Fly to where the Raven flies

      Удар, сильный и мощный.       Ещё один.       И ещё.       Каждый полностью выбивает из его лёгких весь воздух.       Покрывает многочисленными трещинами крепкие, но недостаточно для такой силы, пластины его пластрона.       И ломает его рёбра на мелкие осколки, тут же впивающиеся в его плоть.       Но вскоре это прекратилось. Вспышки утихли, оставив за собой в его теле лишь непрекращающиеся гул и вибрацию.       Оставив в его сознании лишь холодную пустоту, бесплотную и такую же бескрайнюю, как и Тюремное Измерение, в котором он находился.       Его заволочённые туманом глаза были приоткрыты, и было видно, что удерживать их так ему нелегко. Но он всё же не сомкнул своих тяжёлых век, и сфокусировал, хоть и с трудом, свой мутный, расплывающийся взор на своей семье.       Запечатлённой на фотографии в его ладони.       Счастливой и улыбающейся, будто бы ничего и не случилось.       И губы его сами, против его воли, растянулись будто в ответной улыбке.       Слабой, обессиленной.       Но, несмотря ни на что, всё равно такой тёплой и полной любви...       – Сотри эту ухмылку со своего лица!!       Миг – и боль снова вспыхнула ярким белым светом.       Ослепляя им взор.       И в миг объяла своим пламенем всё тело.       Словно бы пытаясь сжечь в своём огне и плоть его, и разум...       Холод страха замораживал собою его сердце, медленно, но верно, покрывая его тонкой корочкой льда.       Лео осторожно, будто неуверенно, потянул дверь за ручку на себя, приоткрывая её до необходимой для того, чтобы спокойно пройти, щели. И, оглянувшись напоследок по сторонам с какой-то тревогой во взгляде, он юркнул внутрь в комнату. Хотел так же тихо, как и открыл, закрыть дверь обратно, чтобы лишним скрипом не будить так владельца этой комнаты, пугая этим его...       Но дверь решила по-другому.       – А?! – тут же подскочил со своего места Раф. – Что? Лео? Что-то случилось?       – Да ннет, ничего... – казалось, что Лео было неловко, и что он стеснялся тех слов, которые хотел сказать. – Просто... мне страшный сон приснился, боюсь оставаться теперь один у себя... Могу я у тебя сегодня поспать?..       В ответ на это во взгляде Рафа блеснуло сочувствие. И, мягко улыбнувшись, он откинул одеяло в сторону и подвинулся, приглашая Лео к себе.       – Спасибо, – улыбнулся Лео, забираясь в кровать и устраиваясь в ней поудобнее на своём освобождённом для него специально месте.       – Не за что, – укрывая их обоих, ответил Раф, и накрыл Лео поверх одеяла своей рукой, как бы несильно обнимая его и закрывая собою от внешнего мира.       Даруя этим Лео тепло, покой, и необъятное умиротворяющее чувство безопасности...       Слёзы ручьём потекли по его щекам, вниз, к подбородку, и, отрываясь от него, тускло сверкающими в неярком свете этого мира каплями стали тянуться за ним слабо блестящим следом. Он прижал крепче к своей разбитой груди фотографию, как что-то ценное, важное,       дорогое.       Болело всё тело, но сильнее всего болел панцирь. Нестерпимо пульсировал: кажется, он треснул, не выдержав такого удара.       Больно.       Но душе было больнее, чем всему остальному...              Он чувствовал каждый удар своего быстро бьющегося в его грудной клетке сердца.       Слышал этот бешеный пульс, отдававшийся барабанной дробью в ушах.       И ощущал, как внутри него полыхает пожар.       Как он весь горит, подобно раскалённой печке.       И своим варившимся в его черепной коробке, как в котле, мозгом он едва фиксировал слабый жёлтый свет настольной лампы сбоку и знакомый любимый силуэт, сидевший рядом с ним.       Раздавшееся вдруг пиликанье заставило его внутренне вздрогнуть. Силуэт, видимо, успевший задремать за это время, тоже дёрнулся от неожиданности, чуть не свалившись с края кровати, на котором сидел. Обернулся, и, вынув из подмышки Лео градусник, щурясь, всмотрелся в цифры.       – Тридцать семь и восемь, – озвучил вслух Донни; его обычно гладкий, как металл, голос от недосыпа приобрёл хриплые нотки. Но, возможно, и от слишком близкого контакта с больным... – Как же ты так умудрился? – он повернулся к Лео, и взгляд его был полон боли.       Будто бы это он сейчас, а не его доставучий младший брат, жарился, как на костре, и задыхался от недостатка кислорода.       – Не знаю... – с одышкой, еле слышным шёпотом, ответил Лео, едва приоткрыв глаза до узкой щёлки.       Донни вздохнул, и, вытянувшись, почти лёгши на кровать, приобнял Лео, коснувшись его раскалённого лба своим, холодным по сравнению с его.       – Вот фиг ты теперь у меня мороженое жрать будешь, – прошептал Донни. – До самого лета закодирую морозилку. И замок ещё сверху повешаю на дверцу, чтобы уж точно открыть не смог.       – Ну, Донни!.. – протянул обиженно, насколько хватило сил, Лео. – Ну не надо!..       – Надо, Лео, – возразил Донни, – надо, судя по всему.       – Ну хочешь, я тебя целый месяц бесить не буду?!.. – торговец на рынке, не иначе. – Всё, что угодно, сделаю, хочешь?!..       – Тшшш, успокойся, – Донни погладил нежно Лео по голове. – Никуда я не дену от тебя твоё мороженое – оно будет ждать тебя выздоровевшим на том же самом месте, где ты его в прошлый раз и оставил. Но заметь – выздоровевшим! А для этого тебе нужен отдых.       – Ну... Ладно, – будто бы нехотя, согласился Лео.       – Я послежу за твоим состоянием, – мягко улыбнулся Донни. – А ты – спи.       Несмотря на почти полное отсутствие сил, Лео слабо, но улыбнулся в ответ тоже.       И задремал в жаре своего тела, убаюкиваемый поглаживаниями холодных пальцев по своей руке и тихим, серебряным пением его любимой колыбельной...       Ведь он уже больше никогда к ним не сможет не вернуться, как бы он этого ни хотел...              – Хэй, – Лео, присев на корточки, коснулся плеча Майки, – всё в порядке?       – У меня ничего не получается!.. – зарыдал ещё пуще прежнего Майки, сильнее утыкаясь лицом в свои колени. – Я никогда не стану поваром!!..       И, судя по запаху гари, на который Лео и пришёл на кухню, слова Майки были вполне обоснованы.       – Это которая попытка уже такая? – задал вопрос Лео.       – Первая!.. – был ему ответ.       – И ты ожидаешь, что у тебя с первого раза всё получится?! – удивился Лео. – Ни у кого ничего с первого раза не получается. Даже у меня – как ты помнишь, я после первой попытки сделать сразу сальто на скейте ещё долго потом ходил со звездою во лбу...       Майки захихикал сквозь ещё не успокоившийся плач. Лео улыбнулся: его шутки оказывают благоприятное воздействие.       – Тренируйся – мой тебе совет, – сказал Лео, – верь в себя – и у тебя всё получится.       – П-правда? – Майки поднял на него свои глаза, блестевшие яркими звёздами от слёз.       – Конечно, – ответил Лео. – Я же в тебя верю – и ты верь в себя.       – Спасибо тебе, Лео!! – и не успел он опомниться, как был заключён в удушающие своей силой объятия. – Я тебя так люблю!!       – Я тебя тоже, – улыбнулся Лео, и обхватил в ответ руками своего младшего брата.       Как и тогда, в тот день, Лео снова улыбнулся, ещё крепче прижав к груди фотографию, и слёзы его с утроенной силой полились из его глаз.       Ведь всё, что ему и осталось от его родных, в итоге, – это лишь эта фотография и память.       И ничего боле...       Он знал, на что он идёт. Он понимал, что, сделав это, он никогда больше не услышит вживую их голоса.       Не почувствует их касания к нему, и не сможет крепко обнять их, выражая этим свою необъятную к ним всем любовь.       Потому что он никогда теперь отсюда не выберется.       И это он тоже понимал...       Казалось, его сердце рвалось на части. На лоскутки. Истекало кровью, обвисая бордовыми лохмотьями.       И болело, болело, болело.       Ныло, противно и сильно, отдавая в руку, лопатку, и челюсть.       Но он, как не замечая этого, всё продолжал улыбаться, сквозь нескончаемую пелену слёз, смотря неотрывно на уже слегка помявшуюся за это время фотографию...       И дыхание его становилось всё слабее...       Слабее...       И слабее...       Картинка перед его глазами начала окаймляться чёрной, как бездна, виньеткой, постепенно утягивающей всё вокруг в свою ненасытную глубину...       Вдох...       Выдох...       Вдох...       ...и выдох...       Последний...       Полностью опустошивший собою его лёгкие.       И выпустивший наружу его душу, навек этим освободив её от оков тела.       Измученного.       Избитого.       И разбитого на не подлежащие боле починке осколки...       ...       ...       ...       ...       ...       ...       ...       ...