Цветы на твоей могиле были…

— Ладони совсем высохли. Пальцы мнут плотную бумагу по линиям, которые видит только она сама. Дожидаясь ответа от главы комиссии, приходится занять себя хоть какой-то работой. Юйкун задумчиво мычит что-то в ответ, но взгляд от отчёта не отрывает. Тинъюнь, кажется, ценит свою внешность ничуть не меньше, чем драгоценные товары, которые разыскивает в разных уголках вселенной для магазинов и торговцев. Это и не удивительно: когда общаешься с людьми каждый день, имеет смысл выглядеть хорошо и располагать к себе. Она трёт подушечки пальцев друг о друга и берёт флакон, который сама поставила здесь ещё утром, с края стола — её, Юйкун, стола. Старомодная бутылочка из гранёного стекла откупоривается с тихим звоном стеклянной пробки; она медленно, с любовью и заботой втирает в нежную кожу рук масло. Вблизи оно ощутимо пахнет цветами. — Розы? — не поднимая глаз, Юйкун медленно переворачивает страницу отчёта. На задворках сознания всплывает мысль: удивительно хорошо сочетаются шелест бумаги и запах цветов. Хранить документы в письменном виде — старомодная привычка, которой, кажется, почти нет места в этом мире, выстроенном на стыке технологий и магии, но бумаге она доверяет куда больше, чем набору данных, который можно заменить в любой удобный момент так, чтобы никто ничего не заметил. С бумагой так не выйдет. Смех Тинъюнь подобен звону хрустального колокольчика — нежный и лёгкий, он разбивает тишину в кабинете. — Топологические лилии. Розы — слишком тяжёлый аромат для молодой девушки. В возникшей тишине кажется, будто она чего-то не договаривает; будто вот-вот продолжит: «а потому больше подойдёт Вам, госпожа Юйкун», и перезвон колокольчика снова сорвётся с её уст. Но она ничего более не говорит, и чувство незавершённости неуютно покалывает сознание. Бумажный журавлик, сложенный из красной бумаги в мелкий золотой узор, имитирующий волны, опускается по правую руку от Юйкун, наконец-то отвлекая внимание. Соединив ладони вместе, Тинъюнь кланяется. — Если моя помощь более не требуется, могу ли я идти? — Конечно, — Юйкун улыбается едва уловимо, смягчившись. — Береги себя. — Вы тоже. Пожалуйста, не задерживайтесь сегодня. — Я постараюсь. Тишина дробится в осколки каждым стуком её каблуков по камню пола. Юйкун задумчиво рассматривает бумажного журавлика несколько мгновений, затем возвращается к работе. Тонкий запах лилий, заполнивший кабинет комиссии, кружит ей голову.

***

Новость о её гибели выбивает почву из-под ног. В груди словно образуется пропасть бесконечной глубины, и вера в реальность происходящего утекает из тела через неё. Юйкун так отчаянно хочется верить в то, что это злая шутка иноземцев, но Вельт смотрит с нескрываемой горечью. Никто не смотрит так, когда шутит. Значит, это не ложь. — Поняла, — собственный голос хрипит из-за пересохшего горла и кажется чужим. Короткие, сухие, вытренированные в комиссии по полётам формулировки возвращаются в её речь сами по себе, будто кто-то другой перехватывает руль управления телом. — Мы проведём обряд прощания по нашим традициям. В глазах юных чужеземок перед ней сквозь боль и неловкость проблёскивают искры любопытства, и Юйкун сама рассказывает им о традиции того, что у людей называется «похоронами». Потому что рассказ и ответ на так и не прозвучавший вопрос — это то, что сделала бы Тинъюнь. Ей нечего положить на борт ялика, кроме печати посланника. Это кажется стыдным и неправильным, и Юйкун с силой прикусывает щеку изнутри. Злость на себя смешивается с сожалением об упущенном времени, потраченном на работу, растекается по венам, обжигает сердце и мозг. Ей хочется вернуться в прошлое, повернуть время вспять и оторвать взгляд от бумаг, чтобы уловить нежную улыбку и хитрый прищур, а не вид удаляющейся спины. Ей хочется обвинять себя, потому что снова — снова, снова, снова, опять — её близкая гибнет, а она не может взять себя в руки и предотвратить это вовремя. Жизнь не учит её ничему — а, может, она просто не умеет выносить уроки, даже если они повторяются. Из размышлений её выдёргивает оклик иномирок. У них тонкие, поджатые губы, опущенный под ноги взгляд, виноватые голоса. Юйкун вспоминает, что и с ними она обошлась неоправданно грубо в первые же часы прибытия. Они протягивают последний подарок от Тинъюнь, и при виде лука в их руках её сознание прошивает насквозь злая, жгучая, мелочная мысль. Почему Тинъюнь, а не они? Ей видится в этом посмертный упрёк. Тревоги и воспоминания, которые она и без того несла на себе как тяжёлый крест, придавливают её к земле. Это поражение — и проигрывает она сама себе. Но виду подавать нельзя, и Юйкун только улыбается горько и слабо, принимая подарок.

***

Бумага шуршит от прикосновений пальцев. Звук не похож на родной и привычный, как и прикосновения Яньмина к бумаге не напоминают прикосновения Тинъюнь. В его взгляде — неприкрытое и честное сожаление, и его искренность ранит не хуже ножа. Юйкун складывает печать к остальным прощальным подаркам, и каждый из них служит для неё немым укором и напоминанием о том, что её сконцентрированность на себе и работе вырвала Тинъюнь из жизни многих долгоживущих. Юйкун закрывает глаза и делает глубокий вдох. Ялик отчаливает к далёкому небосводу, разрывая тонкую границу между мнимым небосводом над Сяньчжоу и галактикой. Ялик уносит подарки, слова соболезнований и горечь воспоминаний. Юйкун обещает себе — во второй раз в жизни — начать жить. Она делает глубокий вдох и застывает на месте, удивлённо распахнув глаза. В порыве ветра ей чудится тонкий цветочный запах. И в этот раз она точно распознаёт топологические лилии.