This time around

Она выживает на каплях меда, росе, стекающей с астр, растущих вдоль кирпичного бортика, обвивающего нижний этаж дома, глотках консервированного супа и крошках хлеба, когда он забывает прибраться после ужина, приготовленного слишком поздно вечером. Он далеко не грязнуля; он поддерживает свой дом в прекрасной форме, но он устал, устал больше, чем любая из мышей, с которыми она пересекалась на чердаке. По-своему она полюбила этого гиганта. Не настолько, чтобы открыться ему полностью, но она достаточно вежлива, чтобы смести крошки со стола после того, как он ляжет спать, потратить день на то, чтобы залатать его старую рубашку с помощью крошечной колючки и обрывков ниток, если она заметит рваную ткань на какой-то уродливой, темной вещи, которую он носит. Она всегда удивляется, когда он тоже замечает ее занятость. То, как он с мальчишеской ухмылкой держит рубашку перед лицом, заметив, как искусно она заштопана, то, как он восклицает, — Danke freunden! — тем мягким тоном, который напоминает ей дуновение ветерка, проходящего через ветряные колокольчики. Она знает, что на самом деле он вовсе не думает о том, что здесь есть кто-то еще; просто люди такие — глупые существа. Случается что-то странное, и они пытаются любым способом рационализировать это или персонифицировать то, что могло это вызвать. Кёниг выглядит как рациональный человек, но ее сердце замирает, когда он выдает, насколько он суеверен на самом деле. Он в некотором роде ритуалист: закрывает рот, когда зевает, словно опасаясь, что сам дьявол выскочит из его трахеи, вешает на крыльце ветряные колокольчики, даже стучит по дереву обеденного стола, когда проходит мимо, задумавшись о чем-то. Возможно, она тоже, потому что всегда шепчет ему пожелания добра, когда знает, что он отправляется в какое-то грандиозное приключение в окружающем мире. Ей нравится, что она может сделать так, чтобы он не ощущал себя одиноким. У этого мужчины никогда не бывает гостей, и чаще всего он находится в отъезде. Ей нравится представлять, как он посещает красивые места, взбирается на горы, вершины которых она никогда в жизни не увидит, проводит мозолистыми руками по острым краям листьев и срывает одуванчики, надутые семенами, чтобы дуть в них желания. Она представляет, как у него есть милые, заботливые друзья, которые улыбаются, когда он рядом. Хотя она почти уверена, что в реальности ничего подобного нет. Она видела, как он приходит домой со свежими ранами, как кровь просачивается сквозь марлю, небрежно намотанную на его бок. Она видела, как он смотрит на безжизненную стену, где, как ей кажется, он находится часами, выдыхая длинные вздохи, когда его пальцы скручиваются и разжимаются, повторяя движения по бокам. К сожалению, она настолько переживала из-за слез, наворачивающихся на его глаза, что почти решилась выйти из укрытия, чтобы хоть немного утешить его. Ему больно. Она тоже здесь одна. Конечно, есть и другие, подобные ей. Они собираются группами в обжитых домах, болтают всю ночь напролет, ввязываются в любые шалости, которые только могут приготовить их крошечные ручки. Нередко, когда такой маленький дух, как она, выбирает себе место, остальные тоже стекаются сюда — веселятся, воруют у своих людей так, что на них и взглянуть нельзя, и основывают колонии на стропилах, далеко от глаз. Но никто больше не тронет это место. Дом — прекрасная вещь, предназначенная для семьи. Здесь было так много комнат, которые она еще даже не успела исследовать сама. Ни одного домашнего животного, которое могло бы погнаться за ней и проглотить ее целиком. На полу мягкий ковер, на который она часто ложится по ночам, когда чувствует, что он не вернется, плюшевый, мягкий и такой непривычный к человеческому движению. Ей здесь нравится, даже если ее сородичи не любят. Возможно, она даже понимает, почему. Это так меланхолично, преследовать этого жалкого гиганта с тяжелыми шагами и вечно непролитыми слезами, сдерживаемыми изяществом дрожащих рук на теле со слишком большим количеством шрамов. Она уже пыталась пересчитать их, однажды, когда он переодевался в своей комнате. Она не пыталась украдкой взглянуть на его тело, нет, она лишь хотела увидеть, какие истории он скрывает, написанные на плоти. Примостившись на книжной полке, она наблюдала за гигантом, пока он стягивал через голову рубашку из плотной черной ткани, которая совсем не выглядела уютной. У него был порез, идущий от пупка к груди, несколько келоидов размером с монетку вдоль грудной клетки. Тело гиганта было бледным, как будто он никогда не попадал под солнечные лучи, единственное, что заставляло его выглядеть живым и здоровым, — это слои мышц на груди, спускающиеся к животу. Красивое зрелище, несомненно, для женщин его роста, но она видит только его трепещущий пульс в венах на шее, дрожь слишком больших рук и эти ужасно печальные глаза, от одного взгляда на которые разрывается сердце. Она чуть не попалась тогда, раскинув ладони на груди в открытом благоговении и сочувствии к этому бедному, проклятому зверю. Его взгляд скользнул в сторону маленького движения на полке, но не обнаружил там ничего; она спряталась за копией Ungeduld des Herzens. Это было два месяца назад. Он уехал на следующее утро, перекинув через плечо черную сумку, когда тщательно прошелся по дому, выключая свет и закрывая двери. Вот только… на этот раз он оставил включенным два света: кухня и спальня были залиты белым сиянием. Она с уверенностью подумала, что искусственные солнышки в своих стеклянных корпусах перегорят к тому времени, когда он вернется. А еще она поняла, как странно, что он вообще решился на такое. Этот человек был склонен к привычкам, и она с ужасом думала о том, что, возможно, книга не полностью скрыла ее фигуру, что он видел ее, проглядывающую между старыми страницами, покрытыми тонким слоем пыли. Она занялась тем, что обшаривала все вокруг в поисках чего-нибудь, что могло бы навести на мысль о том, что его лазурные глаза упали на нее. Когда человек замечает ее, лучше уйти, как будто домовой дух вообще никогда здесь не был; ей, конечно, не хотелось вырываться из этой уютной, спокойной жизни в присутствии человека, к которому она питала трепетное, сочувственное сердце. К своему облегчению, она не нашла ничего примечательного.

***

Он редко отсутствовал так долго. Она потеряла счет дней после причудливых семидесяти трех. Сложнее найти нормальную еду, когда он случайно не кормит ее; шкафы и кладовка закрыты, и нет абсолютно никакой надежды на то, что ее маленькие руки откроют большой портал, ведущий в вечную зиму, которую люди называли холодильником. Капли росы, лесная земляника и ежевика через некоторое время надоедают, а пробираться наружу в любом случае опасно. Птицы считают ее не более чем насекомым, чем-то простым, на что можно спуститься и зачерпнуть в голодный клюв. Она собирает тонкий клубок ниток и, подбрасывая его в воздух бесчисленное количество раз, только чтобы он падал в кучу у ее ног, наконец ей удается зацепить его за одну из ручек шкафа, где, как она знает, он хранит яркие упаковки магазинного печенья. Они предназначались для более суровых дней, всегда имелись в запасе, потому что, видит бог, у этого человека, наверное, никогда не было дня, который не был бы каким-то томительным. Она видела, как он пьет егер и хрустит печеньем, смотря телевизор до поздней ночи, больше раз, чем она может сосчитать. Она туго затягивает нитку и делает шаг назад, чтобы распахнуть дверцу шкафа. При ее небольших размерах это требует немалых усилий, но она гордится тем, что справляется даже без толпы других духов, которые помогают ей в этом. В животе у нее заурчало, когда пакет появился в поле зрения, и она с готовностью забралась в шкаф, подняла несколько банок и коробок, чтобы добраться до второй полки. Упаковка вскрывается с тщательной аккуратностью. Она старательно имитирует разрывы и надрывы, которые видела на похожих, чтобы все выглядело так, будто упаковка случайно оказалась на полке в кладовке. Ее сердце замирает от восторга, когда в ноздри ударяет сладкий запах сахара и корицы, а рот наполняется жаждой, когда она вытаскивает одну из печений из своего заточения и усаживается на тонкую деревянную доску полки с лакомством на коленях. Только когда ее губы разошлись и она опустила голову, чтобы откусить кусочек, ее уши заложило от звука открывающейся входной двери. Она пропустила звук поворачивающегося замка, скорее всего, пока возилась с пластиком, а теперь… теперь уже просто слишком поздно, чтобы она успела снять свои лакомства, спуститься на линолеумный пол, распутать импровизированную открывалку для дверей шкафа и закрыть ее, оставив так, будто к ней никто и не прикасался. Она никогда не совершала подобных грубых ошибок. Бывало, конечно, и такое, но ни разу не было такого, чтобы ее охватила тревога от уверенности, что ее обнаружат. Замок щелкнул, и на пол опустились тяжелые ботинки, после чего послышались мягкие шаги по плюшевому ковру. … Направляется прямо в ее сторону. Не заходи на кухню! Не заходи на кухню! Она металась между ужасом от собственного страха и восторгом от мысли, что ее могут поймать. Наконец, после многих лет наблюдения за своим гигантом из тени и с укрытых насестов. Мысль о том, что он может раздавить ее, как жука, или поймать, чтобы любоваться ею, как домашним животным, конечно, приходит ей в голову, но какая-то часть ее хочет верить, что ее привязанность к нему не будет совсем уж безответной. Со своего места она видит темные камуфляжи, надвигающуюся тень, когда он вбегает в комнату, но тут же останавливается, заметив распахнутую маленькую дверь. На нем капюшон, который он часто надевает, когда возвращается — кусок выбеленной ткани с вырванными отверстиями для глаз. Она зашивала его больше раз, чем может сосчитать, вдыхая запах пота и странного затяжного дыма, пока работала над тем, чтобы закрепить нитки вдоль отверстий для глаз. Трудно разобрать выражение его лица, но его синие глаза перебегают с открытого шкафа на остальную часть комнаты, а затем возвращаются обратно. Он издаёт звук растерянности, и она почти слышит его мысли. Он не мог оставить его открытым. Свет был намеренно оставлен включенным. Это был знак, который она по глупости не заметила. Он делает осторожные шаги к ней, теперь так близко, что только ткань его облегающих брюк заполняет ее обзор. К ее ужасу и изумлению, его колени подгибаются, и он медленно опускается на колени. Все было не так, как должно было быть, ей следовало быть более осторожной. Капюшон появляется в поле зрения слишком быстро. Голубые глаза расширяются, когда они приземляются на нее с большим печеньем, все еще лежащим у нее на коленях. — Привет, малышка. Обожемойобожемой. Он обращается прямо к ней. Он видит ее. Он не боится, и все же ее сердце обжигает ледяное прикосновение чистого ужаса. Она крепко прижимает печенье к груди, губы сжаты в тонкую линию, когда она делает неуверенный шаг назад в тень шкафа. Так напряженно, так неуверенно. Она не хотела уходить, молча желая, чтобы он закрыл глаза, отвернулся, забыл о крошечной фигуре, которая украла его еду. Вместо этого он уставился на нее так, словно только что нашел в себе волю продолжать жить, причину держаться дальше, несмотря на окровавленный гардероб и постоянно присутствующее одиночество. — Kleine engel… ты в безопасности, пожалуйста, не смотри на меня так… Он гораздо добрее, чем она ожидала, его сердце лежит между красными кольцами плоти, выстилающими его глаза. Ее гигант просто нежен, он воркует с ней таким тихим голосом, словно она раненая птичка. Эти глаза были до краев наполнены таким удивлением и надеждой, что она не смогла бы сейчас отвернуться, даже если бы он был каким-нибудь тухлым плотоядным животным. — Пожалуйста, не смотри на меня. Слова срываются с ее губ, несмотря на то, что ее защита ослабевает, плечи расслабляются, а глаза наполняются тем же взглядом надежды, что и у него. Странно, что такой огромный человек не заставляет ее убегать за холмы. Он огромен, но эта нежность в его глазах успокаивает ее, напоминает ей о нежном журчании ручьев и небе, заполненном пухлыми облаками, похожими на замки в середине утра. — Ах… Но ты такая… Крошечная, странная, мириады слов висят у него на языке, и она чувствует каждое из них с каждым трепетом своего пульса. — … такая красивая. Kleine puppe. При этом она роняет печенье, и оно падает на пол полки с мягким стуком, который заставляет ее подпрыгнуть на месте. У других спрайтов есть свои истории. Приятно посидеть и послушать, сидя в траве под навесом, когда мимо проходит другой. Они рассказывают о людях, с которыми им приходилось сталкиваться, так же как и о зверях, зорких кошках с острыми когтями, готовых полакомиться такими же, как она. Опасные твари, с которыми не стоит связываться. Ни один из них никогда не упоминал о том, что встречал такого, который смотрел бы на них так… так, как будто они были чем-то захватывающим, чем-то, что нужно защищать. Он смеется над ее шокированным выражением лица, а его пальцы барабанят по коленям, пока он наблюдает за ней. — Я не «кукла». — Значит, фея? Она вздыхает, тяжело и с отчаянием, когда расправляет свое платье и наклоняется, чтобы достать еду. Симпатичная вещица, которую она сшила сама из винтажной салфетки, голубых цветов и тонкого кружева. — Ты собираешься… кому-нибудь рассказать? Ее великан со смехом качает головой, и, конечно же, расскажет — кому бы он мог рассказать? — Я сохраню твой секрет, куколка. — Хорошо, или я тебя прокляну! — предупреждает она, пытаясь надуть грудь, чтобы казаться больше и устрашающе. Она слишком мила, чтобы казаться чем-то большим, чем испуганный кролик, а его глаза плывут от смеха при виде нее. Он как огромный ребенок, узнавший, что сказки в его книжках все время были правдой, только… не те, в которых таких, как он, сварили до костей, чтобы преподать урок, а те, в которых существовала настоящая любовь и милые принцессы. Тогда он задает ей миллион вопросов в быстрой последовательности — откуда она пришла, как давно здесь, что делает, почему не выходила раньше, как вообще может существовать. От этих вопросов у нее голова идет кругом, и она не отвечает ни на один. Он не делает ни единого движения, чтобы прикоснуться к ней, не шевелит ничем, кроме своих нервных пальцев и прекрасных глаз. Они морщатся у внешних уголков при каждой широкой улыбке, которая, несомненно, скрывается под этим капюшоном, и ее сердце каждый раз замирает, как хлопанье крыльев маленькой птички, отчаянно ищущей безопасный ветер, чтобы укрыться в бурю. Она решает, что он ей нравится, и садится на край полки, откусывая печенье, пока он говорит ей свое имя, что он работает солдатом — полковником — звучит гордо, несмотря на то что она понятия не имеет, что это значит. Он говорит с ней энергичным шепотом, опускает плечи и еще больше опускает себя, словно пытаясь казаться ее размером, несмотря на огромную разницу между их ростом. — Тебе есть где поспать? — неожиданно спрашивает Кёниг, оглядываясь через плечо и глядя в сторону логова с прищуренной бровью. Он как будто ожидал, что из воздуха появится подходящий для нее замок, белые ворота и мерцание сказочной пыли вокруг. — Пол мягкий… иногда и между диванными подушками тоже. Ты уже чуть не сел на меня. — Nein. Так не пойдет. Он встает на ноги, прежде чем она успевает запротестовать, и выходит из комнаты. Какая-то ее часть все еще мечтает убежать, сбежать, пока они не стали слишком привычными, но более импульсивная часть заставляет ее ждать, когда она слышит скрип половиц под его ногами, пока его шаги поднимаются на чердак. Она представляет себе, как мыши в испуге разбегаются, как и должно быть, а сама болтает ногами и терпеливо ждет. Вкус корицы и сахара остается у нее на языке, когда она откладывает остатки печенья в сторону и облизывает пальцы от сладкой пыли. Кёниг возвращается через несколько минут с большой коробкой в руках. — Закрой глаза, куколка. Ей нет смысла оставлять себя беззащитной так скоро после их импровизированной встречи, да и не хочется, но она все равно делает то, что он просит, с мягкой улыбкой на крошечном личике. Она чувствует, как ее грудь наполняется смесью волнения и страха, когда слышит его шарканье по кухне, и стук чего-то тяжелого, поставленного на стойку, заставляет ее вздрогнуть. Она слышит, как аккуратно кладут мелкие предметы, как бежит вода из крана, а затем ее уши заполняет звук чего-то мягкого о дерево. Через мгновение все стихает, и она чувствует легкое подталкивание в бок. Ее веки приоткрываются, и она видит палец Кёнига, нежно прижатый к ее талии, его голубые глаза под темным капюшоном полностью заполняют ее зрение. Он так близко, слишком близко. Словно почувствовав ее опасения, он поднимает голову обратно и смотрит на нее сверху вниз. — Все в порядке. У меня есть для тебя подарок. Кёниг подталкивает ее еще раз, прежде чем она понимает, что он приглашает ее взобраться на его массивную руку. У нее перехватывает дыхание, когда она переводит взгляд с мозолистой плоти на его глаза и обратно. Ее родственники, будь они здесь, сурово отругали бы ее, сказали бы, что она зашла слишком далеко, что она ни за что не вернется, если согласится. От нее уже воняет человеком. Именно так она оправдывает то, что забралась в его ладонь со сложенными на коленях руками. Его вторая рука обвивается вокруг нее, не касаясь, но достаточно близко, чтобы удержать ее на месте, пока он медленно поднимается во весь рост и несет ее к стойке, где сразу же позволяет ей слезть, прежде чем снова опустить руки к бокам. Зрелище, которое предстало перед ней, растворило весь затаенный страх, который она питала к нему. На прилавке стоит деревянный кукольный домик, выкрашенный в прекрасный голубой цвет, крыша — спокойного серого оттенка. Своей черепичной крышей и даже маленькой башенкой у балкона наверху он напоминает викторианские дома прошлых лет. Мастерски сделанный и слишком красивый, возможно, даже красивее, чем пустой дом Кёнига. Ее глаза наполняются слезами, когда она медленно поднимается по трем крепким ступенькам к входной двери. — Тебе нравится? Она не может заставить себя ответить сразу. Она слишком увлечена этим, открывая дверь с легким потягиванием, когда заходит в дом. Он обставлен в спешке, часть мебели неправильно расставлена, но… здесь все есть, как и в обычном, человеческом доме. Диван, который, кажется, почти подогнан под ее размер, стоит рядом с маленькой ротанговой полкой, перед ним небольшой столик, маленький очаг, полноценная кухня, а наверху она находит спальню с кроватью под балдахином. Занавески, свисающие с нее, голубые, как и снаружи, как и цветочные обои, украшающие кукольный домик. Она пробует кровать нежной рукой, удивляясь тому, какая она мягкая, как простыни прогибаются под ее ладонью. Затем она подходит к окну, восхищаясь всеми мелкими деталями, маленькими гравюрами с изображением растений, аккуратно нацарапанными на дереве. Замок даже щелкнул, когда она толкнула маленький лист пластика, обрамленный белым, чтобы он поднялся. — Это идеально, — щебечет она своему гиганту, — Это так красиво… — Oma подарила мне его, когда я был мальчиком, — ответ Кёнига звучит горько-сладко, но его глаза мерцают, словно тот факт, что он сделал эту маленькую женщину такой счастливой, был вершиной его года, а может, и целого десятилетия его жизни. Она видела, как он тихо плачет сам с собой до самой ночи, находясь всего в нескольких шагах от него, когда она еще глубже зарывается в диван. Тогда он казался нежным, менее титаном и более забитым, но никогда не казался таким милым, — А теперь я дарю его тебе.

***

Спать в кровати — совсем другое дело. Здесь тихо и мягко, нет опасений, что тебя раздавит тяжелый ботинок, или угроз, что слишком большое присутствие узнает о ее существовании. Эти вещи совершенно не убаюкивают ее, когда в груди расцветает тупая пульсация и продолжается всю ночь без остановки. Она поплотнее натягивает на себя одеяло, ворочаясь на маленьком матрасе. Утро теперь тоже другое. Когда Кёниг просыпается, он стучит в дверь, чтобы вырвать ее из беспокойного сна. У него есть ритуал: он ожидает, что она выйдет в одном из платьев из гардероба кукольного домика, а не в своей ободранной одежде, с маленькой кружкой и тарелкой в руках. Он дает ей каплю-другую кофе и еду из того завтрака, который ему удалось сколотить. Иногда это печенье из шкафа. В эти дни она чувствует себя как довольная домашняя кошечка, когда он наклоняется над стойкой, чтобы поговорить с ней. Больно уж Кёниг внимательный. Его глаза не отрываются от нее, когда она говорит, и он постоянно спрашивает, не нужно ли ей что-нибудь, не может ли он сделать что-нибудь, чтобы она чувствовала себя более комфортно, как будто он уже не обеспечил ей убежище и общение, то, о чем она даже не подозревала, что жаждала. Как будто он уже не заставил ее почувствовать к человеку то, чего не должен чувствовать ни один спрайт! Действительно, то, как он слоняется без дела с дурацкой ухмылкой на лице, пока она, спотыкаясь, выходит из своей обители, чтобы поприветствовать его, ничуть не способствует тому, чтобы трепет в ее груди стал оправданным. Оно есть, сколько бы она ни отворачивалась от него и ни выкрикивала предупреждения о проклятиях и прочих бедах; оно грызет ее каждый раз, когда она слышит его смех или когда он рассказывает ей очередную глупую историю о вещах, о которых она ничего не знает. Но она все равно слушает, совершенно завороженная, когда он говорит о спасении заложников или рвется через людей, как разъяренный бык. Он объясняет ей, что такое оружие, показывает его и позволяет ей провести своими крошечными ручками по полированному металлу. Она должна считать его жестоким и непристойным, но то, как он смотрит на нее, словно она — все, что у него есть, подавляет любые суждения, прежде чем они успевают слететь с ее губ. Это быстро доходит до того, что она понимает, что влюбилась в него до ужаса. Она переживает за него, выслушивая его рассказы каждый раз, когда он выходит из дома на очередную командировку, и спешит из любого угла, который она занимает, торопливыми шажками, чтобы поприветствовать его. Иногда она позволяет ему носить себя на плече, даже опирается на его руку, когда она стоит на прилавке, просто чтобы почувствовать его рядом. Она знает, что лучше, поэтому и продирается сквозь высокую траву в поисках другого представителя своего вида. В надежде на напоминание о том, что она совершает слишком много ошибок. Для человека это короткая прогулка, но у нее уходит время от утра до заката, чтобы добраться до места назначения — узкого ольхового дерева, полного сучков, с веточками одуванчика вокруг него. — Ты что?! — воскликнула Беллис в ту самую секунду, когда ей удалось выплеснуть свою историю и облокотиться на прочный стол, стоящий внутри ствола дерева. Голос Беллис был похож на щебет маленьких соловьев, и она выглядит мило, когда удивляется — карие глаза другой спрайтки мерцают так, что заставляют думать о звездах, падающих в лужи меда. — Да… мы говорили, — хмыкает она, обхватывая себя руками за талию, ее лицо пылает, а глаза мечтательно смотрят. Беллис хорошо знает этот взгляд, у другой спрайт он появляется каждый раз, когда она смотрит в глаза своей жене, другой спрайт, слишком красивой. Это привязанность, которую она милостиво избавляет свою подругу от комментариев. — Все в порядке, ты знаешь… просто будь в безопасности. — Конечно… Она ожидала, что ей прочитают длинную лекцию об опасностях, что ее будут бить словами, нацеленными на ее собственные эгоистичные желания. Вместо этого Беллис лишь предлагает утешение и надежду на то, что ее чувства не пропали даром. — Ты не единственная, кто в итоге влюбился в своего человека, знаешь? — Я думала, что мы должны избегать их, а не мечтать о них. Беллис хихикает и закидывает руку ей на плечо, пока она болтает о спрайтах и гламурах, которые могут сделать их больше. Она рассказывает ей о паре, живущей всего в нескольких неделях пути — мужчине-спрайтере и человеческой женщине, о том, как он питается лесными ягодами и золотыми травами в каждое новолуние, чтобы поддерживать себя в человеческом размере днем и ночью для женщины, которую он любит. Беллис напоминает ей, что другие спрайты не одобряют этого из страха за собственную безопасность, но она также напоминает ей, что она проклята, чтобы прожить жизнь намного дольше, чем объект ее привязанности, так или иначе, да и если он уже знает о ее существовании, то что в этом плохого? Эти слова наполняют ее фантазиями о счастливой жизни, где она сможет как следует обнять своего гиганта, а не обхватывать руками его большой палец, чтобы насытить жгучую привязанность, бушующую в ней. Они также проклинают ее за разбитое сердце, когда Кёниг вернется. На этот раз он возвращается домой через две короткие недели, а не через месяцы, и она, как всегда, бросается его встречать. Кёниг опускается на колено, подхватывает ее на ладонь и несет к дивану, где усаживает ее на противоположный от себя конец. — Как прошла твоя поездка? — сладко спросила она, опускаясь на подушку под ним и судорожно теребя подол платья от волнения. Она знает то, что узнала сейчас, и ей действительно не терпелось рассказать ему, дать жизнь вновь обретенным чувствам в своей груди. Ей интересно, что бы сказал Кёниг; стал бы он водить ее на свидания? Стал бы он танцевать с ней через всю комнату, как она видела раньше у спрайтов в момент ухаживания? Поцеловал бы он ее? От этой мысли ей снова становится тепло. Кёниг же, напротив, кажется совершенно спокойным и погруженным в размышления. Его руки суетливо двигаются, но на этот раз не сами по себе. Он держит незнакомое ей устройство, постукивая по маленькому экрану с тем самым взглядом в глазах, который она хранит исключительно для него. — Все было хорошо, — он бормочет и впервые не уточняет. Она с нетерпением ждет его рассказов. Время, проведенное вдали от него, теперь дается ей с трудом. Оно медленно проходит без их утренней болтовни, без его историй, без фильмов, которые она смотрит с ним до поздней ночи. Он, конечно, научил ее пользоваться пультом, но без него, возвышающегося над ней, это совсем не то. — Что это? — Телефон. Она внимательно слушает, когда он объясняет, что это за странный предмет, даже показывает ей яркий экран и позволяет несколько раз постучать по нему рукой, глядя на меняющиеся цвета широкими глазами. — Я навестила подругу, пока тебя не было. Он кладет телефон на колени и смотрит на нее сверху вниз, его интерес разгорается. — Есть еще такие, как ты? — Да, много, — она хихикает. Она рассказывает ему о Беллис, которая живет в ольшанике со своей женой, о том, как вьются ее темные волосы, а голос похож на щебетание птиц. Кёниг внимает ее рассказу и лишь наклоном головы сдерживает свое любопытство по поводу перспективы того, что таких, как его маленькая соседка, еще много. — У меня появился друг, пока я был в отъезде, — он с ухмылкой показывает на свой телефон, — Симпатичная, как ты, но больше. Кёниг объясняет ей, что такое «приложение для знакомств», с выражением чистого ликования на лице. Она никогда не видела его таким счастливым, даже когда он впервые встретил ее. Она не может понять, что это за концепция, ведь такие, как она, просто встречаются друг с другом, поют, танцуют и пируют вместе, пока между ними не расцветает любовь. Когда речь шла об ухаживании, не было необходимости в маленьких светящихся прямоугольниках. — Она скоро придет в гости, — он делает паузу, когда его телефон снова загорается, его глаза сканируют сообщение на экране, а по тонким губам расползается ухмылка, — Мне придется спрятать тебя. Ее лицо кривится от презрения, когда она поднимается на ноги, чтобы прижаться к его бедру, перебравшись на соседнее сиденье. Она прижимает ладони к грубой ткани его брюк и смотрит на него с выражением полного недоумения. — Но я не хочу больше скрывать — мы же друзья. Улыбка мужчины немного ослабевает, когда он кивает головой в знак согласия. — Да… но она будет больше. — И что это значит? — Я веду ее на свидание. Кёниг кажется таким счастливым, и в то же время она чувствует себя так, словно ее кусает гадюка. Все эти разговоры с Беллис были напрасны, потому что человек, который завоевал ее сердце, рассказывая ей о своих удобствах, о войне и деля с ней свои трапезы, покинул ее, чтобы его сердце украла другая. Несмотря на то, что это больно, она не считает себя расстроенной из-за него. Он не такой, как она, и он слишком долго был один. Она напоминает себе, что Кёниг заслуживает счастья, особенно после всего, что он для нее сделал. Она позволяет себе заплакать только тогда, когда он возвращает ее в кукольный домик и она погружается в простыни своей кровати. Наступает следующее утро, и она просыпается, чувствуя себя посвежевшей еще до того, как Кёниг начинает постукивать. Она купается в маленькой пластиковой ванночке, наполненной теплой водой, которую Кёниг любезно принес ей накануне из крана, одевается в одно из множества кукольных платьев, найденных в маленьком деревянном шкафу ее дома. Изящные цветочки, как на обоях в маленьком деревянном домике, только на этот раз розовые, а не голубые. Когда Кёниг постучит в её дверь, она уже будет готова с крошечной кружкой и тарелкой в руках, а на её лице будет улыбка. — Guten morgen, puppe, — он приветствует ее ленивой ухмылкой, раскрывая ладонь, чтобы взять ее изящную кухонную утварь. Он мило зевает, когда отворачивается, чтобы начать заполнять крышку колодца кофейной гущей. Она следует за ним по столешнице торопливыми шагами, чтобы соответствовать его огромным шагам. Пока он готовит завтрак, они бесконечно говорят о мечтах, о сладких сиропных вещах. Он говорит ей, что иногда ему снятся цветы, такие же, как на ее платье, а она говорит ему, что мечтает исследовать с ним окружающий мир. — Однажды я понесу тебя на вершину горы, малышка, — ласково говорит Кёниг, пока они оба потягивают кофе. Он уже не так часто готовит его черным, часто добавляет сахар и молоко, просто потому что знает, что так ей больше нравится. Она говорит ему, что ей не нужно видеть вершины гор, потому что у нее и так прекрасный вид, когда он носит ее на руках.

***

— Я вернусь позже. Кёниг странно одет, отмечает она, наблюдая за ним с края дивана. Он одет непринужденно, как никогда раньше, а это уже большое заявление, учитывая, что обычно мужчина расхаживал по своей обители в одних черных трениках. Однако сегодня он выбрал черную футболку с нацарапанным на ней текстом, который она не смогла прочитать, и жесткие джинсы. Странное зрелище, когда она так привыкла к голой плоти его покрытого шрамами торса и вульгарным военным камуфляжам, не подходящим для уютной одежды в помещении. Гигант приседает, чтобы зашнуровать ботинки одной рукой, а другой держит телефон. На его лице снова появилась улыбка, но она легко обращает внимание на то, как дрожит его рука с ним в захвате. Он нервничает, но с ней так не бывает. Странно, что ему комфортнее с маленьким существом в своем доме, чем с себе подобными. — О… твоя пара, — пробормотала она, встав во весь свой рост, невзирая на то, что она маленькая. — Ja, моя пара. — Может, посмотрим еще один фильм, когда ты вернешься? Кёниг кивает головой, подходя к дивану и засовывая телефон обратно в карман, прежде чем нежно погладить её по макушке, словно она всего лишь маленький котёнок. Ей не нравится, что он больше не видит в ней ничего, кроме милого домашнего животного. Спрайты не следят за своим возрастом, как люди, отмечая день своего появления на свет глупыми вечеринками и подарками, но она рискнула бы предположить, что ей как минимум сто лет, а может, и больше. Это был не первый ее дом, только в последнем она наблюдала, как та семья увядает в бесконечном упокоении. Кёниг был другим; она хотела, чтобы он остался, процветал, жил вечно здесь, с ней. Эгоистичное, глупое желание. Когда она склоняется к его прикосновениям, то думает о той паре, о которой говорила Беллис — спрайте и человеческой женщине. Так же могло бы быть и у них с Кёнигом, если бы только он увидел ее такой, какая она есть на самом деле, какой она способна быть. — Да, малыш. Сколько угодно. Она смотрит, как за ним закрывается дверь, с сердцем в горле. Кёниг не заставляет ее долго ждать. Если бы ей пришлось рисковать, она бы предположила, что к моменту его возвращения луна, висящая в небе, почти не сдвинулась с места. Она даже не успела покинуть диван, лежа на спине и уставившись в потолок, когда входная дверь распахнулась. Если бы он мог выглядеть еще более жалко, то в этот момент он выглядит именно так, когда снимает ботинки и кладет телефон и ключи на столик у двери. Без единого слова она понимает, что не должна спрашивать его о том, что случилось. Широкие плечи ссутулились, лицо стало как-то бледнее. В этот момент ее великан показался ей еще меньше, чем она сама. Она садится и нажимает кнопки на пульте всей рукой, как показывал ей Кёниг, загружая какой-то австрийский фильм, который, как он говорил ей, был его любимым, когда он был еще мальчиком. Он одаривает ее ленивой улыбкой, аккуратно располагаясь на почтительном расстоянии от нее и откидываясь на спинку дивана. Фильм идет, а она время от времени спрашивает его, что означают те или иные слова, и он терпеливо учит ее, кажется, благодарный за то, что она охотно отвлекается. На этот раз она не просыпается в своем маленьком доме, в своей крошечной кровати, вместо этого она прижимается к его бедру, а его рука накрывает ее самым тяжелым в мире одеялом. Когда она поднимает голову и смотрит на него, мирно почивающего, откинув голову на спинку дивана, с отвисшей челюстью и трепещущими темными ресницами, она принимает твердое решение. Золотые травы и ягоды, о которых упоминала Беллис, находились на дальней стороне леса. Долгий и опасный путь, особенно для того, кто не знает дороги. Мышь, которую можно было бы использовать в качестве лошади, могла бы сработать, но срочность заставляла ее волноваться. Она хотела встретить его взгляд и не бояться оступиться с каждым его выдохом, быть достаточно сильной и умелой, чтобы ее гигант чувствовал себя в такой же безопасности, как и он. Времени на то, чтобы подружиться с мышью и обучить ее как следует, не было, если она собиралась сделать это до того, как наступит и пройдет новолуние. Она выскользнула из-под слабой ладони Кёнига, слезла с дивана и вылезла через маленькую щель в окне, чтобы отправиться в путь.

***

Раннее утро наполнено щебетанием птиц, шелестом листьев и призывами странных животных вдалеке, когда она выбирается на улицу. Она укрывается под широким опавшим листом, прижимаясь к земле, когда что-нибудь взлетает или пробирается слишком близко, чтобы ей понравиться. Утренняя роса пробирает её до костей, и она убеждена, что после всего этого непременно смастерит себе плащ, возможно, из рукава одной из старых рубашек Кёнига. Он бы разрешил, она уверена. Мысль о том, что он даже потратил день на то, чтобы помочь ей, наполняет ее еще большим теплом, чтобы продолжать работу. Ее маленькое платье становится грязным еще до того, как она успевает выйти во двор. Высокая трава быстро превращается в лесную тропу, деревья такие огромные и высокие, наполненные болтовней и пением других обитателей. Она машет рукой некоторым из них, задирает нос от тех, кто манит ее присоединиться к их маленьким общинам, спрятанным под слоями древесной коры и мха. В разгар игры она замечает, как лисица гонится за другой, и они, щебеча и скуля, опрокидывают друг друга, прежде чем скрыться в зарослях. Когда солнце завершает свой ленивый путь высоко в небе, его теплые лучи падают на обратную сторону листа, согревая ее пальцы, когда они загибаются, чтобы удержать его на месте, она понимает, что ей нужно остановиться и отдохнуть. Укрывшись в тени небольшого куста шелковицы, она отгоняет гусеницу яркого цвета, а затем счищает одну из ягод носовым платком, который нашла в кармане своего платья. Небольшой обед, который просто заставляет ее желать завтраков Кёнига, всегда теплых и наполненных моментами тихого смеха. Ей интересно, чем он сейчас занимается, и она почти чувствует укол вины за то, что оставила его после того, что, несомненно, было ужасным свиданием с женщиной, которой он восхищался. Скучал ли он по ней? Думал ли он о ней? Рыскал по книжной полке и под диваном, пытаясь найти ее? Она надеялась на это. Ее путешествие закончилось, когда наконец наступила ночь. Луна над головой совсем маленькая, но этого достаточно, чтобы обрамить гроздья золотого дерева мягким белым сиянием среди моря непроглядной тьмы. Она ликует от восторга, когда понимает, что добралась, что, несмотря на отсутствие карты или путеводителя, ее чувства были достаточно острыми, чтобы вывести ее на верный путь. Она тщательно собирает несколько вырезок, складывая их в аккуратную стопку, а затем отправляется на поиски странных ягод, о которых ей рассказывала Беллис. Ее мысли заняты тем, как они с Кёнигом будут танцевать, как она скажет ему таким же громким голосом, как его собственный, что влюбилась в него по уши и что, возможно, он даже научит ее пользоваться одним из своих многочисленных видов оружия, прежде чем они заберутся на диван, уютно и тепло пообщаться за просмотром фильма. Эти мысли согревают ее, когда она ложится в гнездо из диких трав. Следующая ночь наполняет ее волнением. Небо потемнело, над ним висит новая луна, и только лучи звезд пробиваются сквозь темноту. Она представила себя в человеческий рост, как она совершает свой маленький ритуал, лакомясь ягодами и раскачивая веточку золотарника в небольшом танце, прежде чем откусить от нее кусочек. Здесь есть и другие спрайты, которые делают то же самое. Некоторые из них становятся больше, чтобы двигаться или для таких глупых вещей, как возможность делать покупки на человеческих рынках или впервые попробовать мясо. Они поют и хихикают так же, как и она, и она видит раскрасневшееся от любви лицо той, о которой, как она знала, говорила Беллис. Это длится всю ночь, и она слишком взволнована, чтобы спать или оставаться на улице, когда все закончится. Она не знает, когда изменит форму, и даже не подумала спросить об этом, но вид других спрайтов укрепил ее веру в то, что это произойдет. Путь назад кажется намного короче, чем путь вперед. Она возвращается во двор как раз в тот момент, когда небо окрашивается в пестрые пурпурно-оранжевые тона и покрывается пухлыми белыми облаками. От улыбки на лице у нее болят щеки, а грудь и ноги болят от напряжения, но она идет дальше, пока не встречает кирпичный фундамент дома. Подняв руку и вкопав ногу в прочную глину, она начинает карабкаться вверх к окну, все еще оставленному слегка приоткрытым. Но тут она чувствует тепло, которое отбрасывает ее в траву далеко от дома. Дыхание вырывается из легких, и ей требуется мгновение, чтобы заставить себя подняться на корточки, а зрение — избавиться от плывущего образа. Она всегда считала кошек милыми издалека, с мягкой шерстью и приятными звуками. Однако тот, что перед ней, выглядит угрожающе, его когти обнажены, а зрачки выпучены, когда рот открыт для запаха. Оранжевый цвет меха похож на огонь, а желтые радужки — на само солнце. Эта тварь собирается убить ее, она знала это еще до того, как увидела, как когти прорезали бока ее грязного платья, оставив неглубокие порезы на плоти. Кошка отпрянула назад, перевернулась на бок, готовясь наброситься, пока она выкрикивала имя Кёнига в почти беззвучной молитве, чтобы он пришел и спас ее от этого очаровательного маленького убийцы. В середине прыжка кошка оказывается в объятиях размером с дерево. На мгновение она тявкает, прежде чем рука начинает нежно гладить огненную шерсть за ушами. Гигант воркует, обращаясь к маленькому зверьку, и слышна вибрация мягкого мурлыканья, когда она стирает с себя пыль и встает. — Ты в порядке, малыш? Его голос сладок, когда он осторожно опускает кошку обратно в траву и берет ее на руки. Она выглядит жалко — грязная, израненная и задыхающаяся, как будто только что выбралась из самого ада. Выражение лица Кёнига становится ужасно озабоченным, прежде чем она успевает перевести дыхание, чтобы ответить. — Я в порядке, — пробормотала она, положив изможденную голову на ладонь, которая на ощупь больше похожа на грубый камень, чем на живую плоть, — Меня не было всего две ночи, неужели тебе пришлось завести домашнее животное? Кёниг смеётся над этим, качая головой, пока дозированными шагами ведёт её обратно в дом. — Нет, не пришлось. Он соседский. Он закрывает за собой дверь, следя за тем, чтобы пушистая кошка не пробралась внутрь. — Давай-ка приведем тебя в порядок, а? Мужчина предлагает ей человеческий бинт для царапины на талии, после чего она отправляется в кукольный домик, чтобы принять ванну, перевязать рану и переодеться во что-нибудь менее грязное. После всего этого она чувствует себя совершенно измотанной. Она говорит Кёнигу пожелания спокойной ночи, но её великан чертовски хочет держать её в поле своего зрения. После такой близости она не протестует, когда он говорит ей, что вместо этого они должны снова спать на диване. Так безопаснее, а после двух дней разлуки ей мало чего хочется, кроме как быть рядом с ним, под его ладонью в вечной безопасности. Кёниг успевает дочитать только начало рассказа, как она уже засыпает, свернувшись калачиком у его бедра. Великану тоже не требуется много времени, чтобы последовать ее примеру. Его мягкий храп присутствует в ее снах, нежный звук, сопровождающий дуновение ветра в поле лаванды, где они сидят рука об руку.

***

На следующее утро Кёниг не будит ее нежными постукиваниями. Вместо этого он удивленным криком вырывает ее из сна. Ее зрение расплывается, когда веки дрогнули. Она различает журнальный столик, телевизор за ним, но почему-то чувствует, что это неправильно. Она привыкла напрягать шею, чтобы смотреть на предметы, но сейчас ей это совсем не нужно. Более того, ей кажется странным, когда она замечает, что ее голова больше не покоится на подушке дивана, а лежит на широком плече, покрытом мускулами. Кёниг смотрит на нее так, словно только что столкнулся с вурдалаком. На самом деле он тоже дрожит. Его реакции достаточно, чтобы она отшатнулась назад, подальше от него, и отступила к краю дивана. Вот только она не может поместиться там целиком так же легко, как это было много раз раньше. Ее ноги слишком длинные, и, поднимаясь, она видит только свои руки. Она подносит одну из них к лицу и восхищенно смотрит на нее, а затем ее взгляд опускается ниже, ниже, ниже, и она замечает, что обнажена. Маленькое платье, которое было на ней, лежит на диване рядом с Кёнигом, который всё ещё таращится на неё. Через мгновение он резко отворачивает голову, а она сидит, озадаченная изменением своего облика. Через некоторое время мужчина возвращается с большой футболкой и парой своих боксеров в руках и любезно протягивает их ей, держа лицо отвернутым. Она может различить красный оттенок на его щеках, то, как его губы раздвигаются, чтобы сомкнуться, когда слова не идут, и она заливисто и задорно смеется, когда надевает его одежду и встает, чтобы покружиться по комнате. — Сработало! Ее голос звучит странно даже для ее собственных ушей. Если крики при ее обычном росте все равно звучали как шепот, то здесь… наряду с тем, что она все видит, она все слышит. Так же, как и он, она слышит шелест ветряных колокольчиков. Она тянет его за руку, чтобы потянуть за собой в своем ритмичном покачивании, и он отвечает вздохом и покачиванием головы. Однако Кёниг ухмыляется. Даже больше, чем тогда, когда он впустую тратил свое время на то, чтобы постучать по экрану телефона. Он выглядит счастливее, чем она когда-либо видела его, когда он неуклюже шаркает с ней. — Малыш… что ты сделала? Он все еще немного крупнее ее, но она стоит так, как ей кажется, что должна. Ее великан остается великаном, какую бы глупую магию она ни использовала, но это не страшно, потому что он смотрит на нее уже не как на крошечную куклу, а с полным изумлением. То, как учащается его пульс, а бледные щеки пылают пунцовым цветом, не осталось для нее незамеченным. Она объясняет ему то, что ей рассказал другой спрайт, рассказывает о том, что видела его настолько влюбленным в человеческую женщину, что он каждый месяц делал то же самое, чтобы и сам был больше ее. Кёниг останавливает её движение, притягивая к себе и заключая в объятия, чего она так жаждала с того самого дня, когда они начали разговаривать. Она знает, что он смущен и совершенно растерян, но он наклоняется, чтобы упереться подбородком в макушку ее головы, и сжимает ее так крепко, что она понимает, что он благодарен и за это маленькое чудо. На этот раз она помогает Кёнигу приготовить завтрак. Уже десятки раз наблюдая за тем, как он готовит кофе, она знает, как управлять маленькой черной машинкой. Она приготовила и тосты, обильно намазав каждый ломтик теплого хлеба джемом. Кёниг по-прежнему слишком мягок с ней, держит дистанцию и не прижимается к ней, если этого не требуется или она сама не попросит. Однако она часто переплетает свои пальцы с его пальцами, даже когда они едят, что каждый раз вызывает у нее застенчивую улыбку и легкое сжатие. Ее гигант не нервничает при ней, их разговоры не отличаются друг от друга. Он говорит ей, что она красивая, так же часто, как и раньше, кладет твердую руку ей на плечо, когда она тянется обнять его после еды. Она думает о будущем и ведёт Кёнига в лес, чтобы собрать множество золотистых трав и ягод, чтобы положить их в зимний ящик для следующего раза, когда ей понадобится провести свой маленький ритуал, а он клянётся ей, что не будет спать всю ночь, чтобы присматривать за ней тогда. С её ростом прогулка стала намного короче, но она не забывает постучать по ольхе Беллис и слегка улыбнуться спрайту и помахать ему рукой, когда Кёниг поворачивается спиной по пути назад. У него по-прежнему есть работа, и она ждет его дома, как заботливая домохозяйка. Только теперь он возвращается с подарками. Его шкаф больше не темно-зеленый и черный — между ними есть пятна мягких цветов и белых оттенков, цветочные ткани и кружева, изящные вещи, которые кажутся комичными на фоне тактических изделий и джинсов, которые, как она знает, он слишком часто отстирывал от крови. У них нет общей кровати, но они все еще обнимаются друг с другом на диване. Рука об руку, как она всегда мечтала. По правде, чаще всего она спит в его постели, пока он отдыхает в другом месте, и он совсем не против этого. Он даже укладывает ее и прижимает к щеке поцелуй, который вызывает у нее такое головокружение, что она не может найти сон еще полчаса после этого, пока он не погасит лампу и не оставит ей видеть сны.

***

Привыкнув к более домашней жизни, она стала лучше следить за временем. Кёнига нет дома уже пятьдесят четыре дня, но ей не приходится так сильно по нему скучать. Он подарил ей телефон, присылает письма со своими историями, нацарапанными черными чернилами. Звонки стали частыми, и она обнаружила, что любит их больше всего. Они часто бывают в неурочное время, и он всегда выдыхает извинения за то, что разбудил ее, что вызывает у нее хихиканье, потому что они оба знают, что она бы не предпочла проснуться иначе, чем от звука его голоса. — Я скучаю по тебе. Он звучит устало, когда говорит это, и она представляет, что так оно и есть. Тот усталый взгляд, который он бросил на нее еще до того, как они заговорили, был небеспочвенным, и теперь она все прекрасно понимает. Его рассказы о своих подвигах не были просто хвастовством. — Я тоже скучаю по тебе, Кёниг. Он смеется в трубку, и она представляет, как его улыбка достигает любимых ею ярких глаз, в которых мерцает веселье. — Я должен дать тебе поспать. — Нет, все в порядке, — она делает паузу, чтобы пожевать губу, сердце подплывает к горлу, — Ты скоро вернешься домой? Он ворчливо подтвердил, — Завтра. — Тогда я хочу пригласить тебя на свидание — может быть, на пикник. Я могу испечь торт. Кёниг на мгновение умолкает, и ее дыхание полностью останавливается, когда она опускается обратно на кровать — его кровать — с ощущением, что она все еще такая же маленькая, как и раньше. Конечно же… она не могла неправильно понять все эти взгляды, тепло и его трепетный пульс, которые она ощущала, когда столько раз ложилась головой на его руку. Она раздвигает губы, чтобы отказаться от своих слов, но в этом нет необходимости. Довольный вздох, который она слышит в ответ — это весь ответ, который ей нужен. — Ja, пожалуйста. Для меня это будет честью.