Секс, наркотики и конкурс драг-королев

— Какого черта у тебя квадратные сиськи? — поражается Гэвин и невольно тянет руки, чтобы пощупать — однако Девятка бьет его по ладони. Не сильно, но чувствительно. Его накрашенное лицо — оскорбленное, как у английской королевы, которой в тарелку положили дохлую мышь. Воспитан Девять, впрочем, ничуть не хуже королевы, так что мышь и шаловливые пальчики Гэвина не комментирует. — Оставишь пятна на ткани, — говорит он сдержанно, — это мое лучшее платье. Снаружи в коридоре шумят и галдят, как могут шуметь и галдеть только за кулисами каких-нибудь театральных мероприятий типа самодеятельности. Или выступления церковного хора. Или прослушивания на конкурс драг-королев, как вот тут. Гэвин запускает пальцы в волосы, потому что его мозг до сих пор отказывается осознавать то, что видят его глаза — а именно, Коннора и Девять в кокетливых блестящих мини-платьях, как у див столетней давности, сетчатых чулочках и с гладкими волнистыми прическами. Они очаровательны. Серьезно — очаровательны и ни единого раза не похожи на женщин. Особенно на женщину не похож Девять, потому что его лицом можно дистанционно отбивать мясо. Да оно само заплачет и превратится в фарш, лишь бы не сидеть с Девять в одной комнате. Гэвин вот уже готов, а он чуть посложнее простого мяса. ㅤ Фишка в том, что никто из них ни капли не похож на женщину. Примерно так Гэвин и говорит: — Прости, Кон, — говорит он и ухмыляется, — ты, конечно, смазливый, как я не знаю что, но на леди не потянешь. Целую секунду кажется, что за «смазливого» ему сейчас влетит, но Коннор обуздывает характер и мило улыбается. — Это не конкурс женщин, Гэвин, — он будто с ребенком разговаривает, засранец, и такой тон ему лучше всего удается — прям идеальный тон, чтобы вывести Гэвина из себя. — Это конкурс драг-королев, а драг-королева… — Я знаю, что такое драг-королева, — перебивает Гэвин и изо всех сил старается не воображать Коннора в туфлях на каблуках, потому что от таких идей у него потеет затылок. — Драг королева должна петь и танцевать, крутить задницей, и ты всерьез рассчитываешь, что это сможет Девять? — А какие еще идеи? — Коннор разводит руками. — Нет, ты — спорить не буду — ослепителен в платье, но там в конкурсе действительно надо будет танцевать. Пойдешь вместо него? Теперь у Гэвина потеет не только затылок. Он не хочет танцевать в платье — это уж слишком для любой работы под прикрытием, да и обсуждать свои приключения в образе сексуальной леди Гэвин не больно-то хочет. — А я в платье не ослепителен, — возмущается Девять, и точно, он дело говорит: Гэвин и сам в платье не хочет, а еще меньше хочет, чтобы в платьях выплясывали его парни. — И у меня есть идеи. Отлично! — Поделись же, — голос Коннора полон скепсиса, потому что ну вот такой тот засранец. Или потому что у него тайный кинк. Прикидываться драг-королевой. Гэвин даже порадовался бы — в приватной обстановке, не перед какими-то похотливыми мужиками в каком-то там конкурсе, и это если еще не считать наркотиков. Упирается-то все в наркотики — и в убийства, естественно. Самые эксцентричные идеи в голову Коннору приходят, когда речь идет об убийствах. К слову, об идеях. — Проследим за ними, подождем удобного момента, — Девять говорит вроде как с уверенностью, но звучит до чертиков расплывчато, и под взглядом Коннора он все больше поджимает губы, — в нужный момент вызовем подкрепление и всех арестуем. Даже Гэвину кажется, что план такой себе. Все упирается в «удобный момент». Конкурс драг-королев — большое событие в штате Мичиган, как с удивлением узнает Гэвин, а вот то, что организаторы мутят с наркотой, его — напротив — вообще не удивляет. Это шоубиз, детка, а куда еще прятать наркотики, как не в гигантские лифчики. — Грудь не обязательна, Гэвин, — заявляет Коннор нравоучительно и продолжает сверлить Девятку взглядом: в ответ тот сжимает кулаки, — человек погиб. Ага, одна из участниц погибла, и теперь Коннор предлагает принять участие в повторном прослушивании, отчего-то уверенный, что либо его, либо Девять непременно выберут. Коннор самоуверенный засранец, но на женщину совсем не похож — хотя наверняка оценить его женские стати Гэвину мешает то, что он ну вообще не извращенец. Потому что Коннор умеет — и петь умеет, и танцевать, и вилять задницей, и именно в этот момент он говорит: — Ладно, успокойтесь. Я и один вполне справлюсь. И дело моментально решено в пользу Девять. Сейчас, когда Коннор наклоняется вперед и с машинной аккуратностью красит Девятке губы ярко-красной помадой, Гэвин чувствует себя до жути извращенным. Но и задницу припекает — от мысли, что они собираются выплясывать на сцене. Потому что раз Коннор сказал, что они будут участвовать, то они будут участвовать. А если сказал, что пройдут прослушивание, то они пройдут. И что играет в этом большую роль — его несомненное очарование и неоспоримая драг-женственность или наркотики у Девять в лифчике, призванные служить пропуском в этот храм разврата и извращений, еще неизвестно. Девять ставит на взятку. Гэвин… в общем, другого мнения. Отборочные изнутри похожи на долбаный ад — ничего общего с известными шоу про драг-королев, парочку из которых Гэвин посмотрел. Исключительно ради подготовки. В них мужики в шикарных платьях и огромных прическах прохаживались по подиуму, кокетливо махали огромными ресницами и ничем не напоминали сурового Девятку, затянутого в мини-платье и чулки. Они, по крайней мере, улыбались, а у него лицо все время такое, словно весь мир его задолбал. С такой физиономией никакая взятка не спасет дело. — А знаешь что? — говорит Коннор внезапно и ставит тюбик помады на стол. — Нам надо порепетировать. Девять недоуменно хмурится, но Коннор уже обходит его сзади. Какой редкий случай — Гэвин соображает раньше, чем Девятка! Это надо отметить. — Мы репетировали, — начинает Девять. И умолкает. Коннор устраивает ладони на его талии, сминая подол и так короткой юбки, бисерная бахрома шуршит от такого грубого обращения. Девять заметно вздрагивает, когда Коннор прижимает губы к его голому плечу — и Гэвин вздрагивает тоже. Он точно извращенец. — Что это ты делаешь? — будто бы возражает Девять, но высвободиться даже не пробует. Коннор не обращает внимания на эти вялые возражения — подцепив пальцами бретели платья, он одним движением спускает их с плеч. Кружевной бюстгальтер с пушапом отправляется следом, и Девять стоит, застыв и словно ошарашенный, полуголый, пока Коннор беззастенчиво задирает ему юбку. Внизу у него кружевные трусики, подвязки и чулки, все такое, и Гэвина прямо в жар бросает. Вздохнув, он забирается задницей на столик, сжимая свой член через штаны. Если он что и понимает в этой жизни, то это что Коннор такое проделывает не для того, чтобы поправить на Девять белье. — Что… что ты делаешь, Коннор? — повторяет Девять напряженно, хотя блеск в глазах подсказывает, что он не такая уж невинная ничего не понимающая фиалка. — Пытаюсь тебя расслабить, — охотно поясняет Коннор, — и добавить мотивации. — Но у нас всего пятнадцать минут до выхода… — А я успею, — обещает Коннор и спускает трусики Девять с бедер. Под бельем у него член, все как положено, заправленный назад, но уверенная рука Коннора освобождает его из плена в считанные мгновения. Смотрится в сочетании с кружевом просто волшебно, так и хочется взять в рот. Особенно когда Коннор толкает Девять в спину, тот едва не теряет равновесие и наклоняется, хватаясь руками за столик между ног Гэвина. Это горячо, это пиздец как горячо и просто безумно — заниматься этим в гримерке, когда за дверью толпа народа, а они даже не заперлись, потому что кто же мог подумать, что дойдет до чего-нибудь такого?.. Миллион мыслей крутится у Гэвина в голове, а потом Коннор задирает свою юбку, обхватывает бедра Девять и входит сразу, без подготовки. Гэвин вскрикивает вместе с Девять. Тот жмурится, открывая свои накрашенные губы и выгибаясь в спине, и если бы Гэвину сказали, что его так возбудит драг-королева, которую трахает другая драг-королева, он посмеялся бы этому извращенцу в лицо. Но Девять теперь упирается руками в его колени, стонет от каждого толчка, его платье скомкано на талии, и платье Коннора тоже, бахрома колышется туда-сюда, туда-сюда, и это просто невозможно терпеть. Есть что-то ужасно непристойное в том, как Гэвин видит напряженные соски Девять, под которыми торчит кружево лифчика. Он спешно расстегивает ширинку, оттягивает резинку белья, выпуская уже налившийся кровью член, сжимая его у основания — черт, он и не думал, что у него может встать за минуту. Происходящее настолько странно и непривычно, что напоминает сюрреалистическое кино. Сюрреалистическое кино, впрочем, редко у него вызывает такую бурную реакцию. Сейчас он может только дергать рукой в такт движениям Коннора — быстро и сильно, и в своем трансе он пропускает момент, когда Девять наклоняет голову ниже и берет его в рот. От обжигающего жара Гэвин едва не орет. Он трескается затылком о стену за собой, но это не помогает прийти в себя, наоборот, и всего нескольких движений — и жадного, пылкого языка Девять ему хватает, чтобы с хриплым вскриком кончить. Это… это просто пиздец. Он даже думать не может. Только смотреть, как Девять застывает, будто выключенный, закатывает глаза — его оргазм обычно почти незаметный, тихий, но сейчас Девять кажется таким, будто землетрясение застигло его врасплох. Коннор медленно выпрямляет его. Натягивает на Девять белье, напоследок лаская прямо через трусики, поправляет юбку. Только тогда Девять словно приходит в себя: моргает, оглядывается — и выплевывает семя Гэвина в корзинку. Вытирает рот рукой, оставляя красный след от помады. Ничего себе, он даже забыл, что накрашен! Гэвин, впрочем, и сам только сейчас вспоминает, что член неплохо бы спрятать в штаны — на случай, если кто-нибудь все-таки зайдет. — Кажется, — он откашливается, — кажется, ты все же расслабился. Девять хмурится, но его лицо тут же разглаживается. — Еще как, — говорит он куда менее мрачным тоном, чем раньше, — готов порвать этот конкурс! Коннор обходит его, улыбаясь, поправляет платье сверху. Вот уж кто невозмутим, как обычно, только глаза нездорово блестят. Будто он вдул того самого, что у Девять в лифчике. Секс, наркотики и конкурс драг-королев. — У нас есть еще пять минут, чтобы поправить твой макияж. Он отшатывается, но не успевает — Девять впивается поцелуем ему в рот, и, кажется, если бы у них не оставалось только пять минут, они задержались бы тут еще надолго. Гэвин уж точно не стал бы возражать. — Чтобы не одному мне надо было поправлять, — говорит Девять язвительно. Но язвительность звучит скорее как обещание.