это все внезапно свалившейся работой над новой песней и очень красивым, но технически сложным клипом. Совместные вечера тогда вообще сошли на нет — после собственных репетиций не было никаких сил пытаться выловить светловолосую из ее выматывающего графика — ровно как и улыбка и умиротворение на лице его жены. Юля стала вечно смурной, слишком задумчивой и молчаливой, будто скрывающей что-то тяготящее и заставляющее размышлять над собой не один десяток раз. Кареглазая часто отмахивались от попыток сесть и поговорить обо всем, что произошло за последние месяцы — просто не видела в этом проблемы и не замечала Марковых переживаний. Из-за собственной загруженности она почти до упора не слышала голос родного человека, с которым она живет под одной крышей, среди участников проекта, который с головой поглотил ее жизнь на этот период.       Липкий страх потерять Паршуту в первые недели подготовки к шоу, когда вплотную только шли репетиции и Юля из-за выстроенного графика добиралась до их квартиры ближе к двум часами ночи ужасно вымотанная и озадаченная, полностью охватил Тишмана. Он не мог уложить в голове все возможные варианты происходящего, в один момент ему даже казалось, будто девушка вообще не замечает его отсутствия дома в другое время суток, кроме ночи, поэтому и не стал делиться с ней ничем, сохраняя тем самым полную конфиденциальность, обещанную организаторам условиями договора. Игры в прятки друг от друга тогда голубоглазому долго держаться не позволили, и после пары первых выпусков, когда полноценного представления об артисте за маской змеи он сложить не успел, тот нагло и буквально влез в ее голову. Очень подло и мерзко для него же самого, поэтому Марк пытался это завуалировать и обмануть самого себя, убедить, что сейчас это правильно. Задумчиво и невзначай мужчина перехватил ее руку, лежащую на коленке, скрытой под темным тонким капроном, когда они ехали в такси на очередную премьеру какого-то сериала на онлайн платформе. Его ладонь полностью накрыла ее словно куполом и дарила Юле ощущение уверенности и некой защиты.       Отвернувшись от нее и делая вид, что смотрит на мелькающие за окном высотки готовящейся к ночи столицы, артист прикрывает глаза. Перед ним проскальзывает красная ткань с охристыми вставками, по которой медленно проползает змея с огромными золотистыми глазами и непривычным хвостом в виде кисточки из ниток. Рядом с этим всем еще лежит скрипка со сломаным пополам смычком. Глаза рептилии до ужаса кажутся знакомыми и никак не вылезают из головы почти до самого конца дороги. Марк все это время косится на девушку, пытаясь разложить мысли по полочкам, что только лишний раз заставляет ее пару раз подозрительно изогнуть бровь.       — Ты чего такой задумчивый? Случилось что-то, чего я не знаю? — не выдерживает Юля, когда Марк вновь прищуренным взглядом пробегается по ее профилю.       — Скорее я, — бурчит себе под нос голубоглазый и недовольно хмурит брови, сводя их близко друг к другу. Непонимание происходящего пеленой расстилается перед самым лицом и не дает адекватным мыслям пробиться через эту стену, в момент ставшую почти бетонной, — Юль, ты в Маске что ли? — решается озвучить то, что последние десять минут крутится в подсознании с большим жирным знаком вопроса, притянувшим к себе еще и восклицательный для полной картины.       Где же еще может быть змея, неразрывно связанная с его светловолосой женой? Больше вариантов он не находит, поэтому начинает с самого безобидного.       — Откуда ты знаешь? — вопросом на вопрос бьет Паршута, озадаченная собственным разоблачением. Ее лицо сейчас выглядит очень раздосадованным — губы сжаты в тонкую полоску, глаза бегают по лицу собеседника и выдают волнение, разрастающееся в ней с каждой секундой все больше, — ах, точно, — театрально закатывает глаза, когда замечает его руку на своей после показательной усмешки с его стороны, — и зачем? — уже совсем серьезно и без шуток смотрит так, словно готова убить — обидно и неприятно все-таки.       — Юляш, не дуйся, пожалуйста, — умоляюще тянет Марк и в попытках немного расфокусировать ее внимание убирает волнистую залаченную прядь за ухо, — я не мог этого не сделать, вот честно. Мы оба целыми днями пропадаем непонятно где, а потом ты еще и возвращается чуть ли не в слезах и молчишь как рыба об лед. Что бы я у тебя не спросил — у тебя на все одна любимая фраза «все в порядке». А потом мы снова делаем вид, будто все окей и никого не волнует то, где каждый из нас, хотя раньше мы буквально все вечера проводили в компании друг друга.       — Хорошо, теперь твоя очередь, — понимающе кивает Паршута. Правда, они резко отстранились друг от друга ежемоментно и слишком равнодушно отреагировали на это. Главной целью каждого из них на оставшееся после съемок время стали холодильник и расправленная кровать, — рассказывай, что у тебя происходит. Я, увы, мысли читать не умею, — с легком наездом уточняет артистка, когда встречается с плещущимся непониманием в его бездонно-голубых.       — Два сапога — пара, Юль, — глупо улыбается мужчина и на ухо, будто избегая таксиста, которому вообще дела нет до их разборок, шепчет, — орёл мимо меня пролететь не смог.       — Ты серьезно?! — ее карие округляются почти сразу же, а брови взлетают высоко наверх и выгибаются дугой, — не шутишь сейчас? — поверить в реальность только что сказанного Паршута уж никак не может — слишком забавное совпадение получается.       — Ну и дураки, полные дураки, — смеется Марк, притягивая ее к себе и совсем не заботясь о том, что может сильно помять ее блузку, которую девушка отпаривала чуть меньше десяти минут, — друг другу-то сказать хоть могли. Давай договоримся больше не молчать даже о таких глупостях и кажущихся мелочах, ладно?       

***

      Поумирай со мной

      Поговори со мной

      Юля привычно жмется к его груди и хватается одной рукой за шею, подобную сейчас спасательному кругу, который способен удержать ее на плаву и не дать пойти на дно при очередной накрывающей с головой волне паники и непонимания. Красные раздраженные веки зудят и чешутся, но от каждого прикосновения холодными пальцами, с остатками соленых слез, нежная кожа только начинает гореть еще сильнее. Невыносимо.       — Ну все, давай, прекращай плакать, — а то завтра будешь бурчать перед зеркалом, что глаза и нос распухли, а мне тебя еще убеждать, что ты прекрасна в любом случае, — уговаривающее шепчет ей на ухо мужчина и аккуратно стирает остатки истерики, стараясь лишний раз не касаться совсем розоватых мест на ее щеках.       — Прости меня, — в очередной раз всхлипывает блондинка и буквально вжимается в его тело, устраивая острый подбородок на плече и всматриваясь в магнитики на холодильнике, который сейчас хорошо подсвечивались лампой.       Юля медленно поднимается и направляется в спалю через ванную, где пытается умыться и привести себя в относительно нормальное состояние. Марк идет почти за ней следом, успевая перехватить с кухни успокоительное и стакан воды на всякий случай. Просто отвратительная ночь.       Они с привычным скрипом деревянного каркаса заваливаются на кровать без сил и желания разговорить друг с другом дальше. Юля снова сдвигается к самому краю и перетягивает одеяло на себя, зарываясь в него почти с головой, Марк совсем не препятствует — досада едким пламенем разрастается внутри и не дает прохладному воздуху в квартире завладеть телом. Ему совсем трудно лежать спокойно: хочется вскочить и разнести половину комнаты в клочья, разбить какую-нибудь безделушку, стоящую на полке напротив, да просто поорать в раскрытое на балконе окно и напугать единичных прохожих в такой поздний час, но усмирить неровное дыхание заставляет засыпающая рядом жена.       Юля, на деле же, глаза закрыть заставляет себя силой. Сон естественным образом не возвращается после такого эмоционального всплеска, и Паршута слушает как рядом лежащий Марк тяжело вздыхает, пытается ворочаться бесшумно, пару раз присаживается, опираясь спиной на подушку, и, скорее всего, сверлит суровым взглядом стену. Она чувствует, как тот наклонялся к ней, видимо, желая поцеловать или укутать в одеяло плотнее, но так и не решился к ней прикоснуться — боялся разбудить или чувствовал отторжение из-за ее танцев на остатках нервной системы?       Спустя пару десятков минут ерзания с его стороны прекращаются и мужчина засыпает под влиянием усталости из-за напряженного в последние недели рабочего графика. Юля аккуратно переворачивается на другой бок и встречается с его расслабленным лицом, на котором даже в ночной тени видны небольшие синяки под глазами от недосыпа и острые скулы, осунувшиеся от очередной неопределенности в их отношениях — полноправной работы Паршуты в этом случае. Юля с горькой ухмылкой ненароком вспоминает, как сама буквально год назад перед декабрем маялась от неизвестности и сумятицы, которые Марк вместе с непишущейся песней умудрились привнести в их, казалось, размеренную семейную жизнь. Они тогда чуть знатно не поскандалили после его возвращений под самую ночь с отсутствием настроения и желания разговаривать с ней. Иногда банальное «привет» с силой вырывалось из его уст и звучало больше как одолжение, нежели привычное приветствие любимой жены, которая уже не находила себе места и искала сотню своих проколов, которые так отдалили Тишмана.       Сколько раз они вторили другу другу, делились простой мудростью в интервью — «надо просто нам поговорить», и сколько раз избегали этого давно выведенного, никогда не подводящего правила. Система, очевидно, давала сбой, и Марк с Юлей полноправно топили самих себя в собственных догадках и выдумках пока все не доходило до крайности, способной раскидывать их с бешеной силой по разные стороны друг от друга.       Юля задерживает дыхание, чтобы подавить норовящий вылететь вот-вот всхлип, и зажимает себе рот свободной рукой, а другой беззвучно размазывает очередные за эту ночь слезы, слетающие на подушку. Она сейчас понимает, что ее Марку в тысячу раз тяжелее: неизвестность сжирает с головой, но он, в отличие от нее, может узнать все то, что светловолосая упорно пытается скрыть. Мужчина не делает этого, оставаясь верным своим принципами и банальному уважению ее границ. Девушка прекрасно видит, как он мучается и борется со своими внутренними демонами и одновременно пытается хоть как-то вывести ее на диалог, который Юля очень старательно избегает.       Кареглазая чувствует, что ее игры рано или поздно убьют их и сотрут в пыль абсолютно все, что так долго и упорно выстраивалось по кубикам подобно египетским пирамидам. Вот только последним не страшны, кажется, никакие бури и ураганы, в отличие от их семейной жизни, вот-вот разползущейся по швам. Она собирает остатки самообладания в кулак и морально настраивает себя на завтрашний разговор, а потом по привычке аккуратно льнет к его груди и расплывается в улыбке, когда Маркова рука обнимает ее за плечо и притягивает к себе еще ближе. Он всегда рядом. Его ладонь навечно открыта для нее — если та не в силах сказать, мужчина готов сделать навстречу шаг и прочитать ее мысли, как самую загадочную и таинственную вещь на свете. Теперь уже неразрывно связанную с ним самим.