Ты всегда первый.

Мир родственных душ всегда был тем ещё дерьмом в глазах Бакуго. По крайней мере, тот пытался себя убедить в этом.

***

С Шото они впервые встретились в UA – самой известной Академии Японии, отбор которой Кацуки ждал больше, чем свой день рождения. Несмотря на разные специальности, – архитектор и адвокат, ‐ точек пересечения было куда больше, чем предполагалось. Тут и задрот, с которым Кацуки, не признавая того, дружил с самого детства; и компашка с музыкального факультета, бегающая посмотреть на красивых девочек в галстуках на юриспруденции. Первое полноценное знакомство произошло на спортивном фестивале учебного заведения. Как оказалось, это довольно интересная традиция – совмещать ребят с разных классов в команды и следить, как те будут себя вести. Много пар и дружеских компаний появлялось после такого мероприятия. И Бакуго, поставленный в одну команду с музыкантами и Шото, оказался втянут в эту череду событий. Никто в Академии не понимал, как такая взрывная персона в роде Кацуки Бакуго смогла относительно спокойно общаться с невозмутимым Шото Тодороки. В любом случае, чужие непонятки не меняли сути дела. Будущий адвокат часто заскакивал в аудиторию Кацуки, общался с ним по-дружески, пропускал мимо ушей – или просто умел мысленно фильтровать в правильную речь, – все громкие выражения своего товарища. Всё закрутилось довольно неожиданно. Пьянка в Академии, путь в общежитие в нетрезвом состоянии, момент провала в памяти, пробуждение в одной кровати. И, будь Кацуки менее очарованный Тодороки, он бы набил ему морду и никогда в жизни больше не заговорил, но тот впервые за всю свою жизнь попробовал решить непонимания мирно. И очень пожалел об этом потом. Они начали встречаться. Неофициально, скрытно. По крайней мере, так они сами думали. Компания Бакуго слишком часто говорила ему, что юноша резко изменился. Кацуки отмахивался от их фраз, резко грубил, называя всех идиотами, и продолжал набирать Шото сообщение с договором о свидании в кафе после занятий.

***

— Кацуки, слушай, – Бакуго, мягко поглаживающий волосы своего возлюбленного, неожиданно дёргается, когда тот, кто лежит у него на коленях, начинает разговаривать, – а могу я посмотреть твою метку? Чёртовы символы родственных душ. Кацуки и Шото уже проходили эту стадию. Стадию принятия их несовместимости, но взаимной влюблённости. Бакуго уже множество раз проговаривал, что ему плевать на судьбу, и он сам будет руководить своей жизнью, но с детства увлечённый темой “своего человека в мире” никак не мог успокоиться. Без лишних слов, Кацуки протягивает левую руку со своей меткой ближе к лицу Шото, а тот обхватывает кисть пальцами и нежно гладит надоевший рисунок. — Нет. Никогда не надоест. — Почему? У нас же разные метки, мы не родственные души, тебя это не расстраивает? — Расстраивает, очень. Но твоя такая красивая. Будто символизирует победы и первые места во всём. — Даже в моём сердце. – добавляет Шото, добродушно хихикая. Кацуки на этот внезапный подкат закатывает глаза и отчётливо цыкает, но улыбку сдержать не может. — Глупый ты. — А ты скептик. — Мой скептицизм позволяет нам встречаться. — Тушé.

***

С окончанием Академии жизнь становится чуть сложнее. Совместная квартира, для покупки которой пара начала работать ещё перед последним годом обучения и весь следующий, наконец предстаёт перед их глазами. Помимо этого, как и обещали в UA, их резюме уже были отправлены в несколько компаний, ответ из которой прямо сейчас пришёл Кацуки. — Приняли! С телефоном в руках, Бакуго влетает на кухню, где с инструкцией к плите пытается разобраться Шото. Хотя, уже и не пытается. Победный улыбка Бакуго притягивает внимание сильнее, чем заумные словечки, потому, отложив бумажку куда подальше, Тодороки обнимает и притягивает ближе за талию своего парня. — Меня тоже. — Чего? И ты не говорил? — Ждал, пока тебе придёт ответ. Сходим в ресторан? — На какие это средства? — Осталось чуток, на нормальный ужин хватит. — Тогда я закажу стол завтра. Мягкий поцелуй на столешнице, куда уже усадили Кацуки, венчает их прекрасное настроение. Всё идёт как нельзя хорошо.

***

Вот именно, как нельзя хорошо. Месяц работы. Бакуго мотается между домом и вредными клиентами, попутно получая от начальства за свой острый язык, и уже ненавидит всё происходящее в этой “взрослой жизни”. Прямо сейчас, опаздывая на автобус, ему до тошноты противно от этого дня. Мысль о любимом человеке в доме немного успокаивает пыл. — Шото, я пришёл. — О, проходи. Я приготовил ужин. Кацуки вешает своё осеннее пальто и направляется к кухне. — Ты? Не верю. — Почти что я. Фуюми приглашала на застолье, но наш с тобой график немного не позволяет этому свершиться, потому она просто передала мне еды. — Храни Всевышний твою сестру. Тодороки хихикает на эту фразу от Бакуго, раскладывает их ужин по тарелкам, чувствует взгляд на своей спине. — У меня сегодня такой паршивый день, ты не представляешь. Не хватало ещё дождя вечером и родственной души в автобусе. Шутки про неожиданное появление особенного человека у кого-то из них двоих стали чем-то обыденным, потому Кацуки без проблем выкручивает одну, а вот Шото непонятно морщится. — А ты бы не хотел её встретить? — Чё? Конечно же нет. У меня есть ты, зачем мне какой-то “особенный” человек. — Я тоже нет. Ты ведь первый в моём сердце. Бакуго довольно улыбается, отводя взгляд на еду. А стоило бы смотреть в глаза Шото.

***

— Кацуки, тут такое дело! — Дело подождёт. Ты только пришёл с работы, а на улице ливень, быстрее пойдём греться. Простудишься ещё, а мне лечить тебя, дурака такого. — Нет, погоди! Непонимающий происходящего Бакуго останавливается на месте, отпускает запястье Шото – которое тот и сам активно вырывал, – и скрещивает руки на груди. — Что такого у тебя произошло, раз ты с порога противишься? Родственную душу встретил? — Да! Ухмылка Бакуго сходит на нет, когда на его простую шутку дают подобный ответ. Хотелось встряхнуть за плечи, заглянуть в глаза и яростно узнать, что Тодороки просто глупо пошутил; узнать, что Бакуго всё ещё первый в его сердце. Но этот влюблённый взгляд, направленный на запястье и глупая смущённая улыбка говорят, что желаемого Кацуки никогда больше не получит. В горле ком, в груди неожиданная тяжесть, а разговаривать с таким родным предателем совершенно не хочется. — Кацуки.. — Проваливай. Куда угодно. К ней, или ему, к тупице Деку или даже в отцовский дом, просто свали с глаз моих. — Но, Кацуки.. — Я сказал свали, Тодороки Шото! Голос неожиданно повышается, руки прилегают к бокам и сжаты в плотные кулаки, а на глазах виднеются капли слёз. Без дополнительных реплик, Бакуго разворачивается и уходит на кухню. Одинокий и мокрый до нитки Тодороки остаётся стоять в коридоре и смотреть туда, где только что хлопнула дверь и послышались звуки разбитой посуды. Шото никогда полноценно не верил в их отношения. Часто обсуждал с Кацуки тему меток и судьбы, потому что пытался выяснить его мнение по этому вопросу, старался подготовить почву для фразы в роде “Я люблю тебя, но в человеке, предначертанном мне судьбой, вижу бóльшую опору”. Кацуки вложил душу в их отношения, ненавидел разговоры Шото о этой придуманный судьбой вечной любовью и думал, что дал возлюбленному всё, чего тот желал и в чём нуждался.

***

Мир родственных душ всегда был тем ещё дерьмом в глазах Бакуго. И больше ему не нужно себя убеждать.