Пятнадцать из ста

У лечащего врача глаза довольно холодные и жесткие. Словно стена титанового равнодушья, попробуй докричаться через нее - скорее сорвешь связки в глотке, чем ты будешь услышанным. Читает будничным тоном с моей медицинской карточки страшное заключение, – смертельный диагноз, – с такой рутинностью, будто читает очередную утреннюю газету, а не бумажку, которая изменила мою жизнь к чертям собачьим. Весь он, выглаженный и отлично входящий в интерьер волнами излучал безразличие, с выражением лица которым обычно успокаивают в истеричном припадке родственников пострадавших жертв. Голос предательски дрогнет, срывается в сиплый шепот, когда я пытаюсь переварить услышанное: — Прошу прощения, я, должно быть, неправильно понял... — Нет, мистер Уотсон, вы все правильно поняли, – перебивает меня мужчина, и с раздраженным вздохом опускает на колени карточку. По телу идут мерзкие мурашки, пробираются под ребра в самое сердце, и заставляют обхватить себя руками в успокаивающем жесте, кусаю губы, мотаю головой, отказываясь верить в сказанное. Десятки тысяч страдают от болей в голове, и никогда не приводило к чему-то серьезному! Десятки! Так, черт возьми, почему именно я?!.. Доктор смотрит пустым взглядом через мое плечо, в настежь открытое окно, будто меня тут и нет, нету и моей отвратительной опухоли. Нет моей внутренней истерики и нет слез, после которых на лице остаются солоноватые высохшие ниточки. И говорит. Говорит о том что я умираю, что мое тело без внешних изменений медленно, но верно умирает изнутри, что вскоре привычная жизнь кардинально измениться. Говорит о шансах, критически маленьких шансах на спасение, похожий шанс на золотой билет Вилли Вонки, на выздоровление и нормальную жизнь. Меня трясет в нервном тике, слова неприятными фибрами проходят сквозь мое дрянное тело словно мука через решето, и меня мутит. К горлу подступает неприятный, склизкий тугой ком, а от монотонного сухого голоса хочется кричать и рвать волосы на голове в приступе глубокой истерики. Руки охватывает болезненный тремор, голос ломается, словно я молчал всю свою жизнь, и только сейчас опробовал свой голос на вкус, довожу фразу до конца. — Это... Это лечится? Вы говорили о шансах в такой ситуации... – говорю будто не я, а голос, голос жалкий и напоминает больше скулеж брошенного щенка на холодную улицу, и мучительный стыд горьким теплом расплывается по всему холодному нутру. Доктор молчит. Доктор молчит, прикрыв глаза, словно игнорирует назойливого ребенка, постукивая пальцами по-желтоватому пластмассу обложки чертовой карты. А мне ведь всего тридцать пять. Тридцать пять. В таком возрасте умирать в разы страшнее. И страшнее всего, что мой грёбаный врач оказывается на пять лет младше меня. Не издевательство ли? Док размыкает губы, и я ловлю себя на том, что с ненавистью рассматриваю бледное лицо, с ненавистью мечтаю вмазать по худым скулам и ровному носу, когда Док озвучивает шансы. Озвучивает шансы, и забивает ужасно тяжелым молотом гвозди в крышку гроба, отрезая окончательно от линии реальности и жизни. — Джон, на такой стадии химиотерапия помогает пятнадцати из ста. Взгляд у него тяжелый. С изумлением замечаю что глаза не черные, как смола, а ясные голубые, такие прохладные, словно лёгкие заморозки на оконной раме, и кажется, что я тону с головой в холодном горном ручье, когда случайно ловлю взгляд, и тут же позорно отвожу его в сторону. Я никогда не был победителем. Док говорит еще о чем-то, но я уже не слышу. Меня накрывает теплым меховым одеялом откат, и я не помню, как вышел из кабинета. Возвращаюсь в реальность где-то под лестницей, дрожа размазываю слезы по лицу и тихо скулю. Нет, я никогда не был победителем. *** В моей палате два ряда кроватей. Напротив, за голубой застиранной ширмой лежит тощая девчушка, цветом волос напоминая полевую мышь. Младше меня на десяток лет, подумать только, совсем еще ребенок, а уже глотает таблетки и умирает мучительной смертью. Дальше лежит уже почти лысый парень, ночью кашляет настолько болезненно, что на утро на белой простыне остаются бурые тусклые пятна у подушки. Пару раз пытаюсь заговорить с ним, но он молчит, лишь косо смотрит и корчит злую рожу. Просыпаюсь очередную ночь в кошмаре, и под мои нервные рваные вздохи Джеймс грозится перерезать мне глотку раньше, чем я сдохну от опухоли. Я не злюсь, меня не пугают его угрозы, я знаю что здесь сдают нервы у всех, поэтому когда он рано утром забирается ко мне на койку, трясется в лихорадке и клянётся не то мне, не то себе, что если он умудрится выжить, то обязательно бросит курить. В утешении глажу по голове, прижимаю ближе к своему холодному телу, сжимаю его дрожащие руки. Отпускаю только утром, когда молчаливые медсестры уводят Мориарти готовится к операции. И я искренне надеюсь, что он сдержит обещание. Я тут вторую неделю. У таблеток пропадает вкус, все они становятся горькими и безвкусными, раз за разом раздирают горло, когда молчаливые медсестры выдают по новой горсти разноцветных таблеток. Интересно, зачем производители делают их настолько непозволительно яркими, когда они так быстро выцветают, и теряют какую либо ценность? А еще, кажется, я только начинаю понимать, что обречен. Первое оцепенение сходит, и я уже не просыпаюсь в ужасе, в попытках вспомнить где я нахожусь. Еще вчера я с привкусом странной свободы приехал с кипой других пассажиров в Лондон, где меня встречала сестра, строил планы на гражданскую жизнь, а сегодня вновь разразилась с новой силой новая война, только уже личная, моя, не выжженная Афганским солнцем. Я тут две недели. А операция — только через месяц. Мой сон удивительно быстро пришел в норму, и если не считать кошмары, то сплю я вполне хорошо. Часто мне снятся солнечные поля и парки, снятся бурные реки и шумная листва. А когда просыпаюсь снова в холодной палате с другими прокаженными, хочется выть от досады. Удивительно, как хочется жить, когда мир тает ледышкой в теплых руках. Пытаюсь узнать про Дока. Медсестра с серым лицом и пышной копной светлых волос раз за разом повторяет что человек занят, и не может прибегать на зов каждого больного. Я понимаю. И жду. Вижу пару раз издалека его в конце длинного коридора, когда он курит у большого открытого окна. Солнечный свет будто создан для него, в оконном проеме он словно древнегреческий бог. Иногда задумываюсь, что это все напоминает мне свет в конце туннеля, и боюсь признаться, что за таким светом пошел бы без раздумий. А после сталкиваюсь с ним неожиданно рядом с кабинетом. Лавирует сквозь толпу словно разъярённая фурия, концы халата облизывают икры где-то позади, и смотрит он прямо, строго, мол не отойдешь – собьют насмерть. Сперва не замечаю его, веки болезненно слипаются, бреду где-то под стенкой, как на меня, или я на него, случайно врезаемся друг в друга. Утыкаюсь в теплый ворот халата, инстинктивно хватаю за лацканы и стараюсь не повиснуть полностью на хмуром Доке. Прошу прощения, отхожу на шаг, и пытаюсь уловить оставшийся шлейф запаха, смешанный с ароматом сырости и медикаментов. Кажется, что пахнет дождем, или домашней выпечкой, но кажется это лишь больной бред. Пытаюсь сказать: — Постойте! – и лишь на миг замечаю как Док бросает на меня усталый взгляд, фыркает и бредет дальше. Остаюсь ошарашенно стоять под стеной дальше, не в силах даже выкрикнуть злое: «Засранец», только мучительно долго восстанавливаю дыхание, и думаю, как я его ненавижу. *** Соседи по палате мелькают перед глазами словно через стеклянное окошко калейдоскопа. Иногда различаю людей по голосу, который чаще всего больно ломается при разговоре, иногда по глазам. Тут они у всех разные, без спора, но в большинстве из них настолько явно видна усталость и некоторое смирение, что сердце в который раз пронизывает тонкая игла. Страха? Нет, скорее отказ верить в происходящее. Со временем я стал замечать, что медленно, но верно начинаю терять волосы. Просыпаешься утром, а на белоснежной хрустящей подушке остаётся все больше прядей волос, разве что кто-то ночью с упоением вырывает у меня их из головы. Но все же первыми я теряю брови. Иногда стою перед умывальником, всматриваюсь в мыльное от горячего пара зеркало, и размышляю, в кого же я превратился. Худой, со впалыми щеками, и огромными синяками под глазами. Вылитый мертвец, впору Голливуду набирать актеров на такие роли не между собой, а вытаскивать вот таких, как я и мне подобных из больниц, да кидать на съёмочные площадки. Все равно отыграть материал человек успеет, а к выплате за свою работу не доживёт... Что-то сильно изменилось за все то время, что мы провели с Доком. Приходя на очередное контрольное обследование, Док смотрит на меня так, словно хочет препарировать до моей души, скрытой за слоями мяса и костей. И тогда мы заводим наш первый нормальный диалог. О, куда делась вся моя неприязнь и ненависть? Стоит открыть этому человеку рот, и я понимаю что умнее и загадочнее я ещё никого не встречал. Не встречал человека, который творит своими руками буквальную медицинскую революцию на моих глазах в своей области, и в то же время абсолютно не разбирается в нашей солнечной системе, и понятия не имеет, кто сейчас правит нашей страной. И я, как любой уважающий себя гордый инженер-конструктор вещал ему про кинематические схемы, которые успел составить до того, как отправился на войну. А потом неловко молчу, разглядываю бейджик на мятом халате, читаю раз за разом это странное «Шерлок Холмс», и Док молчит вместе со мной; вновь расслабляясь, напрочь забываю про время, соскакиваю с темы на тему, говорю о том, какие яркие эмоции вызывали у меня первые снятия эскизов деталей с натуры, и как я нечаянно запорол детализацию, чуть было не пустив в оборот бракованную деталь. Заразный смех Дока вызывает у меня мурашки и ужасно искреннюю улыбку, которая греет меня даже глубоко за полночь, когда вместо прохладных жёлтых юрких солнечных лучиков на смену приходят обжигающе холодные стальные лучи Луны. А после я морально ломаюсь. Когда умирает Джеймс, а я знаю, что он умер, ибо медсестры небрежно сгребают все его барахло с прикроватной тумбочки у меня на глазах, меня словно бьёт в самые глубины сознания, и я захлёбываюсь, задыхаюсь в собственных и в чужих эмоциях. Как сумасшедший сижу весь день и глажу уже холодную подушку, и мне так одиноко, ибо кажется что весь мир настроился против меня. Ночью не выдерживаю, сбегаю ванную, где меня выворачивает в белоснежный умывальник, где из зеркала смотрит страшный обрубок, мало похожий на живого нормального человека. В собственных соплях и рвотной массе провожу дрожащей рукой по коже, нет, нет, не может быть, это ведь не я! Меня колотит, я не в силах сдержать на губах болезненный вой скатываюсь на холодный кафель вниз, где меня и находит Док. Дока, кажется, тоже нехило трясет, жмется ко мне и что-то быстро бессвязно шепчет, тычется сухими губами в мои, как слепой котенок в поисках молока, а я говорю ему, не надо, я же грязный, я же больной, ну куда тебе в меня влюбляться. Прижимаешь мой лоб к своему халату, жмешь, не отпускаешь, говоришь, мол, плачь, тебе полегчает. И я действительно плачу, вначале не могу переступить через себя, а потом когда на мою спину утешающе опускаются твои ладони, меня вновь раздирает изнутри, словно ломают не что-то физическое, а меня, меня самого. Теряюсь в пространстве и ощущениях, и прихожу назад в себя когда понимаю, что уже сам хриплю, в очередной раз сорвав голос, а тонко воет мне на ухо Док. Так мы и встретили наш первый рассвет. *** Теперь каждый вечер ко мне приходит Док. Уставший, с отвратительным настроением, но приходит, и ворчит что-то мне на ухо, пока я читаю ему книгу, переданную сюда заботливой сестричкой. Теперь уже я жмусь к нему, к тёплому боку, когда Док нервно теребит краем ногтя никотиновый пластырь на руке, когда он выдает мне в руки очередную порцию препаратов. И хотя все вроде налаживается, на душе неспокойно. Я устаю. Устаю бороться за свою жизнь, устаю ломать зубы об железный кусок своего солнечного места, и в один вечер решительно стучусь в дубовую дверь. Док поднимает нечитаемый взгляд с очередных документов, смотрит так, словно не понимает кто и стоит перед ним. — Шерлок... – голос запинается на твоём имени, Док, знаю, что воспримешь негативно. – Шерлок, я, знаешь, обдумал все... Ну, знаешь. Я хочу завершить лечение на этом моменте, и спокойно умереть. Кривишь губы, тяжело вздыхаешь, и, подхватывая со стола бумаги, подходишь ко мне. — Вы критический идиот, Джон. Легко щелкаешь меня пальцами по носу, а после трясешь перед глазами бумажками. — Твое состояние стабилизируется. Если операция пройдет успешно, после удаления опухоли ты будешь жить. И ты будешь жить, Уотсон. Ты должен наделать ещё кучу деталей для своих чертовых кораблей, чтобы они отправились покорять дальний космос. Что сказать? Я в глубоком ауте. Серьезно? Шепчу одними губами, склоняюсь над моими показателями и позволяю себе скупо пустить две слезы. Ты, Док, мой гений, и похоже, Ангел-хранитель в одном флаконе. Ведь все получилось именно так, как ты и сказал. Уже через полгода после выписки у меня вновь появились нормальные человеческие брови, стала появляться щетина, а ещё через несколько месяцев на голове стали отрастать мои волосы. И всё-таки знаешь, я ведь сильно заблуждался. Где-то в жизни я стал победителем, выиграв в главном призе тебя, Доктор Шерлок.