Исключение

Если бы у Модди спросили, как вышло так, что он регулярно появляется в компании (а чаще — в кровати) небезызвестных в столице Пугода и Вика, он бы так и не смог найти правильный ответ. Начать, наверное, стоит с того, что близнецы натурально (хотя натуральностью — ха-ха! — тут и не пахнет) сводили его с ума. Оба — такие разные и в то же время настолько одинаковые, что он только диву давался; порой думал, что они перегрызут друг другу глотки, порой — подозревал их в инцесте. И как он в это всё вляпался, Модди не понимал. Это что-то — он сомневается, что такое правда можно назвать отношениями — развивалось быстро, в неебически космическом темпе, и он моргнуть не успел, как оказался в их постели, выжатым, как лимон, после третьего оргазма, а эти двое улыбались, как коты, объевшиеся мяты. В любовь на троих Модди никогда не верил, как и в то, что между ними тремя существует что-то, кроме влечения. У него вообще порой возникало ощущение, что он сам ничего и не решал. Пока он метался в своих симпатиях, всё решили за него. И самое странное — ему это пиздец как понравилось. Они никогда ничего не обсуждали. Только и сексом ради секса это не было, и вот тут, наверное, и крылась вся проблема, из-за которой Модди раз за разом пытался всё проанализировать и решить что-то для себя. Были бы это разовые встречи чисто на потрахаться — было бы спокойно и привычно, что ли: когда вне спальни вы друг друга не знаете и знать не хотите. Вот только… Вот только близнецы запросто, при всех, подсаживались к нему в университетской столовой — будто имели на него права, будто они и правда, ну, встречались — один по-собственнически закидывал руку на плечо или приобнимал за талию, а другой непременно располагал ладонь на бедре, будто невзначай ныряя глубже, ближе к паху, чем к колену, и с невинным видом интересовались исследованиями и экспериментами. Ждали его после работы, хотя Модди доподлинно знал, что они заканчивают раньше — он точно не выучил расписание их пар наизусть, ну зачем ему это, правда? — и тащили то в парк, то в ресторан, о ценах в котором было проще не задумываться, то в театр, а временами в кино на задние ряды, и фильм их там точно не интересовал, разве что лента эмоций на лице Модди и его попытки сдержать предательские стоны в практически полном зале. Чаще всего близнецы завлекали его к себе на квартиру, где находили тысячу и одно дело для интересного времяпрепровождения, помимо плотских утех. И не затыкались ни на секунду, то поддакивая, то перебивая друг друга, злобно переругивались или, не сговариваясь, шутили одинаковые шутки в один голос. Со стороны это, должно быть, звучит так, будто Модди — ведомый, но ещё ни с кем он не чувствовал себя настолько важным и нужным. К его мнению трепетно и чутко прислушивались, и иногда складывалось впечатление, что единственное, чего братья по-настоящему боятся — сделать ему больно, навредить. Их негласное табу на боль не касалось только секса. Боль — такую, от которой по телу бежали сладкие судороги и отчего-то хотелось большего — они доставляли регулярно и довели это умение до блеска. Раньше Модди считал всякие кинки и фетиши извращением — и где он теперь? «Зажат между двумя на удивление сильными для их комплекции телами», — ядовито подсказывает внутренний голос. «И какого-то хуя опять рассуждаешь о морали.» — По моему, ты плохо стараешься, — обвинительно мурлычет над ухом Пугод, обращаясь к своему близнецу. Хорошо, что тот в своё время решил, что хочет быть независимой от брата личностью и вдобавок к выбранному самостоятельно имени перекрасил волосы — иначе Модди с трудом бы их отличал по внешнему виду и голосу. Вот в постели определить между ними разницу ощутимо легче: Вик, как правило, предпочитает быстрый, рваный темп, словно задаётся целью выбить искры из глаз; Пугод, напротив, любит медленно, тягуче, неспешно, и этой неторопливостью натурально изводит. — А мне думается, что ты, — не остаётся в долгу Вик, щиплет игриво острыми ногтями отзывчиво напрягшийся сосок. — Да заткнётесь вы уже или нет, — не выдерживает Модди, еле заметно тряся головой, будто это поможет выбросить из неё всё лишнее. Близнецы синхронно прыскают: Пугод шею опаляет смешком, склонившийся Вик — пупок. — А ты не отвлекайся на свои дюже умные мысли, — советуют ехидно сзади, проходятся осторожными укусами по мягкому уху. Пугод сам с себя ни клочка одежды не снял: слишком увлёкся раздеванием Модди, а теперь не считает нужным тратить на это время, когда до желанного тела дорвался. Он требовательно и в то же время до дрожи ласково касается его: гладит по рогам, зная, скотина эдакая, что из-за этого Модди млеет и теряет всё желание сопротивляться, переходит на шею, пальцами — еле-еле по загривку, вызывая странно-возбуждающую щекотку, всей поверхностью ладоней переходит на грудь: теребит чувствительные соски, царапает, сжимает с силой, до острых иголочек боли. Модди в этих прикосновениях настолько теряется, что успешно пропускает момент, когда Вик без предупреждений насаживается ртом на возбуждённый член, руками грубо, до синяков, обхватывает бёдра, берёт сходу рваный темп, не церемонясь. Выбивает первый, самый сладкий в своём ещё не до конца спавшем смущении стон — Пугод ревниво кусает в плечо до горячей пульсации боли, и стон перекатывается в шипение. Вик смотрит пристально на них, ловит взгляд Модди и щурится, смеётся, не отвлекаясь от своего занятия — вибрация прокатывается по его горлу, и это пиздец как сильно ощущается. Пугод властно запрокидывает ему голову, прерывает зрительный контакт и старательно, жадно вылизывает шею, покусывая ощутимо, оставляя ноющие отметины, почти урчит от удовольствия. Модди не видит, но ощущает, что его промежности касаются смазанные пальцы — кто и когда успел? — бежат невесомо, на грани невыносимого, и проскальзывают внутрь, растягивая привычно — и недостаточно, и это специально, это намеренно не доводится до комфортного состояния, только до безопасного, и Модди об этом знает, только возражать не планирует. А как тут возражать, если всё это подводит к грани куда быстрее, чем хочется? И полумрак спальни — слишком светло, чтобы не видеть ничего, и слишком темно, чтобы томность освещения терялась; и негласный запрет смотреть, хотя смотреть на них обоих хочется, до ломоты в груди хочется; и грубые, собственнические, непонятно чьи движения: руки, которые порхают повсюду, и кажется, что их уж точно больше четырёх, и требовательный рот, и зубы, ощутимо проезжающие по плоти, и жёсткие поцелуи по плечам и спине. Как-то сразу становится понятно, что входит в него Пугод: аккуратно, до чертовского невыносимо медленно, словно Модди хрупкий человечек из стекла, который разобьётся, если его сжать посильнее. Из-за недостаточной растяжки это ощущается тянущим дискомфортом, и неторопливость показалась бы даже садистско-мазохистской, если бы из груди от такого не вылез звук, подозрительно похожий на сладкий скулёж. Пугод и толкаться начинает не сразу, так и замирает, усадив его на колени, не шевелится, и в тот же самый миг от его члена отрывается Вик: а Модди же не железный, пусть не совсем человек, но не робот же. Он отчаянно подаётся сначала назад, пытаясь насадиться сильнее, а потом вперёд, пробуя догнать и вернуть, но его движение оказывается замечено и встречено синхронным, издевательским смешком. — Такой нуждающийся, — комментирует Вик хриплым голосом, заставляя — блять-блять-блять — залиться краской. Модди бросает вниз робкий взгляд и тут же об этом сожалеет: вид обнажённого Вика, расположившегося в опасной близости от его возбуждённого члена, кипятит кровь на пару градусов ближе к сотке. — Красивый, — добавляет Пугод, обхватив губами ухо, трётся скулой о щёку ласково-ласково и прижимает его к себе крепче. — Модди, почему ты такой блядски красивый? Модди облизывает губы, хочет рявкнуть, что если они не поторопятся, то он тут подохнет от перевозбуждения, но молчит — это горло просто сухое, и ни капли он не смущён, и ни капли этот грубоватый комплимент не подстёгивает желание, верно? «Врёшь», — ехидничает внутренний голос. «Самому себе опять врёшь.» Пугод продолжает шептать ему что-то до неправильного нежное, рассказывает о том, что ему в нём нравится и что возбуждает, а у Модди мозги от этого плывут ещё быстрее, он уже неспособен различать отдельные слова, только интонацию. Он чувствует, что контроль над хвостом потерял вовсе, и дурацкий отросток вовсю льнёт к Пугоду, выдавая желание с головой. Вик ухмыляется и подмигивает, резко поднимается и обхватывает властно лицо обеими ладонями, задирая подбородок. Ткань прохладных шёлковых перчаток неожиданно холодит, но не отрезвляет, скорее наоборот — Модди ведёт всё сильнее и сильнее, грудь ходит рваными рывками, и в повисшей на мгновение тишине слышны только его вздохи, словно близнецы и не дышат вовсе. Вик касается его губ своими, впервые за весь вечер целует, а не кусает, и языком осторожно, словно переняв манеру брата, гладит нёбо, пересчитывает им же зубы, превращая поцелуй во что-то до дрожи развратное и грязное. Пугод начинает мягко, неторопливо двигаться в нём: член прицельно касается простаты, заставляя все внутренности сжаться в маленький комочек, и, судя по шипению сзади, не только внутренности, но извиняться Модди не планирует — да и не может, потому что продолжает целоваться с Виком, срываясь на редкие, но болезненные укусы — он чувствует знакомый солёный привкус во рту. Толчки всё ещё плавные, размеренные, и от того, насколько этого мало, Модди хочется выть. Он пытается насадиться сильнее, но делает только хуже: Пугод замирает вовсе, утыкается ему в спину и жарко дышит. Вик отстраняется, разрывает мокрый поцелуй, и между ними зависает ниточка слюны. Грязно, боже, как же это всё грязно. Модди почти умоляюще заглядывает Вику в глаза — тот ухмыляется и не делает ни-че-го. До него как-то поздно доходит, что близнецы его попросту изводят: каждый немного по-своему, и в этот раз — банальным бездействием. С губ слетает судорожный вздох: кажется, что всё тело зудит от недостаточности. Он ощущает приятную наполненность, но это не то; он плавится под горящим, сальным взглядом Вика, но и только. — Пожалуйста, — срывается с языка. — Хватит. — Мы ничего не делаем, — шире усмехается Вик, горячим воздухом губы обдаёт. Хвост Модди нетерпеливо, требовательно бьёт Пугода по ноге, но тот отзывается невыразительным смешком. — Ну так начните, — раздражённо бросает Модди, вновь предпринимая попытку хоть что-то изменить. Меняется в тоне, повторяя жалобно: — Пожалуйста. На короткое мгновение он успевает заметить переглядки близнецов, быстрый диалог взглядами, где еле заметное моргание заменяет слова. На его просьбу они не отвечают ничего, но Пугод робко, как будто на пробу, метко толкается пару раз, заставляя задрожать, а Вик подносит ладонь, обтянутую шёлком, к губам Модди. Каким-то седьмым чувством, почти чудом он понимает, что от него требуют, и послушно стягивает ткань зубами, сгорая под ехидным и жаждущим взглядом. Вик отбрасывает перчатку прочь; вторую стягивает сам и отправляет туда же. Руки Пугода прекращают обнимать его: одна прочно обосновывается на груди, царапая и без того чувствительные соски; вторая отправляется к горлу, обхватывает его и придушивает ровно в тот же момент, когда Вик ведёт кончиками пальцев по ноющему от недостатка внимания члену Модди. Низ живота сводит судорогой, перебрасывается на позвоночник, вынуждая выгнуться от пробежавшей волны удовольствия. Модди захлёбывается воздухом, не зная, куда податься: назад, насаживаясь глубже, или вперёд, усиливая стимуляцию, и в итоге просто замирает, отпуская себя, разрешая не контролировать ничего и просто отдаться умелым любовникам. Указательный палец Пугода прочёрчивает щекотную дорожку по кадыку, помогает его ладони ухватиться удобнее, и из горла вырывается жалобный скулёж от резко сжавшейся на нём руки. От ограничения в воздухе, от полнейшей зависимости от чужих действий Модди острее ощущает и толчки, с каждым ударом сердца становящиеся всё более размашистыми, рваными, и вальяжные, неспешные и раскованные движения по его члену. Он метает мутный взгляд на Вика: тот, полуприкрыв глаза, ублажает одновременно их обоих в одинаковом темпе, и выражение его лица отчего-то заставляет смутиться, но чувство не успевает сформироваться: близнецы снова переглядываются и ускоряются. Модди хрипит, когда дышать совсем уж трудно, и голова начинает кружится, а вместе с этим с обеих сторон темп превращается в синхронную гонку за удовольствием. Как из-под толщи воды до него доносятся высокие стоны Пугода, зато то, как хлюпает смазка, он слышит отчётливо, и этот громкий звук отдаётся стыдливой краской по щекам. Он чувствует себя хрупкой стеклянной фигуркой, внутри которой скачет напряжение, повышается с каждой секундой. Волна удовольствия зарождается от плеч, нарастает, собирая в себе все ощущения, каждую грань эмоций, и проходится до самых кончиков пальцев, заставляя выгнуться, ловя каждый миг наполненности, каждую секунду восхитительного трения. Чтобы разбить его, оказывается достаточно двух одновременных властных движений близнецов: оглушительный фантомный треск застревает в ушах, и Модди не слышит свой собственный позорный скулёж; а если бы и слышал, на это было бы наплевать — сейчас ему всё равно на весь мир. Братья кончают следом, валят его на кровать, не заботясь об испачканной одежде, и, словно им стало внезапно холодно, прижимаются с обеих сторон, обнимают его, по обыкновению не произнося ни слова и только громко, загнанно дыша. И, зажатый между двумя потными, влажными телами, Модди наконец-то чувствует полнейшее удовлетворение от жизни и вдруг чётко понимает, что ему, в общем-то, без разницы, как классифицировать их взаимоотношения, главное, что всем вместе им хорошо. А остальное, конечно, приложится. Так ведь?