Жжёный сахар

Кожа Суа — белее кубиков сахара, что в Саду Анакт давали только по праздникам, волосы — мягче полотенец и постели номера, где их вместе поселили перед новым сезоном, ее губы — врата рая с клубничным привкусом, обещающие вознесение. Хёна совсем на нее не похожа. Ведь ее смуглая кожа не прячет ни татуировок, ни шрамов под белой пудрой, волосы от ветра спутались в ведьмино гнездо, старшую наставницу в Саду Анакт хватил бы удар, увидь она бывшую воспитанницу, а сухие губы Хёны — со вкусом песка и жженого сахара, — если и обещают что-то, то падение в преисподнюю. Песок преследует их везде, куда бы они не направились. Иногда песок из-под колес мотоцикла попадает Мизи в глаза, и все решают, что она опять плачет. Тогда Хёна вместо того, чтобы притормозить, сильнее дает газу, отчего Мизи громко визжит и еще крепче вцепляется ей в талию. Длинные волосы образуют вокруг них розовое с синим гало. В такие моменты Мизи начинает сомневаться — может быть, они умерли? Или Хёна правда хочет, чтобы они убились?! В Саду Анакт божественный нежный голос Суа стал спасением, резкий, с хрипотцой голос Хёны — наказание. Таким ругаться, приказывать, но не петь. Когда Мизи вместе с Суа пели, то постигали гармонию, несуществующий дуэт Мизи и Хёны невозможно слушать без слез — слишком уж они разные. Мизи смутно помнит кого-то, похожего на Хёну в Садах Анакт, но воспоминания безмолвны. Хёну ведь не могли принять туда с настолько ужасным голосом? Неужели воспитатели ничему ее не выучили и, чтобы избежать позора, ее выгнали раньше, чем начались кастинги на шоу? Спрашивать прямо — самоубийство. Правый хук у Хёны прекрасно поставлен, и хотя они напарницы, Мизи не дура, чтобы зря рисковать. Одна Мизи уже умерла на сцене вместе с Суа, ей не хочется умирать второй раз. Это не вопрос доверия. Заговаривать о Садах Анакт при Хёне — страшное оскорбление. Кроме Мизи никто среди повстанцев не любит о них вспоминать. Глупее только опять ляпнуть, что «не все сегейн — жестокие чудовища». Они человеческое сопротивление, хорошие сегейн бывают либо запертыми в клетку на потеху толпе, либо мертвыми. Предпочтительно разрубленными на части. Сваренными заживо в кипятке — ее соратникам чуждо милосердие. Однажды Хёна тащит ее в караоке, где напивается, отбирает у предыдущего владельца микрофон и принимается петь. Нарочно попадая иногда мимо нот, чтобы Мизи хмурилась в ответ на ее ошибки. Чтобы Мизи давилась ядовитым «ты не прошла бы даже отборы» и не могла его выплюнуть. Чтобы ночью Хёна сцеловывала невысказанное с ее губ и зло шептала: «Давай, детка, скажи, что хочешь обратно. Скажи, что меня ненавидишь». Хёна и ее резкие слова, Хёна и ее непрошенные поцелуи, Хёна и ее бесцеремонные пальцы. Хёна, как и Лука, не привыкла к тому, чтобы кто-то остался к ней равнодушен. Она побеждает там, где по умолчанию нельзя выиграть. Рушит красивую турнирную табличку на мерцающих экранах подписью «пропала без вести». Чем больше времени проходит с момента ее пропажи, тем реже Мизи узнают. Тем чаще говорят «да нет, эта особь совсем не похожа и не такая юная, где были твои пять глаз?» и вместо того, чтобы считать добычей, проходят мимо. Легко отбирать чужих детей, можно поймать сбежавшего питомца, но на вооруженных дикарей сегейн редко охотятся. Под толстыми шкурами и сотней зубов они осторожны. В Саду Анакт дети верили, что воздух снаружи отравлен, что сегейн защищали их. Что ж, под влиянием Хёны Мизи превратилась в дерзкую опасную чужеземку. Еще до того, как отрезала себе волосы. Только Хёна еще опаснее, чем сегейн: она всегда идет до конца, никогда не теряет интерес. От ее напора нет спасения. От ее жарких поцелуев — противоядия. От нее не дождаться ни снисхождения, ни жалости. Рано или поздно Хёна получает то, чего хочет. Там, где Суа замирала, смущенная легким касанием языка между ног и причитала «это неправильно, мы не должны, Мизи, давай лучше в другой раз, после турнира…», Хёна смеется и горячо шепчет: «Детка, ты космос. Сделай так еще раз? Тебе ведь и самой давно хочется». Мизи давно хочется, чтобы та заткнулась — если не в реальности, то внутри ее головы. Она готова приложить усилия! Поставить точку. Откинувшаяся на подушки Хёна игриво поводит смуглым плечом. Шрам крест-накрест напоминает первую букву ее имени. Она пытается закинуть на Мизи правую ногу, то та ее с негодованием сбрасывает. Еще чего удумала, бесстыдница! Хёна живет с верой, что адское пламя поглотит их, если они остановятся, и ее безумие заразительно. Ее безумие, ее смех, ее отдававшие жжёным сахаром поцелуи. Ее хриплые стоны, ее смуглые бедра, ее спутанные признания. Ее уверенность, что весь мир ей должен. Ее умение превратить постель в пространство безвременья, где нет ни прошлого, ни настоящего. Только секс. Когда Хёна собирает в хвост волосы и наконец опрокидывает Мизи на постель, то ничего не спрашивает. В желании впечатлить, превзойти, привыкшая к конкуренции Мизи выбилась из сил. Это не предательство, не поражение, это капитуляция. Пальцы Хёны внутри не ощущаются грубыми. Мизи скулит, кусая губы, поджимает бедра, ногтями царапает смуглое плечо. Хёна хороша во всем, за что берется. Удовольствие, как песок, режет глаза. Мизи не знает, что могло выйти у них с Суа, но уверена, что это было бы по-другому.. Суа – светлая любовь всей ее жизни, Хёна — нагло влезшая в ее жизнь сообщница. Незнакомка. Это нечестно, что с ней настолько весело кувыркаться в постели. Нечестно по отношению к самой Мизи. Хёна смеется и спрашивает: — Еще? Детка, с тобой всегда мало. Суа она боялась первой взять за руку, с Хёной Мизи столь легка и бесстыдна, что не узнает себя. Она перестает прикрываться, выходя из душа. Она больше не стесняется того единственного шрама, что достался ей из Садов Анакт, потому что Хёне нет до него дела. Ей неинтересна предыстория. У самой Хёны шрамов гораздо больше, и ни про один из них она ей не рассказывает. Они просто есть — их можно поцеловать, если захочешь. — Мне неинтересно, — однажды обрывает Хёна ее попытку рассказать о той, чье имя мертвым грузом лежит внутри. — Я ничего не желаю о ней знать. — Боишься, что я начну сравнивать? — Мизи добавляет немного яда. — Сравнение явно не в твою пользу. Суа была скромной и нежной девушкой. — Я не ревную к мертвым, — хмыкает Хёна. — И тебе не советую. — Говорят, Лука жив. На прошлой неделе он не сходил с экранов. — Лука? — переспрашивает Хёна с таким видом, будто впервые о нем слышит. Будто сама не отмывала пальцы Мизи от его крови. Не слышала все те проклятия, что Мизи ему посылала. Будто не дружила с Лукой в Садах Анакт до того, как он убил ее брата-близнеца. Эту деталь Мизи узнала от других в качестве предупреждения. — Какой Лука? — Лука, холодный красавчик, звезда шоу талантов Alien stage? — Детка, ты помнишь его имя? — спрашивает Хёна. Когда Мизи прищуривается, то наконец видит ее ярость. От злости Хёна всегда забывает фальшивить: — Владычица моего сердца, владыч… Мизи затыкает ее поцелуем до того, как яд от ее слов проникнет под кожу. Это она научилась делать — не позволять пламени ярости Хёны сжечь их обеих заживо. Контролировать ущерб. Это справедливо. Ведь Хёна каждый день заставляет Мизи жить: сердце — биться, кислород — поступать в легкие, пальцы на ногах — поджиматься от удовольствия. Хёна направляет ее боль и ненависть в новое русло. Если когда-нибудь враги поймают их и на потеху заставят выйти друг против друга на сцене, то… пришельцам в зале не поздоровится. Когда Хёна в плохом настроении, то поет по-настоящему чудовищно. Их нежные барабанные перепонки полопаются.