мы никогда не умрем

Считается, что знаменосцы бессмертны. Их окружает аура невинности и чистоты, потому туда берут только девственников, еще лучше, если эти девственники ничего пошлее мамкиной сиськи не видели. Считается дурным тоном атаковать знаменосца, но некоторые ведут на них охоту чисто из принципа — потому что не верят в сказки про божественную защиту, потому что плюют в лицо старым богам, ведь имя новым — порох и бомбы. Можно сколько угодно трепаться про гнев Бисямона, но это не он убивает твоих соратников на поле боя — это делает другой человек. Сам Сиба к своему великому сожалению не сумел пойти в знаменосцы по двум причинам: во-первых, командование считало его чародейство слишком полезным для быстрых и точных зачисток и саботажей, во-вторых, он уже не был девственником, перепихнувшись с одной одноклассницей в школьном туалете вечером после клубных занятий. Потому ему вручили повестку, посадили на поезд, и, вот, он уже на фронте, воюет за непонятные идеалы, не понимая, чего ждать завтра. Дни смешиваются в единую неразборчивую кашу, день и ночь сменяют друг друга так быстро, что он не успевает моргнуть — и вот, вновь пора действовать. Везет, когда начинаются затяжная война, все сидят по две стороны фронта — тогда можно выспаться, хотя бы на мгновение притвориться, что все в порядке. Он правда жалеет, что решил пригласить тогда ту девчонку после ее клубных занятий. Кажется, она стреляла из лука. Ее звали… Аканэ? Мидори? Да и это неважно; после Аканэ наверняка была Мидори, а если это была Мидори — то после нее шла Аканэ. Потом еще несколько, а потом, как вишенка на торте — Азами. Вот потому-то сына важной политической шишки не взяли на знаменосца тоже. Ирония, не правда ли? После перерывов следует самые жестокие бои. В такие моменты жалко становится особенно сильно. Сиба понимает это, когда чувствует в своем животе что-то острое. Он опускает голову вниз, видит торчащее лезвие, на которое выплескивается кровь, потом смотрит на противника — тот появляется впереди так внезапно, словно черт из табакерки, что даже Сиба с его хваленой телепортацией не успевает отреагировать. Обычно после такого люди весьма быстро умирают, но чародеи намного крепче (спасибо духовной энергии), оттого Сиба просто падает на спину, когда его пинком отталкивают и «снимают» с лезвия, захлебывается кровью, но до смерти ему пока далеко. Он видит, как противник заносит нож, тот опускается быстро-быстро, но Сиба наблюдает это словно в замедленной съемке. В голове проносится шаловливая мысль — неужели это и есть та самая легендарная мелькнувшая перед глазами жизнь напоследок? Где его повторное кино? Смерть — полный отстой. Так думает Сиба. В последние секунды ему кажется, что небо приобретает странный фиолетовый цвет, а над ним плывут цветные полосы, все из которых сходятся в одной и той же точке. Словно озарение, словно финальная сцена — вот, мол, смотри, это и есть твой смысл жизни. Только вот он никак не может его рассмотреть, кажется, это человек?.. Почему у него такой знакомый строгий взгляд из-под челки?.. Затем происходит две вещи: лезвие перехватывают перед ним, как оно вонзится в сердце Сибе, а потом он теряет сознание. Один раз еще в школьные годы Азами одалживает Сибе книгу; она рассказывает про группу партизан во время гражданской войны. Книга была довольно увесистой, а еще там была целая уйма имен, которые Сиба никак не мог запомнить — ему в основном приглянулись две вещи, это роман между главным героем и девушкой, а еще одна фраза. Про то, что мальчики считают себя бессмертными во время войны ровно до тех пор, пока их не ранят, и после этого приходит страшное осознание о собственной смертности. Смешно, что, в итоге, он оказывается на месте героя этой истории, разве что не присоединяется к группе партизан, но чем-то все это похоже, невероятно похоже… Правда осознание к нему приходит только в момент, когда он почти умирает. Не ранее. У Сибы всегда все не так, как у нормальных людей. Он со вздохом открывает глаза. Над головой темный потолок медицинского тента, но ему приходится проморгаться несколько раз, чтобы это понять. Кажется, на него сверху наброшено тонкое одеяло. Живот болит, но не режущей болью, а тупой, тягучей. Обезболивающего на нем явно сэкономили, наверное, отдав простым солдатам, не чародеям. На них-то все как на собаках заживает, это да… Сибе даже злиться не на что, хотя он все равно недоволен, вечно чародеев воспринимают как каких-то сверхлюдей, а они кроме способностей и большей живучести ничем не отличаются, боль чувствуют точно также — но сознание слегка затуманено, потому он прекращает вялые попытки подняться и просто откидывает голову назад. Волосы неприятно липнут к затылку из-за пота. Вдали рядом с медсестрой он замечает знакомую фигуру. Они о чем-то болтают, а затем Азами неторопливо возвращается к его койке. Он не выглядит удивленным пробуждением Сибы, но на руке у него заметны бинты. Значит, финальное видение иллюзией не было. Приятно осознавать. Сиба просто прикрывает глаза, когда Азами тыльной стороной ладони проводит по его лицу, затем пальцем разглаживает бровь. Голос его звучит равнодушно, то есть, как и всегда. Но Сиба все равно знает, что он волновался. — Кто бы подумал, что из нас двоих первым загремишь сюда именно ты. Можно тебя поздравить, полагаю. — С чем? — голос немного хрипит. Сиба улыбается уголком рта, лукаво смотря на приятеля. — С близким опытом смерти? — С небольшим перерывом в службе. Тебе крепко досталось. Они оба игнорируют первую часть фразы. «Из нас двоих». Азами из тех людей, что хорошо держат доброжелательные маски и могут дурачиться (Кунисигэ говорит, что это его, Сибы, дурное влияние), а его наследственность дарует ему умение красиво лгать. Но он считает себя слабее Сибы. У Азами не такая удобная в бою техника. Честно признаться, у половины чародеев она не такая удобная — Сибе чертовски везет в генной лотерее, если именно с ее помощью он получает возможность прыгать в пространстве. (иногда он шутливо думает о том, сможет ли прыгнуть на луну) Наверное, Азами удивлен. Он всегда четко следует правилам, и факт, что Сибу ранят, не укладывается в его жизненный порядок. Он ведь всегда уходит от ответственности, от опасности, от самого Азами. Но он хорошо держит маску, хотя волнение легко вычленить из его движений, жестов. Пальцы слегка подрагивают. Постоянно хмурится и потирает переносицу. Нет, в покер ему не играть. Но Сиба улыбается. Он наслаждается теплым прикосновением ладони к своему лицу, зная, что Азами позволяет себе подобные нежности (как в юности, как до войны) только потому, что он ранен. Смешно ли, но он выше по званию, потому с Сибой в сражении у них обычно исключительно деловые отношения. Позволяет даже убрать с лица выпавшую прядь, которая каждый раз злила Азами при попытке поцеловать. — И сколько я был в отрубе? — День. Мне пришлось постараться, чтобы убедить командира, — Азами угрожающе цокает языком. — Он думал, что даже такая рана чародею не помеха. Хотел разбудить тебя и отправить сражаться. Я едва сумел его уговорить, что такая рана даже тебя остановит. — Ну что еще ожидать от этого старого хорька. Сиба хочет как-то смешно пошутить, хлопнуть себя по животу и сказать, что все в порядке, но вовремя одумывается и просто опускает руку поверх одеяла. Некоторое время смотрит на Азами, уставшего, не высыпающегося, и думает — поскорей бы это закончилось. Поскорей бы уже война подошла к концу, осталась в кошмарах, чтобы они смогли сменить униформу на что-то нормальное, родное. Чтобы самым сложным решением было блюдо на обед. Но судьба глуха к таким мольбам. Сиба, к сожалению, привык. Он лишь надеется, что доживет до конца. Что не закончит, как главный герой той чертовой книги. Он улыбается шире, когда Азами просто падает на него сверху, наваливается и кладет голову на плечо. — Больно. Ты, вообще-то, довольно тяжелый. — Заткнись, — произносит тот. Ничего не остается, кроме как опустить свои руки на него сверху, сжать плечи. — Такое ты точно переживешь. — А если нет? Смотри, я уже умираю… Очень медленно и драматично… Азами на самом деле довольно легкий. Он жилистый и щуплый, скудный солдатский рацион не помогает. Это Сиба в их компании всегда был шире в плечах и выше, потом Азами начал нагонять его, но сейчас разница между ними все еще видна — потому что Кунисигэ выбивает ему паек получше, ведь Сиба тратит невероятное количество энергии на телепортацию, это нужно компенсировать. А Азами… Даже будучи сыном важной шишки ему так не везет. Но, наверное, так и правильно. Как демонстрация, что на поле боя все равны. Неважно, сын ли ты политика или нет. Потому Сиба решает больше не скулить. Он откидывается назад, на подушку, чувствуя, как дышит Азами, как выравнивается его дыхание. А тот льнется, словно кошка, которая наконец застала возвращение хозяина. Он теплый, для Сибы, потерявшего много крови — почти горячий. И только шепотом произносит: — Не умирай больше. Не смей. Слышишь? — Ты не мой командир, — фыркает Сиба, надеясь, что Азами развеселится. Но тот утыкается носом ему в шею и шепчет еще тише: — Я говорю это как твой друг. Что я буду делать без тебя? — Жить дальше. — Я не захочу. От Азами веет теплом, запахом пота и гари, и Сиба шумно вдыхает носом, пытаясь запомнить этот момент, когда ему было позволено прикоснуться к чему-то за гранью обычного, что обычно Азами старается держать при себе — слабость, искренность, то, чему не место на войне. И это приятное сладкое чувство, ведь такое зрелище принадлежит лишь ему одному. Вот он, интим во время войны. Он убирает челку с лица Азами, а потом со вздохом произносит: — Понимаю. Думаю, я тоже захочу сжечь весь мир. Стороннему зрителю покажется, что Азами уже засыпает, измотанный тревогами, но Сиба видит тонкую незаметную улыбку у него на устах. Ту, что принадлежит лишь ему. Потому он, как самый большой наглец, которого знала судьба, крадет ее быстрым поцелуем, а потом закрывает глаза, надеясь, что во сне им двоим привидится счастливое будущее, где оба они будут счастливы. Было бы хорошо.