Алые чувства

      Его голубые глаза всегда горели решимостью и высокомерием — до противного гордо он смотрел на окружающих, хотя сам из себя ничего особенного не представлял: идеальная осанка, дорогие наряды, украшения, инкрустированные бриллиантами, уложенные в салоне волосы и нежный макияж, лишь подчеркивающий лучшие его черты, скрывающий худобу. Руки с лёгкостью могли бы обхватить эту узкую талию, а пальцы — нащупать выпирающие ребра, посчитать без труда. Худой и высокий, бесконечно прекрасный и отвратительно самонадеянный — это было о Единой России. Партия вызывал у своей страны смешанные чувства. Россия смотрел на него с искренним презрением, но своей походкой, короткими взглядами и очередной заботливо налитой чашечкой кофе он пробуждал в нем что-то неправильное, до тошноты трепещущее. Руслан поднимал на него свой взгляд, и начинал ненавидеть еще сильнее. Кофе от того белого наряда (костюма-тройки) так и не отстирался.       Юра бегал вокруг него хвостиком. Россия с отвращением отворачивался от него, одергивал плечи, если ему предлагали расслабляющий массаж, не велся на попытки Единого завести разговор, на его кокетливые подмигивания и томный взгляд. «Шлюха», — думал о нем Россия, и снова бил по рукам, когда те ненавязчиво старались прикоснуться. Юра выглядел обиженным.       Он видел его у гей-клуба — просто проходил мимо со своей спутницей, заметил случайно. Единый целовался с каким-то мужчиной, высоким, в дорогом на вид костюме, а сам был в шубке и привлекательном алом комбинезоне, на вид совсем легком. «Замерзнет», — подумал Россия, и, одернув себя, отвернулся, не желая видеть этой картины. «Омерзительно», — вспыхнула мысль в сознании, и он ей кивнул, пока до слуха доносились нежные всхлипы и стоны. Юру тогда увезли на бэнтли, и на следующий день партия не явился на работу.       Почему? Ответ прост: снова заболел. Несмотря на произошедшее буквально вчера, где после сцены у стены можно было подумать, что партия устроил себе выходной после жаркого секса, Россия не мог ему не поверить. У Юрия слабый иммунитет, на холодном воздухе он легко простывал, и потом отлеживался дома, работал там же. Даже с температурой под сорок всегда присылал отчеты вовремя, а потом, когда возвращался в офис, смотрел на Россию так, будто ожидал похвалы. Россия же наваливал на него кипу документов и скрывался в кабинете, потому что не мог спокойно смотреть на его бледное лицо. В горле встал тошнотворный ком, а в голове всплыли картинки прижатого к стене Юры в алом комбинезоне и белой шубке — нужно запретить эти чертовы гей-клубы.       Несмотря на холод со стороны Руслана, ставший особо заметным после того случая, Единая Россия был все так же навязчив (он ведь и не подозревал о «слежке»). Тот снова приносил кофе, соблазнительно заправляя прядку за ухо, будто надеясь таким образом соблазнить, сломать защиту, которую Россия выстраивал вокруг себя долгие годы. В такие моменты стены внутри сознания трещали по швам. Самое ужасное, что от Федерации не укрылось, как он немного постриг кончики, сменил оттенки в макияже на более теплые, а белый костюм — на чёрный, строгий, с алым галстуком, под цвет того комбинезона. Он не понял, когда начал запоминать детали внешности своей невыносимой партии, а потом замечать в ней мельчайшие перемены. Руслана воротило от алого, запечатленного на тонких, с виду таких хрупких губах прижатого к стене мужчины.       Стало только хуже. Россия назвал ЕР «бесполезным ублюдком», когда тот допустил одну единственную ошибку в отчете, до которой, он уверен, никому не было бы дела. Он опустился до оскорблений, лишь бы огородиться от тошнотворного влияния Юрия на него, которое заставляло посреди ночи просыпаться в поту с нечеловеческим стояком, готовым вот-вот порвать ткань белья. Он будто наяву видел, как целовал мужчину, одетого в алый комбенизон, у стены, и это сводило его с ума.       Юра выглядел плохо. Под его глазами залегли синяки, а тот самый взгляд, смотрящий когда-то с гордостью, стал пустым. Нет, он все еще пытался сохранить прежний вид, глядел надменно и недовольно, но губы его надломленно кривились, а худые пальцы дрожали под тканью черных перчаток. В тот момент Россия чувствовал себя полным ублюдком, но в тот холодный вечер он встретил Юру возле гей-клуба.       Руслан выгнал его из офиса с приказом «все переделать», кинул в него папку с документами, и, он богом клянется, видел, как наполненные шоком глаза начали блестеть под безжизненным светом белых ламп. Юрий коротко хмыкнул, присел на корточки и собрал выпавшие листы — за столом Россия не видел, как задрожали его худые плечи. В тот день они больше не разговаривали.       Как-то незаметно Юра исчез из его жизни на неделю (но только не во снах). У него встречи, работа, может, мужчины, гулянки, бары, клубы — какая ему, к черту, разница, где он пропадал?! А потом ЕР принёс ему толстую папку, закрывший свое лицо тонной косметики, надевший цветные линзы и ужасно похудевший. Казалось бы, куда еще сильнее, но Россию тогда будто окатило ведром ледяной воды. Возможно, Юра для него слишком старался, и снова строил глазки, хлопал ресницами, нервно выкручивал пальцы за спиной и выглядил так, будто сейчас упадет без сознания — странный способ соблазнения, ведь Руслан чувствовал лишь тошноту и глупую жалость, которая разъедала его сердце и делала его еще холоднее.       «Свободен», — никакой благодарности, снова холод во взгляде и словах. Юрий вздрогнул, сжал пальцы и посмотрел так же надменно, прощаясь нейтрально, спокойным шагом покидая ледяной кабинет. Его проделки не сработают, он не сможет затащить очередного папика в кровать: пусть раздвигает ноги перед тем мужиком в своем красном комбинезоне, мажет помадой по его лицу и стонет его имя. России это не нужно, ему, блять, противно от одного лишь осознания того, что его главная партия — законченный гей, да еще и лицемер.       Но ему все еще снятся горячие сны с его участием.       А ЕР снова ушёл на больничный. Руслан кричал на него во время звонка, приказал немедленно прийти в офис, а голос Юрия хрипел отвратительно жалко, и слова его звучали беспомощно, умоляюще. Россия думал, что он снова развлекался с кем-то, но болезненный голос партии привел его в чувства. Почти. Без лишних слов было понятно, что он почти умолял Россию успокоиться, просил Россию перестать его мучить. Россия этого делать не собирался.       Они встретились в офисе, в коридоре, где Юра сидел перед входом в его кабинет, крепко обняв себя за плечи и укутавшись в вязанный шарф, с виду довольно теплый, ярко-алый. Руслан дёрнул его за руку без предупреждения, прошипел себе под нос ругательства и насильно затолкнул в помещение, вынуждая Юру вскрикнуть. Он почти упал, то ли от неожиданности, то ли от головокружения и слабости в теле от мучавшей его температуры. России плевать.       Он оскорблял собственную партию без зазрения совести, говорил о его безответственности, когда упомянул частые больничные. Руслан закрывал глаза на идеальные отчеты, на вовремя заполненные и отправленные документы, на Юрины проблемы со здоровьем, ведь взгляд его был затуманен алым шарфом в реальности, алым комбинезоном в воспоминаниях, чертовыми снами, где его целовал кто-то другой. Единая Россия молчал, опустив взгляд. Он и сам еле терпел, судя по тонким дрожащим плечам, но Федерация останавливаться не собирался, резал словами больнее ножа.       Стоило Юре повысить голос, ответить на оскорбления той же монетой, как его тут же ударили по лицу. Россия, кажется, не заметил сего факта, замахнулся, наверное, на автомате, а пришёл в себя только тогда, когда мужчина взялся за щеку, а с носа его покатилась капелька крови. Оказалось, у него даже капиляры слабые, и он весь из себя, словно фарфоровая куколка, чуть тронешь, и сразу разваливался на части. И куколка эта смотрела на него с ужасом в голубых глазах, который сменился болью и ненавистью, разбитыми алыми чувствами. Они совсем остекленели.       Единый вытер нос спрятанным в кармашке платком, а Россия просто смотрел, все еще не веря в то, что все происходящее — реально. Взгляд метался от собственной руки к красному следу на щеке, а с губ сорвалось только озлобленно-отчаянное «убирайся». Юра не возражал.       Россия этого не хотел.       Он не звонил ему, не писал, молча принимал заполненные документы, вслед за которыми больше не приходили сообщения с пожеланием доброго утра и улыбающимися смайликами. В который раз Руслан ловил себя за тем, что листал страницу его инстаграма, но сил снова отложить телефон у него не было, и эта бессмысленная прокрутка страницы продолжалась. Новый пост Юра выставил только через неделю, и в нем красовался букет алых роз, а сверху, над цветами, большая смуглая рука держала его, с длинными худыми пальцами и аккуратными ногтями, больше не нарощенными, лишь приятно ухоженными. Россию снова тошнило.       Буквы сложились в отвратительно холодные слова: «когда на работу?», — расплылось на строке ввода сообщений, и подушечка пальца почти нажала на кнопку «отправить», но что-то Россию остановило. Он сделал Юре больно — Юра был в красном шарфе, Юра целовался с каким-то мужиком в алом комбинезоне, Юра стоял прижатым к стене гей-клуба. Руслан бросил телефон в стену, сжал зубы и закрыл лицо руками, упав головой на стол. Юра выставил в Инстаграм фото с букетом алых роз, со смуглой большой рукой, которая непростительно нежно держала его, бледную и аккуратную, болезненно худую.       Россия чувствовал себя сумасшедшим. Он встал с кресла, чтобы поднять телефон с в дребезги разбившимся экраном, на котором все равно продолжал красоваться их с Юрой чат. В горле встал ком, и мужчина накрыл лицо ладонью, пряча устройство в карман брюк, поставив на заметку занести его в ремонт. От всех этих мыслей его воротило, и с каждым днем они все сильнее сводили с ума.       Теперь его партия ограничивался сухими приветствиями, и виделись они только на собраниях. Юра даже документы передавал через секретаря, лишь бы пореже встречаться с начальником взглядами. Такой открытый холод порождал в России злость, хотя, казалось бы, именно этого он и добивался: чтобы Единый от него отстал. К сожалению, стало только хуже — теперь Юра не выходил из его головы, разъедал своим существованием мозг, не давал сосредоточиться на действительно важных вещах и отвлекал во время важных встреч, даже ничего не делая.       А профиль его инстаграма заполонили цветы и подарки. Мужчина даже стал выглядеть лучше, чуть поправился, перестал наносить тонну макияжа на лицо и улыбался чаще, только не ему. Не было больше этих раздражающих улыбок, прикосновений, нежного голоса почти над ухом, крепкого кофе по утрам, которым он однажды испачкал любимый костюм Юрия. «Мне плевать», — сам себе твердил Россия, и тут же понимал, что нет, совсем не плевать. Впрочем, сам был виноват, тупой идиот.       В середине января, после новогодних праздников, на корпоративе в честь которых Юра не посчитал нужным присутствовать (на что Руслан, несомненно, злился), Россия встретил его в заснеженном парке, одетым в теплое зимнее пальто, которое все равно не спасало партию от морозного ветра. Он дрожал, обнимая себя за плечи, а рядом ярко-алым растеклись, как кровь, лепестки роз, опавшие с букета, что теперь покоился в мусорном ведре неподалеку.       Юрий плакал, сдерживая всхлипы и рыдания. Морщинки залегли между его бровями, губы скривились, будто в спазме, и пальцы его нервно вытирали щеки, размазывая тушь, пока глаза никого не замечали поблизости. Россия сжал зубы, захотел уйти, но вместо этого ноги повели его к приворошенной снегом лавочке. Он сел бесшумно, потянулся рукой в карман и достал пачку сигарет, протянув ее Юре не глядя.       Партия мгновенно затих, и, заметив Федерацию, дернулся, невольно отодвинувшись в сторону. Ему не нравилось, с какой опаской смотрел на него Юрий, но он понимал причину такого поведения, и имел право злиться только на себя. Голубые глаза опустились на протянутые сигареты, и замёрзшие ладони в перчатках приняли картонную коробочку, силясь открыть крышку. Пальцы его не слушались, и Руслан вынужден был наблюдать за чужими потугами, когда Юра, нервничая, казалось, мог в любой момент заплакать пуще прежнего.       Россия грубо забрал сигареты, сам открыл пачку и достал одну палочку, прислонив ту фильтром к губам Единого. Он удивленно сморгнул слезы, но принял небольшой подарок, обхватив тонкими губами. Руслан любовался тем, как стыли слезы на его ресницах, превращаясь в крупицы льда, но одернул себя, как только понял, что засмотрелся. Мужчина недовольно нахмурился, но, видя растерянный взгляд Юры, вспомнил про зажигалку. Он наклонился к партии ближе, закрыв огонек рукой, и поджог табак. Россия отчетливо ощущал его горячее дыхание у себя на устах.       Зеленые глаза наблюдали, как вздымалась грудь Юрия при вдохе, как раскрывались губы, выпуская серый дым, как тлела сигарета на конце, пеплом осыпаясь на побелевшую от снега лавочке. Взгляд его устало поднят к небу, и Россия следил за движением расширенных зрачков с интересом, пока и сам не обратил внимание на тяжелые облака, за которыми скрывались звёзды. «Не заболей», — почти шепотом произнёс Руслан, прежде чем подняться на ноги. «Постараюсь», — прозвучало в ответ такое же тихое, и на угасающей ноте зимнего вечера они расстались.       Россия не хотел расспрашивать Юру о том, что с ним случилось, почему он в одиночестве сидел на лавочке в дальней части парка и плакал почти навзрыд, обнимая себя замерзшими руками за дрожащие плечи. Он не посчитал нужным узнать, что это за цветы и почему они лежали в мусорном ведре, брошенные, никому ненужные. Юра в тот момент казался таким же, как и те розы, грубо выброшенным, словно старая игрушка, которая успела надоесть. И почему-то России казалось, будто именно он выбросил его, оставив гнить на свалке.       Зимой партия всегда брал отпуск. Морозный ветер на него плохо влиял, и после того вечера он вполне мог подхватить воспаление легких. «Пускай лечится», — думал Россия, снова листая ленту инстаграма, где Юрий выкладывал фотографии с Аравийского моря. Мысль о том, что на пляже он явно щеголял в одних плавках, заставила Руслана выключить телефон и отвернуться, прикрыв рот ладонью. Наверное, ему не стоило думать о таком, иначе могло показаться, что он ревновал.       Юра провёл на юге куда больше времени, чем Федерация ожидал. На улице таял снег, капало с крыш домов на головы прохожим, а на ветках деревьев уже появлись первые почки, что позже обязательно превратятся в зеленые листья. Юрий, конечно, продолжал работать дистанционно, и Россию успокаивало то, что в его сообщениях вновь стали мелькать смайлики, но даже так долгое отсутствие несколько нервировало: мужчина привык держать партию в зоне видимости. Его было легко отправить на какие-то не особо важные собрания вместо себя, и кофе его был вкусным — ради него Юру можно и потерпеть.       Вновь они встретились в кафе, неподалеку от офиса, когда небо заволокло тучами и на улице завывал прохладный ветер. Единая Россия, одетый в кремового цвета свитер, болтал с каким-то молодым парнем, кокетливо прислоняя мизинчик к накрашенным бледной помадой губам и улыбаясь так, что любой засмотрится и взгляда отвести не сможет. Его волосы сегодня собраны в низкий хвостик, закреплены заколками у висков; в ушах красовались какие-то глупые сережки в виде клубники. Настроение у России мгновенно упало, и брови его свелись к переносице, когда он со злостью посмотрел на ни в чем не виновного паренька.       «Шлюха», — подумал Руслан про Юрия, и сердце сжалось в тиски, когда он вспомнил, как из-за какого-то придурка его партия плакал на морозе. Был ли это тот самый ублюдок, что целовал его у стены гей-клуба? Россия не мог узнать точно, но теперь ему казалось, что он слишком низкого о нем мнения. Может, Юра был просто довольно любвеобильным — а как это еще назвать? Эти его постоянные гулянки, сумасшедшая тактильность, взгляды, чуткий голос, осторожная забота — может, не стань Россия его отталкивать, и не была бы запечетляна в его сознании картина одетого в красный комбинезон Юры, которого прижимал к стене неизвестный мужчина. Может, Руслан мог бы оказаться на его месте.       Эта мысль заставила Россию сжать зубы и шумно выдохнуть, потому что само осознание странных желаний болезненно отзывалась в желудке. Его могло вывернуть на пол этой кофейни, и, наверное, вывернуло бы, если бы только Юрий, заметивший его, не окликнул свою страну непозволительно нежным тоном. У Руслана подкосились ноги, и зеленые глаза столкнулись с голубыми: казалось, Единый и так все понимал, даже без слов. Один только Федерация никому не хотел признавать свою чувственную привязанность, даже себе.       Юра попрощался с недоумевающим парнем, выглядящим даже несколько испуганно: он понятия не имел, что только что встретил воплощение собственной страны и его партии. Их привыкли видеть с разукрашенными лицами, но в повседневной жизни они предпочитали облик человеческий, чтобы не привлекать лишнего внимания.       Партия выглядел так, словно хотел заключить Россию в объятия, но он невольно сделал шаг назад, чувствуя себя трусливым идиотом. Слыша еле сдерживаемый смех Юры, Руслан злился, но ничего с этим поделать не мог, потому что вокруг было слишком много людей. Он молча развернулся и позорно сбежал, хотя хотел купить круассан и кофе. Плевать, его психика ко встрече с Юрием готова не была. Его сводили с ума эти чертовы глаза, смотрящие на него почти со слепым обожанием: мужчина напоминал ему худую, побитую собаку, требующую ласки и внимания.       Россия скрылся в кабинете, засев за гору документов, которые откладывал до последнего. Он путал пальцы в волнистых светлых волосах, хмурил брови и чувствовал, как накатывает головная боль. Его с ума сводила эта неопределённость, из-за которой кишки в животе скручивало. Странно то, что при мысли о Юрие Россию тошнило так, будто его могло вырвать в любой момент. Было ли это волнение?       Он невольно вздрогнул, когда в дверь глухо постучали. «Юра», — подумал Федерация, и сердце его, кажется, замерло. Ему принесли ароматный кофе со сливками и круассан, как раз такой, какой он хотел взять в том кафе. Легкая благодарность теплом разлилась в грудной клетке, но взгляд зелёных глаз как обычно остался холоден. Юрий смотрел на него мягко, чуть прикрывая голубой взгляд ресницами, и Россия опустил голову, делая вид, что очень занят работой.       Кажется, Юра разочарован.       То, как хлопнула дверь кабинета, заставило мужчину вздрогнуть. Он поднял глаза и помассировал переносицу, устало выдыхая, совершенно не понимая, что ему делать дальше. Россия больше не хотел доводить до рукоприкладства, не хотел выводить Юру из себя ссорами и незаслуженными оскорблениями, но, казалось, только так он мог от него огородиться, беспомощно спрятавшись за миллионом масок, чтобы не переступить через себя и свои принципы ради какого-то… Руслан уже не мог подобрать слов.       Если так продолжится, Россия чувствовал, он сойдет с ума. Каждый раз рядом с ним дышать становилось все тяжелее, а когда взгляд невольно засекал Юрия с очередным мужчиной, награжденным его бесценным вниманием, у него просто кровь закипала от ярости. Юра — не его собственность, но отчего-то спрятать этого мужчину хотелось, словно редкую драгоценность, которую не достоин видеть ни один человек. Эти желания казались ему отвратительными до тошноты, но сознание все равно подкидывало картинки прикованного мягкими наручниками ко кровати Юры, распластанного на белых простынях. Его мутные глаза смотрели прямо на него, и в нахмуренных бровях можно было распознать нетерпение и мольбу, а в расширенных зрачках — слепое обожание, от которого позорно сильно тянуло внизу живота.       Пошлые фантазии распаляли, но сбросить напряжение, представляя Юрия, Руслан позволить себе не мог. Ему казалось это неправильным, во первых потому, что он был его партией, Единой Россией, а во вторых — у него был член между ног! Россия не гей, он презирал людей, отвергнувших традиционные ценности, хотя и старался подавить в себе непонятный гнев, который взялся, казалось, из неоткуда. Но картинка худых бедер в сознании и этого жаждущего внимания взгляда говорила об обратном. Руслан и сам был очарован этой хрупкой фигурой, которая, учитывая высокий рост, порой казалась несуразной: Юре стоило бы получше питаться. И его длинные руки, худые пальцы на руках с выпирающими костяшками, тонкая шея, острые скулы, обожающий голубой взгляд — все это выводило Россию из себя, и его глубже затягивало в болото неизвестных чувств, которых он боялся. Он будто терял себя, когда смотрел в эти ледяные глаза, наполненные жаром (невообразимо, как возможно сочетание холода и огня в голубизне заполненной черным зрачком радужки. Это делало Юрия еще более привлекательным).       Россия до скрипа сжал зубы и заставил себя отвлечься на бумаги, часть которых обычно привык скидывать на партию (на самом деле Юра был тем, кому Руслан мог доверять), но в нынешней ситуации обращаться к нему за помощью было… Неправильно. Он решил, что сейчас лучше оставить Единого в покое, чтобы не щекотать как свои, так и его, далеко не самые крепкие нервишки.       Он работал до позднего вечера, лишь бы отвлечься, пил поставляемый секретарём кофе и чувствовал, что даже приличная доза кофеина уже не может подавить его усталость. Глаза слипались, текст расплывался перед глазами, и своего помощника Россия благополучно отпустил домой, чтобы тот не работал сверхурочно. Руслан остался один в звенящей тишине, и заставил себя продолжить заполнение накопившихся документов, то и дело переключая внимание на экран ноутбука, где так же требовалось уделить внимание файлам. Он сейчас умрет.       Страна не услышал звук открывшейся двери, продолжил вчитываться в расплывающуюся строку в раз пятидесятый, не в силах уловить ее смысл. Мужчина тяжело вздохнул, устроив голову на руке, почти лежа на столе. Он так устал от всех этих метаний, горячих снов, непонятных чувств и, в меньшей степени, работы, что ему хотелось просто уснуть и не просыпаться, пока одна проблема, по имени Юрий, не исчезнет сама собой. Как бы эта мысль не была несуразна и жестока, он был бы не против, если бы тот пропал по правде. Хотя Россия себе, наверное, места бы не находил.       Рядом с ним прозвучал стук керамики о стол, и он дернулся, резко выпрямившись. Его взгляд встретился с глазами чуть улыбающегося Юры, что сейчас был одет в теплую черную водолазку, поверх которой был накинут пиджак. Она обтягивала его тело, позволяя увидеть конец ребер, где впадал худенький живот; очерчивала тонкую талию, выделяя тазобедренные косточки. Если он немного отодвинет пиджак, то Россия сможет точно рассмотреть все выпирающие кости, яростно кричащие о ненормальной худобе своего владельца. Ну разве можно морить себя голодом?       По офису раздался аромат кофе, и мужчина невольно вдохнул струящийся из кружки пар, наслаждаясь привычным запахом Юриного крепкого напитка. Он обхватил ручку чашки пальцами, приподнёс каёмку к губам и сделал небольшой глоток, приятно обжёгший язык, нёбо и горло, разлившийся по венам бодростью и каким-то детским восторгом. Только Единый мог сварить ему такой кофе.       Они молчали, и Руслан чувствовал напряжение, которое заставило его плечи насупиться. Он опустил глаза на очередной отчет, стараясь сделать вид, что Юрия тут нет, но последний настойчиво сверлил его взглядом, словно ожидая чего-то. «Я вам нравлюсь?», — прозвучало на переферии, обрывая тяжелую тишину, и у России, кажется, отказало сердце.       Он резко поднял взгляд, дрожащий от непонимания и страха, будто только что раскрыли его самую ужасную тайну из всех тех, которые русский хранил в своем шкафу годами. Его пальцы крепко стиснули документы, а Юра, гад такой, смотрел будто в душу, не позволяя скрыться ни единой эмоции. Что-то внутри России треснуло, и брови его нахмурились, говоря о всплеске злости.       — Ты умом тронулся?! — Он сказал это громко, рычаще, готовый вот-вот накинуться на партию с кулакам, который копнул чуть глубже, чем следовало бы, — я что, на пидора, по твоему, похож?!       Юра молчал, сверлил Руслана нечитаемым взглядом, мазнув по его лицу голубыми глазами, и Федерация совершенно не знал, что ему делать, потому что такая реакция ввела его в ступор. Обычно Единый отвечал агрессией на агрессию, или показушным высокомерием. Он всегда громко хлопал дверью, покидая кабинет в плохом настроении, но сейчас был удивительно молчалив, и, похоже, злость России у него недовольства не вызывала.       — Нет, не похожи, — Коротко ответил Юра, и подбрался ближе, вынудив Россию вжаться в спинку кресла. «Это всего лишь стратегическое отступление», — подумал Руслан.       — Тогда с чего такие выводы?       Мужчина наклонился вперед, оперевшись руками о стол. Его лицо тронула насмешливая улыбка, а глаза наполнились нежностью, такой, с которой он смотрел только на свою страну.       Худые пальцы коснулись гладкой кожи на большой руке, провели по пульсирующей вене, и Россия лишь по глупому громко сглотнул, не в силах отвести взгляд от белоснежной ладони. Вся ярость исчезла моментально, и на место её пришла растерянность.       — Вы ревнуете меня, Руслан, — Твердо ответил Единая Россия, ничуть не сомневаясь в своих словах, — и сейчас, как завороженный, смотрите на мои пальцы так, будто всю жизнь мечтали ощутить их прикосновение. Вам нравится?       Россия тяжело задышал, резко одернул руку и уставился на Юру так, будто ждал от него нападения. «Ты мне не нравишься», — застряло где-то на кончике языка, но горящий взгляд партии не позволял сказать и слова. Он чувствовал себя нашкодившим мальчишкой, или влюбленным придурком, который рядом с предметом своего обожания не мог и рта открыть.       — Вы готовы были того парня на кусочки разорвать, — Юра произнёс это с каким-то благоговением, будто всю жизнь этого и ждал, — если бы вы были чуть более сговорчивы, мы бы уже неслись на моей машине ко мне домой, чтобы приятно провести вечер только вдвоем.       Шепот партии звучал слишком интимно. Он затягивал в свои сети, почти ничего не делая, и у России от его слов кружилась голова. Еще чуть-чуть, и он сдастся под напором этого прелестного существа, загребет в свои объятия и никому не отдаст, потому что ему уже надоело чувствовать ком в горле, когда Единый проводил время с какими-то мужчинами. Ревность его душила, застилала глаза алым, и он снова и снова доставлял Юре боль, словно желая наказать за бесконечные гулянки.       Партия терпеливо ждал, пока Федерация покинет свои мысли и поднимет зеленые глаза. Они столкнулись взглядами, и Россия еле сдержал себя, чтобы не отвести свой куда-нибудь в стену, будто его гораздо больше интересовал узор на обоях. Он стойко терпел изучающее выражение лица, полное любопытства и безграничной благодарности. Его точно сейчас стошнит.       — Хватит так смотреть на меня… — Голос его прозвучал хрипло и жалко. От этого стало еще хуже.       — Как? — Юра подобрался еще ближе, упираясь худыми бедрами в стол. Россия сжал губы, чтобы не застонать от отчаяния. Его жестко так нагнули… В переносном смысле, конечно, но если все будет продолжаться в таком же темпе, в прямом его нагнут в ближайшие минут десять, если не раньше.       — Так, как ты смотришь сейчас. Господи, прекрати…       — Можно просто «Юра».       Россия поморщился, явно недовольный странной шуткой. Ему вообще вся ситуация казалась странной, будто над ним сейчас издевались, а где-то в темном уголке была скрытая камера, которая заснимет минуты его позора и станет отличным средством для шантажа.       — Ты же прекрасно знаешь, что я не тебя имел ввиду.       Юрий закатил глаза, и улыбка на его лице поблекла. Его пальцы с несвойственной им силой схватили черный галстук России, и грубо потянули, словно за поводок, вынудив резко выпрямиться. Их носы столкнулись, и Руслан затих, лишь из-за шока не в состоянии отодвинуться. Проходит секунда, две, но ничего так и не происходит, а Федерация уже, честно говоря, был готов к поцелую (надеялся на него).       По помещению разнеслось негромкое «тц», и Юра отпустил мужчину, толкнув обратно в кресло. Сейчас он совсем не напоминал того слабого партию, что бегал за Россией хвостиком, строил ему глазки и хлопал ресничками, лишь бы получить внимание. Хватка его стала железной, взгляд обрел уверенность, а слова России уже с трудом могли его задеть. Скорее, теперь Юра вводил свою страну в ступор, вынуждал замирать в ожидании чего-то, прямо как сейчас. На самом деле, ранее Единый просто с ним сюсюкался.       Голубоглазый мужчина обошёл стол, сел на его край прямо перед Россией, и тот невольно сглотнул, встретившись глазами с бедрами, обтянутыми клетчатыми серыми брюками. Он сложил ногу на ногу, и теперь свысока смотрел на растерянную страну, не способную вымолвить и слова. Тысячи мыслей пронеслись в голове последнего, но ни одна так и не была озвучена. Еще чуть-чуть, и Единому наскучит ждать.       — Когда нужно кого-то ударить по лицу, вы в очереди самый первый, а как только дело доходит до чувств… — Юрий усмехнулся, касаясь носком туфли чужой рубашки. Он легким движением вытащил ткань из-под неплотно прилегающих брюк, и Россия откинул голову, задержав дыхание, — никогда бы не подумал, что стоит немного надавить, и вы будете полностью в моей власти. Так что, я вам нравлюсь?       — Ты… — Россия готов задохнуться от возмущения. Юра на него действительно давил, так еще и вел себя, как последняя сука. Казалось, они поменялись ролями, и Руслану это совсем не нравилось, только вот поддаться на провокации партии равно пойти против своих принципов. На самом деле, Юрия хотелось прижать к этому столу и отодрать, как шлюху, заставить выкрикивать свое имя и извиваться, моля о большем.       Горячие мысли вспыхнули румянцем на ушах, и Россия не закончил свою фразу, которая сразу вылетела из головы, как только она наполнилась пошлыми фантазиями. Над ним снова посмеялись, и холодная кожа обуви обвела рельефный живот — от этого прикосновения у него будто кишки свернулись.       — Так кто же я, Россия? — Он наклонился вперёд, подперев рукой подбородок, и смотрел ожидающе, в надежде, что Руслан прекратит притворяться глупой амебой, не способной хоть на какую-то умственную деятельность.       — Ты… — Мужчина громко сглотнул, — ты развратная проститутка, нет, шлюха тебе больше подходит. Раздвигаешь ноги перед всеми подряд, а потом, блять, ластишься ко мне. Мне противно, — Россия отвернулся, зажмурил глаза, и дыхание его стало сбитым, неровным. Тошнота так и не прошла.       — Обещаю, буду только вашим, если вы перестанете отталкивать меня. И никакого алого, да? Руслана словно током прошибло после его последних слов. Откуда он…       — Хватит строить из себя недотрогу. Я пришел сюда не для того, чтобы мучить вас. Дайте мне честный ответ, посмотрите мне в глаза и не отводите взгляд. Если я вам не нравлюсь, твёрдо скажите «нет», и тогда я уйду, обещаю, больше не побеспокою, только если это не будет касаться работы, — Улыбка Юры стала почти незаметной, но легкие морщинки у глаз так и кричали о скрытой в ней нежности. На самом деле, Единый выглядел старше России, и это неумолимо напоминало ему о том, что срок жизни партии многим меньше, чем страны: в груди от осознания данного неприятно тянуло, отдавало тупой болью, словно зубной, самой невыносимой из всех, — в ином случае мы прямо сейчас прекращаем этот фарс и едем ко мне, чтобы напиться и потрахаться. Или как пойдет.       Мужчина стиснул зубы, щеки его тронул блеклый румянец, и ЕР умилительно промычал что-то неразборчивое, коснувшись большим пальцем его нижнего века. Руслан поднял взгляд, поддался чуть вперед, не в силах сдержать внутренний порыв. Россия хотел стать ближе, почувствовать его прикосновения, осознать, наконец, что на самом деле он не хотел отталкивать заботливого помощника, который всегда был рядом, даже если Федерация вел себя, как последний урод.       — Какой же ты…       — Прекрасный? Добрый? Красивый?       — …придурок, — Завершил Россия неуверенно, прикрыв веки, — как можно было влюбиться в такого, как я? Тебя обхаживало много разных мужчин, но в итоге ты сейчас здесь, пытаешься соблазнить меня и затащить в постель.       — Вы тот еще ублюдок, Россия, но сердцу не прикажешь.       Руслан невесело хмыкнул, прекрасно понимая, что Юриного внимания не достоин. Из-за своей глупой ревности и непринятия собственной ориентации он доводил до таких крайностей, что осадок потом оставался еще на долгие месяцы, если не годы. Россия не верил, что Юра мог так просто его простить.       — Что ты хочешь от меня? — Отстранившись, мужчина посмотрел на партию опасливо, с недоверием и проблесками злости, на грани отчаяния. Он ненавидел терять контроль, ненавидел давать слабину и показывать эту слабость другим.       — Я же говорил: лишь ответа на свой вопрос.       Россия отчаянно застонал, легонько толкнувшись ногами о пол, чтобы оъехать на кресле чуть дальше от соблазнительно хлопающего ресничками Юры. Этот суккуб наклонился ниже, подперев подбородок руками, и сладко улыбнулся, накладывая какие-то странные чары на бедную страну. Федерации было нечем дышать от такого пристального внимания: внутри все сжималось в сладкой истоме от разгорающихся чувств, и ощущение вседозволенности далеко не мягко намекало на то, что стоило бы начать действовать. Вот он, перед тобой, сам просился в твои руки, готовый отдаться целиком и полностью — такой шанс упускать было нельзя.       — Руслан, — У Юрия заканчивалось терпение. Он не был намерен сидеть на неудобном столе несколько часов в ожидании, пока Россия признает поражение или в конец отвергнет его. Единый и сам устал от беготни и метаний, от ночных мечтаний и мыслей о неблагодарном мужчине, что совсем не ценил старания своей партии, — Русла-а-ан.       Произнесенное тягучим голосом имя вызвало дрожь по всему телу. На лбу проступил пот, и Россия нервно потер пальцами кожу, все еще не зная, как стоило поступить. Он чувствовал вину за своё отношение к Юре, а в душе его бушевал ураган из непринятия собственной ревности, влюбленности, ориентации и бог знает чего. Пальцы его крепко сжались в кулаки на бедрах, взгляд спрятался, будучи отведенным куда-то в стену, и дыхание его стало отчего-то слишком тяжелым, таким, что его можно было отчетливо услышать в глухой тишине пустого кабинета.       — Я… — Руслан сглотнул вязкую слюну, скопившуюся во рту, и Юра с сожалением цокнул, недовольный неуверенностью Федерации.       Юра соскочил со стола, скучающе поправив зализанные волосы. Он, сложив руки у груди, стоял у России над душой, сверлил взглядом макушку, а Федерация молча сидел, будто надеясь, что партия возьмет все в свои руки, как обычно это делал, когда у наследника СССР ничего не получалось. ЕР подошел ближе, наклонился и мягко обхватил чужой галстук, нагло потянув тот на себя. Если Россия и испугался, то вида не подал, но Юра и так всё прекрасно понимал.       — Чего вы боитесь? — Свободная рука легла на порозовевшую от смущения щеку, и большой палец погладил где-то под нижним веком, вынудив мужчину тихо выдохнуть от скопившегося внутри желания.       — С чего ты взял, что я чего-то боюсь? — Руслан хмыкнул, твердо посмотрев в Юрины голубые глаза, но почти сразу сник, замечая в них недоверие и укор. Вся уверенность в миг пропала, когда его толкнули обратно в кресло и, расставив руки на подлокотниках, нависли сверху. Юра был заметно выше, поэтому сейчас казался особо большим, хоть и не в меру худым. Россия хотел пересчитать его рёбра, вдавить пальцами кожу и наказать за такое безалаберное отношение к себе. Но разве не он сам был виноват в переработках Юры и его плохом состоянии?       — Разве нет? — Мягкий голос, которым говорил Юра, будто желая договориться с маленьким ребенком, приятно ласкал слух одного невыносимого русского, помогая расслабиться в такой напряженной (только для него) обстановке.       — Нет.       — Тогда сделайте хоть один шажок вперед, Руслан, и решите наконец, что нам делать дальше.       «Чёрт», — Нервный выдох показался Юре слишком страдальческим, будто Россию заставляли делать то, чего он никогда в жизни бы не сделал. Ему было слишком тяжело выражать чувства напрямую, не пряча их за напускной агрессией, ненавистью и отвращением. Кажется, гомофобия была его постоянным спутником лишь из-за латентности.       Неуверенно, будто на пробу, когда, наконец, мысленно Россия решился, он положил руки на выпирающие ребра, залезши под расстёгнутый пиджак. Юра его не торопил, хоть и стоял совсем неудобно, быстро уставал и чуть подрагивал, стойко терпя осторожные исследования Руслана. Большие, такие желанные ладони ощущались на его теле, как запретный плод на языке, и Юра был готов сколько угодно терпеть тяжесть в ногах, лишь бы растянуть этот момент на подольше.       Большие пальцы жёстче стиснули кожу, натянув ткань водолазки, и Юра, прикрыв глаза, тихо простонал, поддавшись вперед. Его колено уперлось в кресло, впечатавшись между ног России, и тот, глухо выдохнув, притянул партию ближе, вынудив упасть к себе на бедра. Близость худого тела ощущалась чужеродно, непривычно, отталкивающе — все еще тяжело было принять нежные чувства к мужчине, но желание брало верх над страхами, которые под его давлением медленно, но верно растворялись.       — Руслан… — Ласковый голос Юрия действительно нравился России. То, как звал он его в приливе нежности, звучало слишком интимно, так, как могло звучать только в присутствии любимого человека.       Его худые бёдра прижались к бокам Руслана, и хватка на них только усилилась, обещая вот-вот оставить синяки. Юрий нахмурился, выдохнул сквозь сжатые зубы, и Россия поспешил словить невидимый пар, исходящий из его рта, губами, легонько пройдясь плотью по плоти, оставив мокрый, неизгладимый след его тщательно скрываемых чувств, что пробились сквозь треснувшую защиту. Единый замер, как под дулом пистолета, и руки его легли России на шею. Тонкие пальцы чуть сдавили кожу, обвели заметно пульсирующую артерию где-то сбоку, и страна тихо ахнула, когда чужие уста мягко поцеловали там же.       — Я мечтал о ваших прикосновениях днями и ночами, был вынужден утолять голод с другими мужчинами, хоть капельку похожими на вас. За что вы были так жестоки со мной? — Горячее дыхание опаляло покрывшуюся мурашками кожу, и казалось, что оно дрожало вместе с сердцем Юрия, почти разбитым, наспех склееным скотчем и дешевым клеем из Пятёрочки. Сколь сильным бы не притворялся партия, в момент близости с заветной мечтой страх пробирал до костей: вдруг уйдет, отступит, соврет и сделает больно? Россия умел рушить мечты, умел спускать с небес на землю и показывать, где на самом деле было Юрино место.       Руслан не ответил. Его ладони, большие и тёплые, обвели тонкую талию и двинулись выше, к лопаткам, чтобы прижать хрупкое, прохладное тело к себе, и, наконец, господи, обнять это невыносимое существо, дрожащее то ли от холода помещения, то ли от холода России. Хотелось ближе, сильнее, чувственнее, чтобы прижаться и не отпускать, пока тело не насытится, пока разум не остынет. А Юрий, спрятавшийся в плече Руслана, с трудом дышал, прерываемый рвущимися из груди всхлипами: он не плакал, просто эмоции брали верх над гибнущим самоконтролем.       — Юра, — Руслан мягко позвал его по имени, отвлекая от попыток восстановить дыхание. Он поднял голову, и у мужчины кольнуло где-то под сердцем, когда глаза встретились с покрасневшими белками: Единый действительно с трудом сдерживал слезы. Давно ли он стал таким чувствительным? Или так было всегда, а Россия просто не замечал? — всё хорошо?       Юрий тихо выдохнул и легонько кивнул, хоть тяжелые всхлипы разрывали грудную клетку, а какая-то неизведанная печаль скапливалась на глазах слезами. Он был счастлив наконец получить ответ на свои чувства, но… Какое могло быть здесь «но»? Только оно было, небольшое, но колючее, будто шипы роз, обвившиеся вокруг внутренних органов.       — Ты как-то сник, — Заметил Руслан, нахмурив густые брови.       — Вам показалось, Руслан, — Юра ярко улыбнулся, прикрыв глаза светлыми ресницами. Он показывал, что всё было хорошо, лучше некуда, стараясь скрыть сомнения, лежащие, на самом деле, на поверхности. К сожалению, Россия был слишком недальновидным в вопросах чувств, отчего не мог этого заметить.       Большая рука утешающе огладила поясницу, чуть надавив на позвонки. Руслан всё ещё не мог смириться с происходящим и напряженно думал о будущем, о рухнувших принципах, о самом себе, о Юре. Последний, в конце-концов, занял почти всю голову, осторожно напомнив о своем существовании горячим дыханием и подрагиванием на его бедрах, которые Россия сам «предложил» использовать в качестве сидушки. Было неловко.       Тонкие губы коснулись волос цвета блонда где-то на макушке, совершенно невесомо, так, что Россия мог бы и не заметить лёгкого поцелуя, не видь он Юру собственными глазами. В миг подняв голову, Руслан сощурился, разглядывая острые черты лица, особо выделяющиеся благодаря ненормальной худобе. Единый с трудом набирал вес, а сбрасывал его, казалось, за мгновение, что явно намекало на серьезные проблемы со здоровьем. Россия бы почувствовал себя полным ублюдком, посмей он что-то сказать об этом, но еще большим ублюдком он станет, если промолчит, проигнорирует проблему, которая самим Юрой никак не решалась. О его рёбра, наверное, можно было порезаться, если прижать ладони чуть сильнее, а точёные скулы точно когда-нибудь порвали бы кожу, тонкую и нежную, как шёлк.       — Что-то не так? — Юра отвлек Руслана от мыслей тихим шепотом где-то у шеи, вслед за которым на коже был оставлен мокрый след.       Руслан тяжело выдохнул, — Всё не так, — пальцы крепко сжались на хрупком плече и небрежно отодвинули все еще подрагивающее тело, отзывчиво реагирующее даже на подобную грубость, — езжай домой, понял? У меня много работы, а тебе нужно поесть.       — Что? — Юрия словно выкинули из персонального рая, оттолкнув и решив отправить домой. На лице его изобразился шок, в следующие секунды сменившийся возмущением и недоумением. Эмоции так быстро сменяли друг-друга, что Руслан и не знал, чего можно ожидать, — вы серьезно?       Единая Россия неверяще глядел начальнику в глаза, чувствуя себя преданным и брошенным. Ему, видно, совсем не были рады, раз прогоняли вновь. Конечно, слушать Руслана сейчас мужчина не собирался — это было видно по его упрямому взгляду. Тонкие пальцы крепко сжались на широких плечах Федерации, впившись ногтями в ткань пиджака, а Россия сидел и ждал каких-то действий, в надежде, что ЕР благоразумно его послушает.       — Ты меня отвлекаешь, — Он постарался ответить мягче, чтобы не обидеть Юру, но тот все равно нахмурил брови и тяжело выдохнул, показав степень своего возмущения, — я просижу в кабинете до утра такими темпами.       — Вы можете закончить работу завтра.       — Могу и сегодня. Слезай, езжай в ресторан какой-нибудь, или где ты там любишь поужинать.       Юра не успел открыть рта, как его мягко спихнули с колен, заставив встать на пол, оперевшись о стол. Руками он задел какие-то бумажки, и те осыпались на пол, добавив помещению немного хаоса, который обычно царил здесь ежедневно.       Россия потер переносицу, чувствуя лишь жуткую усталость после такого эмоционального «признания»: Юрий неплохо покопался в его мозгах, надавил, куда надо, и получил то, чего так долго добивался с мимолетной лёгкостью. Смотреть на это худощавое воплощение растерянности было особо приятно, но оно сильно мешало сосредоточиться на работе (у Руслана не было никакого желания ее делать).       — Я сам решу, что мне делать, — Единый выступил с протестом, сжал руки на краю стола и посмотрел с вызовом, не готовый так просто сдаваться, — и сейчас я хочу остаться с вами.       — Не выдержишь ты тут еще три часа сидеть, Юр, — Вставил последний аргумент Руслан, просто надеясь, что партия не станет наседать, — дай мне подумать.       — Вы в своем состоянии скорее умрете, чем что-то успеете обдумать.       Мягкое прикосновение пальцев к подбородку отвлекло Федерацию от попыток спрятать взгляд на рассыпавшейся бумаге, лишь бы по новой не поддаться чарам голубых глаз. Его заставили поднять голову и обратить внимание на нежную улыбку, от вида которой сердце таяло, а попытки сопротивления становились всё менее заметными. Тело само тянулось к теплоте рук, так ласково гладящих порозовевшую кожу, и не было больше желания отстраниться, оттолкнуть, наругать и выгнать: всё равно не спасет от собственных чувств.       Руслан послушно уткнулся носом Юре в живот, когда тот надавил на его голову, зарывшись пальцами в растрепанные волосы. На него накатила жуткая сонливость, и тело само собой расслабилось, не в силах сопротивляться настойчивости партии. Мягкие поглаживания вводили в транс, и тихий голос на фоне бьющего в окна дождя стал совсем неразборчив — а с каких пор на улице разразился ливень? Россия повернул голову, вжавшись в водолазку партии виском, и увел глаза в сторону темных туч, зажмурившись тогда, когда вдалеке сверкнула молния. На мгновение в кабинете погас свет.       — Уверены, что хотите остаться «поработать»? — Партия почти рассмеялся, когда Руслан легонько помотал головой, точно не готовый сидеть за макулатурой в темноте, когда дождь лил так, будто вот-вот мог пробить стекла высокого здания, — тогда предлагаю поехать ко мне.       Россия замер, напрягшись каждой частичкой тела, но в тот же миг обмяк, когда тонкие пальцы надавили на шею, почти обхватив чуть выпирающие позвонки. Он не знал, правильным ли решением было соглашаться на неожиданное предложение погостить в чужой квартире — точнее, квартире мужчины, что испытывал к нему чувства, и к кому он сам не был равнодушен. Нельзя было заходить дальше — это не прихоть, а чистая истина, гребаный закон, который никогда не оставит совесть Федерации в покое, если он посмеет окончательно признаться себе в неправильного рода ориентации.       — Опять думаете о всяких глупостях? — Юра отвлекал его от размышлений, возвращаясь руками к макушке и вновь опускаясь ниже, поглаживая и массируя кожу. Россия лишь судорожно вздыхал, сглатывал и жмурил глаза, продолжая вести внутреннюю борьбу с традиционными ценностями. Казалось, они уже давно проиграли, но привычка отторгать неправильные чувства все еще держала на поводке, не позволяя так просто сорваться, — вы только себе хуже делаете, Руслан.       — Чертов дьявол-искуситель, — Россия почти взвыл от безысходности, только вцепился в пиджак Единого до треска, за что тот наградил его легким хлопком по макушке, мол, так делать нельзя, — это твоя вина, понял?       — В том, что вы чуть не порвали мой пиджак? — Он тихо хихикнул, и Федерация поднял голову, глянув на него нечитаемым взглядом. Юра недоуменно вздернул брови, и Руслан издал страдальческий вздох, прежде чем потянуться руками выше и обхватить ладонями худые щеки.       — И в этом тоже.       Они оба затихли, задышали, правда, чуть чаще, что нельзя было услышать под громкий стук дождя. Вновь загремел гром, и Руслан поежился, нервно отвел взгляд в сторону окна — гроза не пугала его, но доставляла некий дискомфорт, будто что-то вот-вот могло случиться. Вспышки молний и громкий шум отвлекали от чего-то куда более важного, и он не мог на чем-либо сосредоточиться.       Еле теплые ладони накрыли его уши, заглушив звуки снаружи, но Россия, недолго думая, отмахнулся, чтобы Единому не показалось, будто он боялся какого-то обычного природного явления. Тихое хихиканье он расценил как подтрунивание и легонько ущипнул партию под ребром, вызвав тем самым полный возмущения «Эй!».       — Руслан Валентинович! — Воскликнул худощавый мужчина, хлопнув Россию по руке, — щекотно, вообще-то.       — Заслужил, — Лишь тихо буркнул в ответ Руслан, послушно убрав пальцы. Вновь наступила удушающая тишина, только шум ветра да дождя разбавлял тяжелую атмосферу, не позволяя забыться.       Единая Россия, привыкший брать всё в свои руки, поднялся с чужих колен, стукнув каблуками туфель о пол, и потянул Руслана вслед за собой, схватив за запястье. С недовольным лицом Россия послушался, и последовал за партией, часто выполняющей роль секретаря. Они остановились у двери, или, скорее, вешалки, где покоилось пальто Федерации, забытое здесь еще с прошлого месяца. Казалось, страна жила в своем кабинете, дома времени почти не проводила, оттого и сохранилось здесь достаточно много личных вещей, раскиданных по полкам здешних шкафов.       — Надевайте, на улице холодно, — Юра снял верхнюю одежду с вешалки и заботливо накинул России на плечи, молча намекая засунуть руки в рукава.       — Где твое пальто? — Не стал задавать лишних вопросов Руслан, решив уже позже уточнить, куда Единый его тащил.       — Я сегодня без него. Не беспокойтесь, моя машина недалеко.       Россия с трудом сдержал раздраженный вздох. Он знал, насколько просто мог заболеть Юра, и позволить ему пропускать рабочие дни не мог, даже если он и так выполнял всё вовремя. Скинув с себя ненужные тряпки, с заметной злостью Руслан укутал Юрия в свое пальто, не замечая, как тот замер в его недообъятиях и стоял притихши, будто воды в рот набрал. Единый чуть дернулся, сжав пальцами теплую подкладку, и нервно улыбнулся, глянув на пыхтящего начальника сверху вниз — это он так заботиться пытался?       — Только попробуй снять — никаких больничных этот месяц!       Юре осталось лишь только покивать, потому что дар речи он потерял окончательно. Теперь в этом странном танце вёл Россия: он зашебуршал чем-то на столе, собрал бумаги в портфель и спрятал ноутбук в широкую сумку, прежде чем вернуться к двери и, взяв Юрия под локоть, вытащить его за пределы кабинета. Послышался двойной щелчок — мужчина закрыл дверь и убрал ключи в карман пиджака.       — Будь добр, езжай домой. Как видишь, я тоже больше не планирую засиживаться.       Юра будто очнулся ото сна, резко расправил плечи и удивленно поднял брови, комично приоткрыв рот. По его лицу было видно, что предложение Федерации ему ничуть не понравилось, и он готовился сказать что-то против, что-то, что позволило бы ему побыть с Россией дольше. Он боялся отката, боялся, что после этого вечера у них всё будет, как прежде, что Руслан выкинет произошедшее из головы и вновь оттолкнет, забыв нежное признание и смазанный поцелуй.       — Вы не хотите меня видеть? Я вас раздражаю? Почему вы прогоняете меня? — Голубоглазый обиженно сжал тонкие губы, грустно опустив взгляд вниз, Руслану на шею, вспоминая, как сегодня оставил на ней пару мокрых следов. Возможно, он и это забудет.       — Нет, что? Нет, Юра, господи боже, — Руслан нервно зарылся пальцами в волосы, потупив взгляд, и молча подбирал слова, надеясь как можно мягче объяснить свое желание отправить Юру подальше от себя, — мне нужно немного времени, это во первых. Во вторых, тебе нужно поесть, поэтому сейчас я провожу тебя до твоей машины, ты в неё сядешь и послушно поедешь домой.       — Не хочу.       — Что?       Единый обиженно сложил руки у груди и упрямо замер посреди коридора, не желая пропускать мужчину дальше. Он поверить не мог, что именно так им придется расстаться в этот потрясающий вечер, когда оставалось лишь несколько шагов до его главной мечты — и те можно преодолеть одним прыжком с разбегу.       — Позвольте хотя бы доехать до дома с вами. Подвезите меня, Руслан Валентинович, иначе, боюсь, из-за плохого самочувствия я обязательно попаду в ужасную аварию, и вы будете корить себя всю оставшуюся жизнь, — Он натянул на лицо довольную улыбку, даже не собираясь играть сейчас девушку в беде, и просто давил на чужую совесть, надеясь найти её остатки хотя бы в самой пучине русского закостенелого сердца.       Руслан же стоял молча, видимо, от шока потеряв дар речи. Он опустил глаза, поднял руку и запрокинул её за голову, чтобы недоуменно почесать затылок. Юрий ему угрожать вздумал, что, будто, если он его не подвезет, то этот дьявол обязательно самостоятельно прыгнет под колеса, чтобы превратиться в неаппетитную лепешку. От такого рода фантазий Россию замутило не по детски.       — Хорошо, — Спустя время пробурчал Федерация, — я отвезу тебя домой, и ты обязательно поешь. Отправишь фотоотчёт, понял?       — Как скажете, Руслан Валентинович.       Улыбка у Юрия действительно была красивой. Каким бы худым он не был, многие черты лица оставались всё такими же привлекательным, в какой-то степени аппетитными. Смотреть снизу вверх на него было тяжело, приходилось даже запрокидовать голову, но любые неудобства можно потерпеть ради лицезрения этих аккуратных губ, впалых щёк и выпирающих скул, вид которых постепенно влюблял Россию в собственную партию всё сильнее.       Чёртов дьявол с этими своими озорными искрами в голубых глазах. Если Единая Россия не был суккубом, то кем тогда? Не мог он быть простым воплощением партии какой-то там Федерации, точно же из иного мира пришёл. И чем больше Руслан об этом думал, тем тяжелее ему становилось на сердце, тем туже завязывался комок в животе, где и так органы превратились в кашу от вездесущих, неустанных бабочек.       — Руслан? — Отвлёк его от размышлений Юра.       — Идём.       Они шустро спускались по лестнице на первый этаж, чтобы через второй вход выйти на уличную парковку, где погасли фонари от скачка напряжения. Накрывшись пиджаком, Россия выбежал из-под козырька прямиком под ливень и, нашарив в кармане ключи, нажал на кнопку, не глядя, чтобы открыть дверь одной из немногих машин, стоящих под проливным дождем. Юра, бежавший следом, был пропущен на переднее сиденье, дверь к которому Руслан открыл сам, как самый настоящий джентльмен, за что ЕР бы горячо его поблагодарил, если бы не ледяные капли, которые успели насквозь намочить плечи тяжёлого пальто.       Машину сильно тряхнуло, когда Федерация громко хлопнул дверью. Первым делом, повернув ключи зажигания, водитель включил печку, чтобы бедный Юра не продрог окончательно и не разболелся вновь. И как он жил с таким слабым иммунитетом? России было его откровенно жаль.       Юрий, с трудом выбравшись из-под тяжести ткани и закинув её на заднее сиденье, расслабленно стёк по креслу вниз, будто вовсе остался без костей. Он глубоко вдохнул сырой воздух и закашлялся, в ту же секунду вынужденный выпрямиться, чтобы успокоить боль в грудной клетке.       — Юра! — Не сумевший спрятать беспокойство Руслан потянулся к нему телом, наклонившись над подлокотником, — как ты умудрился заболеть, побыв под дождем меньше двадцати секунд?!       — Извините, — Юра виновато улыбнулся, прикрыв рот ладонью, — просто воздух холодный и сырой. Кто бы мог подумать, что весна окажется такой холодной…       — Господи боже.       Россия вернулся назад и устало запрокинул голову, не сдержав хриплый вздох. Глядя на дождь, что заливал собой лобовое стекло и ухудшал видимость, он думал о надоевших Юриных больничных и, видимо, необходимости нового, хоть он только вернулся со своего долговременного «отпуска». Что творилось в организме его партии? Что творилось внутри самой партии? Почему он был столь слаб даже по сравнению с обычными людьми? Неужели это Россия сделал его таким?       Чья-то худощавая рука легла на его мокрое плечо, и Руслан опустил зеленые глаза на подрагивающие от холода пальцы. Не думая ни секунды, он осторожно обхватил тонкое запястье собственной ладонью и притянул ближе, чтобы спрятать замерзшую плоть между своей собственной. Растирая руками красную кожу и выдыхая тёплый пар изо рта, он старался согреть руки партии быстрее, чем это сделает бездушная печка, такая нерасторопная в этот момент.       Юра, вновь почувствовав такое желанное тепло, закрыл глаза и сосредоточил всё свое внимание на ощущении больших рук, что, стараясь не навредить, нежно грели его собственные. В голове становилось как-то совсем легко, и покалывание в пальцах не ощущалось как-то неприятно. В ушах стоял приятный гул, и, казалось, не было сейчас причин отступать.       Очки оказались сложенными на торпеде. Лёгкое движение вперед, ненавязчивое дуновение ветерка, и вот он уже прижался губами к уголку чужих губ, невольно раскрытых от удивления. Пальцы рук переплелись в незасысловатый замок, и дыхание России замерло. Он смотрел на изогнувшегося в неудобной позе партию широко распахнутыми глазами, и не мог пошевелиться, когда поцелуй становился всё смелее, а тонкие уста не постеснялись прижаться крепче.       Тихий стон вышел из его груди, и, теряя всякий контроль, самый известный гомофоб страны крепко обнял самого настоящего мужчину за болезненно тонкую талию, сжал, притянул поближе, чтобы жгучий поцелуй ощущался ближе, глубже, сильнее. Они переплелись губами, ловко исследуя языками каждый сантиметр горячей плоти, отстранялись лишь ненадолго, чтобы отдохнуть, вернуть контроль над дыханием и вновь продолжить чувственное соитие, которого жаждали вместе. Незаметно Единый перебрался России на колени, и, обхватив его горящие алым щёки руками, вернулся к желанным губам, уже не зная, куда деть накопившиеся чувства.       Сильные пальцы невольно сжимали его худые бедра, царапали стриженными ногтями, а зубы изредка прикусывали тонкую кожицу, но не до крови, лишь слегка, чтобы обострить ощущения. Поверьте, в этом плане Юрий ни чуть не отставал, был куда более агрессивным и жадным, целовал, не отрываясь, вслушиваясь в каждый гортанный стон и вдох, надеясь запечатлить каждый звук, каждое ощущение в своей памяти.       — Юра, Юра, боже мой, Юра, хватит, тише, — Россия схватил его за плечи, чуть отодвинул, пытаясь восстановить дыхание и унять дрожь, что пришла вслед за возбуждением, от которого так сильно разболелся пах.       А на него смотрели своими этими томными, затуманенными глазами, будто умоляющими не останавливать это сейчас, даже если губы распухли от грубых поцелуев, даже если дыхание сорвалось окончательно, даже если возбуждение хлестало через край. Тяжело было принять правильное, адекватное решение, когда на твоих коленях сидело самое желанное существо на этой планете, когда смотрело на тебя взглядом, полными любви и нестерпимого обожания.       — Юра, — Россия сглотнул, — мы не можем продолжить это безумие сейчас. Просто… Просто давай я отвезу тебя домой.       Он слабо кивнул, не в силах спорить после такого крышесносного поцелуя. Слабость разлилась по телу, как тёплый мёд, и усталость накрыла с головой. Его, такого болезненного, хрупкого, ослабшего, пересадили обратно, и, сложив руки на руле, потянув рычаг на коробке передач, тронулись с места, чтобы наконец закончить этот чудной день и отвезти партию домой.       — Спокойной ночи, — Пожелал Россия Юре, проведя того до подъезда.       — Сладких снов, милый.       Лёгкий поцелуй в щёку был вполне ожидаем, но Россия все равно, как только партия скрылся за тяжелой металлической дверью, накрыл мокрый след от губ рукой и прикрыл глаза, кажется, всё ещё не веря в реальность происходящего. На душе стало легче, и стена из недопонимания начала постепенно рушиться. Торопиться Федерация не хотел, знал, что в любой момент может возвести новую крепость, чтобы спрятаться от неправильных чувств и вернуться назад, туда, где между ними царил лишь холод и пустая ненависть.       Он вернулся домой в одиночестве, сразу разделся и направился в душ, чтобы согреться после промозглого дождя под горячей водой. Стекающие по плечам капли сподвергали на раздумия, и Россия погрузился в глубокие мысли, решив разложить по полочкам сегодняшний день и все события, произошедшие «до». Тяжелое осознание случившегося давило на виски, словно голова его оказалась под прессом, и горячий пар только способствовал повышению давления. Пришлось скорейшим образом покинуть душевую и вырваться на крытый балкон, где было заметно прохладнее, чем во всей остальной квартире.       Холодный воздух отрезвлял, обжигая горячее горло морозной свежестью. Сквозняк бил по ногам, будто снег в бурю, зато отвлекал от мыслей причиняемым дискомфортом. Завтрашний день мог стать для Руслана концом света, если он не соберётся и не решит, что ему делать с Юрой. Нельзя было продолжать стойкое игнорирование происходящего между ними пиздеца — без благого мата в такой ситуации никак. Наверное, это был его последний спокойный вечер, ведь дальше ожидался сущий кошмар.       А что было то сущим кошмаром — Россия точно сказать не мог. Пришлось дожидаться следующего дня в неспокойном сне, а утром продолжать размышления во время сборов на очередное заседание министров. Юрий написал ему ровно в семь, напомнив о встрече, а потом в наглую попросил за ним заехать, ведь «вчера оставил машину на парковке» — и кто, спрашивается, в этом виноват? От воспоминаний затянутый галстук начал казаться самой настоящей удушающей петлёй, и узел пришлось расслабить, чтобы насытить организм кислородом. Конечно, на такси Юра ехать не хотел, а Руслан, решивший не отступать, всё-таки согласился исполнить небольшую прихоть партии — это ничем ведь плохим не закончится?       Черная машина остановилась у высокого многоквартирного дома, отстроенного не так давно и выглядящего по современному вычурно. Жили здесь, небось, одни богатые даденьки и тётеньки, а Юрий привык получать всё самое лучшее, не считая, наверное, любовника. У него дома Руслан не бывал, но был уверен, что и внутри квартиры Единого всё было оформлено так же дорого-богато.       Этот хитрый негодяй уже ожидал его у ворот, весь такой красивый, почти светящийся от счастья и самодовольства. А его осанка — что-то с чем-то, таких прекрасных изгибов Руслан не видел ни у кого, разве что балерины таким похвастаться могли. В этом белом костюме, ни раз побывавшим в химчистке (по вине России), он выглядел, будто ангел воплоти, или белая ворона на фоне серой массы. Может, оттого он и казался светящимся, что оттенок его нечеловеческой кожи сливался с одеждой и опрятно уложенными волосами? Только чёрная рубашка разбавляла его снежный прикид.       Руслан действительно засмотрелся, всё думал о привлекающих его в Юре чертах, пока тот не пропал из виду, уже через пару секунд появившись в салоне с осторожным хлопком двери. На свои колени он аккуратно положил широкую сумку, видимо, с документами и ноутбуком, и только потом, опустив взгляд на свою страну, снисходительно улыбнулся и нежным, лилейным голосом произнес тихое «Доброе утро, Руслан Валентинович».       Руки России с силой сжались на руле, отчего даже вены повздувались, стремясь вылезти за предели кожного покрова. Сердце затарабанило в груди, как ненормальное, и он отвернулся, чтобы не дай бог кто заметил, как зарделись его щёки, словно у какого-то подростка в пубертат. Проговорив в ответ сухое «доброе», почувствовав, что отдал свой долг, он, не долго думая, завел авто и отправился по знакомому маршруту к месту проведения встречи.       Там, где недовольные тёти и дяди спорили, просто чтобы поспорить, было невыносимо нудно и скучно. Юрий же наоборот активно участвовал в дискуссии, кого-то приструнял, кого-то поддерживал, а кого-то даже взглядом не удостоил. Гордый, заносчивый, упёртый, как баран, и невыносимо прекрасный.       Его голубые глаза всегда горели решимостью и высокомерием — до противного гордо он смотрел на окружающих, хотя сам из себя ничего особенного не представлял: идеальная осанка, дорогие наряды, украшения, инкрустированные бриллиантами, уложенные в салоне волосы и нежный макияж, лишь подчеркивающий лучшие его черты, скрывающий худобу. Руки с лёгкостью могли бы обхватить эту узкую талию, а пальцы — нащупать выпирающие ребра, посчитать без труда. Худой и высокий, бесконечно прекрасный и отвратительно самонадеянный — это было о Единой России.       И Россия был в него безмерно влюблён.       Всё это время он почти не вслушивался в разговоры окружающих, лишь кивал иногда, ведь взгляд его полностью сосредоточен на Юриных пальцах, длинных и тонких, спрятанных за перчатками, которые снять хотелось не меньше, чем его туго затянутый галстук и строгий костюм. Кусая губы, Руслан представлял, как забирается руками под плотный пиджак и гладит его рёбра, как целует грудную клетку сквозь глаженную, пахнущую кондиционером для белья рубашку и крепко-крепко обнимает за талию, такую болезненно худую. Он хотел бы сводить его в ресторан, накормить самыми дорогими блюдами, чтобы Юра хоть немного набрал вес, чтобы Россия больше не чувствовал себя таким виноватым.       — Руслан Валентинович.       Его вырывают из мыслей своим тихим голосом, и он недоуменно поднимает голову, будто вырвавшись из глубокого сна. Отчего-то в помещении стало совсем тихо и пусто.       — Руслан Валентинович, собрание закончилось. Диалог вышел вполне плодотворным, чуть позже я отправлю вам полный отчет о проблемах и принятых решениях. Вам лишь потребуется кое-что подписать.       Улыбка у Юры была все такой же всепоглощающей, будто сама богиня Афродита снизошла с небес, захотев лично забрать сердце какой-то там Федерации. Россия даже потёр глаза, чтобы избавиться от навождения, но лучше не сделал, и всё, чего он хотел в данный момент, так это стереть это выражение с его лица, любым, чёрт возьми, способом.       — Россия?       Наклонив голову, Единый позволил прядям упасть на свой лоб и закрыть глаза, и цепочка на его очках колыхнулась вслед за ними. Руслан встал, чтобы оказаться ближе, положил руку на его румяную от пудры щёку и повел большим пальцем вниз, оглаживая впалую скулу. Прикрыв глаза белоснежными ресницами, Юрий молчал, и ластился, как самый настоящий кот, только не мурчал, чтобы точно не выдать себя с поличным.       — Я рад, что вам нравится такая близость, но ваш график забит до упора, и мы не можем позволить себе задерживаться…       — Мне плевать, помолчи, Юра.       Кто бы мог подумать, что в такой момент Юрию будет больше важна работа, а России — чёртовы нежности, а не наоборот. Но сейчас именно он гладил его кожу и чувствовал от этого действия приятные покалывания на подушечках пальцев.       — Здесь есть камеры… — Попытался в последний раз ЕР, и реакция не заставила себя ждать.       — Блять.       Так резко Россия одёргивал руку только от раскаленной сковороды. Он вдруг оживился, стал судорожно собирать бумаги в портфель и материться себе под нос. Юра стоял над ним, сдерживая хихиканье, но мужественно держал лицо, будто ничего только что не произошло. Руслан, наверное, мысленно проклинал весь этот день, а тот только начался.       Работы действительно было много. В такие дни Юра был так занят, что времени на свои привычные домогательства просто не мог найти. Приходя в кабинет, он оставлял России чашку кофе и распечатанные документы, которые после проверки необходимо было подписать, а потом вновь исчезал в коридоре, возвращаясь в свой. День тянулся мучительно медленно, монотонная работа убивала, и иногда Руслану хотелось потянуться за сигаретой, даже если он старался курить поменьше.       Но не выдержав уничтожающей изнутри скуки, мужчина схватил пачку сигарет с зажигалкой и направился в курилку, надеясь ненадолго отвлечься и побыть в тишине. Спускаясь по лестницам на первый этаж, он избегал людей, на приветствия лишь сухо кивал, предвкушая привкус дыма на своём языке и следующую за ним эйфорию. За чуть приоткрытой дверью послышался запах табака, смешанный со знакомым ароматом дорогого парфюма, что говорила об одном: там был Юра. Он стоял у окна, вполоборота к двери, задумчиво выпуская кольца дыма, которые лениво растворялись в вечернем свете.       — Вы тоже решили взять передышку? — с лёгкой усмешкой произнёс Юра, не оборачиваясь, но явно ожидая Руслана, — как у вас дела с работой?       Руслан остановился в дверях на мгновение, чувствуя, как неожиданная встреча слегка выбила его из колеи. Момент был странно интимным: слабый свет, который пробивался сквозь окна, и тишина, нарушаемая только их дыханием и редким шорохом бумаги в кармане.       — Не ожидал встретить тебя здесь сейчас, понадеялся, что смогу спокойно покурить, — Россия устало вздохнул, но всё же прошел дальше, тихо закрыв за собой дверь. Прикуренная сигарета завоняла едким табаком, и Юра поблизости поморщился, припоминая, что раньше его начальник курил что-то гораздо легче, с некоторыми фруктовыми нотками.       — Я вам мешать не буду, поверьте. Тем более, меня совсем не привлекает запах ваших сигарет… Что за бренд?       — Что-то дешёвое, — коротко ответил Руслан, делая глубокую затяжку и выпуская дым в сторону. — Времени выбирать не было, взял первое, что попалось.       — Раньше вы были разборчивее, Руслан Валентинович, — Юра сделал паузу, глядя, как его начальник морщится от крепкого дыма, — что-то изменилось?       — Ага, в моей жизни появился ты. Со своим грёбаным красным комбинезоном, с этими чёртовыми цветами в твоём инстаграме, с этими… Слезами на той лавочке, когда шёл снег. Я, кажется, больше не смог выкурить сигарету из той пачки.       Юра на мгновение замер, его улыбка едва заметно дрогнула, но он быстро взял себя в руки, не давая эмоциям взять верх. В его глазах появился тот самый знакомый блеск, который говорил о том, что он не намерен просто так отступать. Россия боялся этого взгляда, ведь знал, что за этим последует жестокая пытка, которая заставит все чувства выйти на поверхность, даже самое уродливое их проявление.       У него забрали дурно пахнущую сигарету и потушили о пепельницу, там же и оставив длинный, смятый окурок. Руслан стоял молча, лишь наблюдая, как Единый, будто издеваясь, затягивался дымом и смаковал его на языке, прежде чем шумно выдохнуть прямо в лицо Федерации. Закашлявшись, он принялся рукой отмахиваться от назойливого серого облака, и в момент потерял весь контроль над ситуацией, ведь к нему неожиданно подвинулись слишком близко, оставшись без таких необходимых для его низкого зрения очков.       Губ коснулся фильтр, и он затянулся инстинктивно, глубоко, вспоминая привычный вкус любимых сигарет. Сжав горло, ему не дали выдохнуть, перед глазами поплыло от сдерживаемого кашля, и он не сразу заметил, как был прижат к стене своей слабой партией, как оказался в плену мокрых губ, как был вынужден выдохнуть дым прямо в чужой рот. Его талию плотно обхватили руками, сжали пиджак, обещая оставить складки. Обмениваясь одним и тем же дымом, они задыхались, и Россия терял силы, не в состоянии оттолкнуть сошедшего с ума Юрия от себя, попросить хотя бы одного жалкого глотка кислорода.       В эйфории закатывались глаза, и тело ослабевало, оставаясь на ногах лишь благодаря стене, на которую он опирался широкой спиной. Внутри что-то рассыпалось от вспыхнувших чувств, будто от сгорающих листьев остался лишь жгучий пепел. Глаза заслезились от едкости дыма, и ослабевшие руки попытались надавить на Юрину хрупкую грудь, лишь бы наконец освободиться из плена и глубоко вдохнуть, закашлявшись, словно только выбравшись из-под воды, где нескончаемо долго тонул.       — Вдохните, — Хриплым голосом произнес Единый у его раскрасневшихся губ, и Федерация повиновался, потому что иного сделать не мог, иначе точно бы задохнулся, — глубже, Руслан.       — Ты ненормальный, блять… А если бы кто-то зашел? Увидел всё это? Ты вообще думаешь, чёрт возьми, о последствиях?!       Чёртова дрожь в ногах всё никак не унималась, в эйфории кружилась голова, руки с трудом слушались. Единый выглядел не лучше, но хотя бы мог твёрдо стоять и позволял себе смотреть свысока, а Руслан ничего не мог поделать, ведь Юра, сжимая его талию, не отступал, и в его взгляде читалась игривая дерзость.       — Не думаю, что в это время кто-то сюда зайдет, — Хищная, полная желания улыбка расплылась на его лице — он будто бы желал сожрать Россию целиком. Неужели, почувствовав вседозволенность лишь от одного того поцелуя, он теперь будет вести себя так, словно является главным? Если Руслан ничего не предпримет, то так и останется в шатком положении, полностью под контролем этого дьявола.       Острый нос с горбинкой мазнул по его щеке вслед за губами, и колкими поцелуями Единый опустился до шеи, уронив тлеющую сигарету на пол. Россия простонал, тут же зажав себе рот рукой: в его глазах читалась злость наперекор чистой покорности. Да, Юра умел быть властным, с другими он всегда вёл себя именно так, когда осознавал, что в текущем положении был сильнее, устойчивее. Именно Руслан позволил ему возвести стойкий фундамент, отчего теперь страдал сам, потеряв всякий контроль над своей невыносимой партией.       — Если бы я знал, что вам больше нравится пассивная роль, то давно бы сделал всё сам. Боялся, что получу очередной отказ, не смогу добиться вашего ответа, даже самого холодного, но сейчас вы даже не хотите меня оттолкнуть, будто жаждали этого всю свою сознательную жизнь, — Мягкие губы коснулись мочки уха, и соблазняющий шепот опалил чувствительную кожу горячим дыханием. Ноги подкашивало от Юриных действий, и всё, чего России хотелось, так это вновь возвести высокую стену и спрятаться за ней в самые глубины собственного сознания. Но Юра на позволил.       Колено впечаталось меж его ног, сдавливая пах почти до боли. Взгляд голубых глаз, казалось, был одурманен, и эти широкие зрачки напоминали лишь упоротых наркоманов, требующих дополнительной дозы.       — Блять, — От блядски слюнявого поцелуя в шею простонал мужчина, цепляясь руками за подоконник, чтобы не съехать на пол.       Всё ниже опускался Единый, пока окончательно не осел на плитку, грубо впившись в сильные бёдра пальцами. Таким голодным он не выглядел никогда: долго без секса сексоголик прожить не мог, а тут такой удобный случай подвернулся. Как можно упустить момент, не утолив жажду? Мокрый язык умело скользил по натянутой ткани штанов, вырисовывая слюнявые узоры. Пальцы России грубо вцепились в уложенную шевелюру, прижали розовые от помады губы сильнее, отчего Юра довольно проурчал, с еще большим энтузиазмом принявшись вылизывать его стоящий член.       — Ты так хотел мне отсосать, Юра? — Хриплый голос прозвучал ужасно возбуждающе, а имя, произнесенное полушёпотом, заставило мужчину внизу дернуться и согласно простонать, — если сюда кто-нибудь зайдёт, я тебя убью, понял?       — Тогда не сдерживайте голос, чтобы никто и не подумал открыть эту дверь.       — Поехавший.       Юра усмехнулся, нетерпеливо вцепившись в гладкую кожу ремня пальцами. Пряжка звякнула от его резких движений, и вскоре она оказалась расстегнута, открыв доступ к пуговице на тёмных брюках. Россия задышал быстрее, наконец осознав, ЧТО должно произойти дальше. Эти невероятные руки явно медлить не хотели, действовали быстро, расстёгивая ширинку на его штанах, освобождая член из плена отставшейся ткани — ткани такого лишнего сейчас белья. Крупная головка упала партии на лицо, и он довольно заулыбался, похотливо сощурив глаза, под которыми так ярко зарделись щёки.       — Большой… — Прошептал Юра, обхватив член у основания пальцами. Он прижался носом, вдохнул запах пота и ноток геля для душа, коснулся губами надутой вены и чувственно поцеловал, вырвав из Федерации очередной ошалелый вздох. Конечно, Россия очень хотел накормить Юру, но не таким образом, а вполне галантно, в дорогом ресторане… — и вкусный.       Послышался скрип сжатых зубов — это у России сносило крышу от происходящего. Сейчас ему будет отсасывать Юрий, самая настоящая Единая Россия, порой совершенно беспомощный и сломанный, а в другой день — властный и серьёзный, готовый на всё, чтобы добиться своей цели. Руслан не знал, перед сколькими мужчинами он так же широко открывал рот, но точно больше не сможет позволить сделать это для кого-то, кроме него самого.       Большой член с трудом протиснулся между его тонких губ, но с большим нетерпением погружался всё глубже, пока узкое горло не сдавило головку. Внутри было тепло и мокро — просто невероятные ощущения, от которых мутнело перед глазами. Запрокинув голову, Россия глухо простонал, и толкнулся бедрами вперед, отчего снизу послышались булькающие звуки — это Единый, кажется, подавился. Только по его горящим, залитым слезами глазам было видно, какое удовольствие ему доставляла эта удушающая, гадкая пытка. Выгнув спину, он двигался навстречу его мошонке, не отвлекаясь ни на секунду, работал своим невероятно умелым языком и стонал, вибрируя на пульсирующем члене.       Намотав белоснежные волосы на кулак, Руслан грубо одернул возбуждённого Юрия от себя, позволив отдышаться, но его, видно, неправильно поняли, раз опустились ниже, выгнувшись сильнее, чтобы в этот раз уделить внимание упругой мошонке. Налитые спермой, они удобно перекатывались во рту, пока рука работала вокруг фаллоса, размазывая густую слюну до головки и обратно. Кислую уретру обрабатывали большим пальцем, сдавливали, ногтем проникали внутрь, и от слишком быстро подходящего оргазма у России тряслись ноги.       Почувствовав приближающуюся концовку, Юра отстранился, облизался, будто в предверии невероятного деликатеса, и насадился головой на твердый член, готовый принять всё до последней капли. Чужое колено упёрлось ему в плечо, мешая движениям, но это неудобство того стоило, ведь за ним последовало грубое давление на пах носком туфли, пыльной после хождения по улицам и помещению. Еще несколько толчков в узкое горло, очередной глухой стон от похотливой партии, и Руслан с тяжёлым рычанием кончил глубоко ему в глотку, выстрелив струёй плотной спермы. Юру одёрнул он невовремя, и липкая жидкость испачкала его лицо вместе с волосами, на которых белого вещества практически не было видно.       Мужчина почти упал ему в ноги, крупно задрожав. Он тяжело дышал, сжимая колени, в резком всплеске удовольствия высунув язык, залитый засыхающей спермой. Только отошедший от оргазма Россия вовремя успел подхватить обмякшее под собой тело и посадить то у стены. Весь изляпанный, с размазанным макияжем, с красными от слёз глазами и высоко вздымающейся грудной клеткой он выглядел слишком уязвимо, чтобы ругать его за произошедшее прямо сейчас.       — Чёрт. Долбаный придурок, у тебя хоть салфетки есть? — Россия нервно начал шарить по своим карманам, надеясь найти хотя бы забытый платок, но Юра прервал его лёгким покашливанием, протягивая ему небольшую пачку салфеток, — ты всё наперёд продумал, что ли?       — Я всегда готов к неожиданным ситуациям. Например, я могу случайно испачкать туфли, — Он снова улыбнулся, хитро сощурив мокрые глаза, и Руслан глухо вздохнул, чувствуя то ли раздражение, то ли нескончаемую очарованность этой его дерзостью.       Взволнованно, заметно торопясь Федерация вытирал Юрино лицо салфеткой, лишь сильнее размазывая совершенно не стойкий макияж. Больше половины пачки ушло лишь на то, чтобы отмыть все эти бело-розовые разводы, а оставались еще его слипшиеся волосы и собственный испачканный член.       — Позвольте я вам помогу.       — Юра, блять, я сам способен вытереть свой… Ты понял.       Партия тихо хихикнул, положил руки на колени страны и наклонился вперед, снова бессоветно прижимаясь ртом к его паху. Умелый язык растирал по всей длине слюну, собирал отстатки спермы и слизи — от таких действий тяжело было не возбудиться. Россия не смог отказать себе в удовольствии зарыться пальцами в растрепанные волосы, всё такие же липкие, и надавить на его затылок, чтобы горячий рот прижался плотнее.       — Я хочу, чтобы вы меня трахнули, — Сквозь собственный скулеж прошептал партия, поднимая свои прекрасные блестящие глазки, так похожие сейчас на щенячьи.       — Не сейчас.       Юра уныло оторвался от своего дела, выпрямился и кивнул, видимо, понимая, что настаивать сейчас бесполезно. Пока Россия одевался, он тщательно вытирал волосы, а потом припустил штаны, чтобы хоть немного оттереть пятно на белье. Даже разок кончив, Юра всё еще чувствовал зудящее желание, хотел повторить, почувствовать в себе этот большой, горячий член, поскакать на нём, словно опытный наездник, или лечь пластом на кровать, чтобы его вертели, как посчитают нужным.       Они вернулись в свои кабинеты по самым тёмным коридорам, с тлеющей надеждой на то, что никто им по пути не встретится. Пришлось в таком странном состоянии продолжать работу, когда сосредоточиться было очень сложно, и оба они просидели там до самого поздна. В какой-то момент Юрий перебрался к России, засел на одном из диванчиков и что-то печатал там, радуясь лишь тому, что они были совсем рядом. Он слышал дыхание любимого воплощения, и все тревоги отпускали его, когда его голову вновь посещали мысли о том, что всё наладилось. Юра сделает всё, чтобы эти сложные отношения сохранились, и не было больше никакого жестокого алого в их жизни.       Ведь эти алые чувства будут принадлежать только Российской Федерации — его любимому Руслану.