Три цвета пламени

Тьма ложится на лес и предгорья, топит в своей черноте силуэты деревьев, небо и землю. Только от костра в их маленьком лагере разливается теплый круг света. Да еще мягко сияет изнутри шатер, где сейчас распоряжается Ливия: их прекрасная колдунья, дочь ночи и песков. Армгард не перебрасывается с сидящей по другую сторону огня Гитте ни единой фразой, однако все равно украдкой продолжает наблюдать за наемничей бестией, сумевшей так ловко перейти ей дорогу. Рыжая стерва, тощая и жилистая, как матерая лисица, сидит в обычной расслабленной позе, но пару раз ее лицо искажают мимолетные гримасы. Или, может, Армгард просто морочит игра теней подле плящущего пламени?.. Как бы то ни было, никто так и не произносит ни слова, пока из шатра не высовывается тонкая ручка в золоте браслетов, манящая войти. Внутри пара масляных ламп, чье содержимое явно приправлено ароматической смесью, и несколько ярких платков раскиданных тут и там преображают походный приют в подобие экзотического гарема. Во всяком случае, так кажется Армгард, никогда не бывавшей в краях пальм и ладана: ее служба Ордену как началась, так видимо и бесславно закончится в темных лесах востока. Но пока думать о собственной незавидной судьбе не срок и не место: томное тепло шатра навевает совсем иные мысли. Армгард видит, как Ливия перебирается вглубь созданного ею уютного убежища, напоследок обернувшись с призывной улыбкой. Гитте отправляется следом, небрежно кинув на пол свою простеганную куртку и тут же распустив шнуровку у горла пестрой рубашки. Становится будто бы еще жарче, щеки Армгард полыхают не хуже святых костров. Но она все-таки старается успокоить себя парой коротких выдохов и начинает разделываться с застежками доспеха — отставать не хочется. И поторопиться есть отчего: когда Армгард опускается на расстеленные одеяла рядом со спутницами, загорелые пальцы Гитте уже крепко лежат на скрытом лишь невесомым пурпурным шелком бедре Ливии. Вот только последняя, как всегда, лукава: оборачивается и нежно проводит своей еще более гладкой, чем ее одеяния, ладонью по щеке Армгард, неотрывно глядя ей в глаза. Но когда Армгард думает, что вот, прямо сейчас, узнает, каковы на вкус яркие манящие губы, Ливия вдруг медленно ложится на спину и шелестяще шепчет: — Вдвоем. Снимите с меня все. Но — не пререкаться друг с другом, не-ет. Никаких споров этой ночью, только удовольствие, м-м?.. Армгард и Гитте награждают друг друга довольно красноречивыми взглядами, но потом, с короткими кивками, все же аккуратно принимаются за дело. Летящее одеяние из дорогих и ярких шелков явно оказывается не слишком-то привычным им обеим — да к тому же имеет вовсе не такой простой крой, как кажется на первый взгляд. Ливия лежит совершенно неподвижно, даже золото ее глаз теперь скрыто густой тенью черных ресниц. Лишь изредка она уступает не столько просьбам, сколько мягкому нажиму той или другой пары сильных женских ладоней, и чуть сдвигается, чтобы позволить окончательно освободить себя от платья. А пальцы Армгард пару-другую раз соприкасаются с ладонью Гитте, и в какой-то момент она даже думает: в этой близости рядом с желанным обеими нежном бархатом кожи все же что-то есть… И сама Ливия наверняка знала об этом заранее. Наконец, дело сделано: перед ними, среди складок мягкой ткани, но уже не прикрытый ничем, изящно изгибается золотисто-смуглый силуэт, изображение которого могло бы сделать честь любому древнему скульптору, ваявшему ослепительные и непристойные статуи богинь для языческих храмов. Армгард закусывает губу, когда взгляд падает на золотой полумесяц на невесомо-тонкой цепочке меж небольших грудей с остро торчащими вверх темными сосками, спускается по впалому животу к темнеющему треугольнику ниже… Но Ливия хмурит брови и повелительно указывает на Гитте: — Теперь ее! Раздень, — а потом, уже глядя на Армгард — так, словно кроме той в этот миг не существует никого и ничего: — Ну же, позволь ей! Мне давно так хотелось посмотреть… Армгард завороженно кивает — хотя чтобы не сопротивляться рукам Гитте приходится предпринять над собой некоторое усилие. А когда собственная туника из плотного льна оказывается стянута через голову, щеки заливает новая волна жара: Армгард нравится собственный рост и сила, но она всегда считала, что в некоторых местах слишком уж щедро одарена природой. То, что под доспехом этого особо не разглядеть, всегда придавало ей уверенности, а вот теперь… Гитте чуть склоняет голову набок, и ее резко очерченный рот растягивается в хитрой ухмылке. Ну, если она сейчас что-то такое ляпнет!.. Однако вместо этого Гитте наклоняется вперед — и вот уже ее губы уверенно обхватывают левый сосок Армгард. Та удивленно охает, а со стороны Ливии раздается негромкий, но определенно поощрительный полувздох-полустон. Дальше процесс избавления от одежды несколько замедляется, зато постепенно становится для Армгард все менее смущающим и более приятным. Какая-то часть сознания все еще негодует от того, что колдунья принуждает ее, пусть не силой, а уговорами и обещаниями, вот так вот раскрываться без остатка перед женщиной, с которой они еще недавно готовы были без раздумья уничтожить друг друга. Но другая — вполне понимает, что жизнь безвозвратно изменилась, и им придется научиться действовать сообща — хотя бы ненадолго. Может, предложенный Ливией способ — не самый худший. Ведь что язык, что пальцы Гитте искусны и умелы, а ее карие глаза умеют не только метать искры, но и обволакивать теплом. Так что раздвигает бедра под прикосновениями чуть шершавых, но притягательно ласковых пальцев Армгард уже повинуясь безусловному желанию, не оставляющему места для сомнений. И только капризный вздох Ливии заставляет их обеих прерваться. Подперев острый подбородок узкой ладонью, она вопросительно смотрит на них, а потом, опустив ресницы, говорит — будто бы немного обиженно: — Это было очень мило. Что, может, обойдетесь и вовсе без моего общества?.. Но по ответным взглядам она должна бы легко прочесть — в ближайшее время этого точно не произойдет.