Ради приличия.

Ставить Нечаеву на колени одним только легким взмахом руки - это, наверное, бред или сумасшествие, но Соня это видит самолично и списать на фантом или проделки сознания уже не получится. Сама она на кресле сидит: нога на ногу, в руке джул крутит, тонко усмехается происходящему, а Ксюша только смотрит глазами своими огромными и чёрными, как небо ночное - сейчас, кажется, даже темнее. - Ну что ты? - Спрашивает низко, отстраненно и холодно только из-за правил, оговорённых заранее, и разглядывает её, такую красивую, такую идеальную: с тёмными волосами, обрамляющими лицо, с острыми плечами, с резко очерченными косточками ключиц, с небольшой аккаратной грудью с тёмными, вставшими - то ли от холода, то ли от Сони этой - уже давно, горошинами сосков. Ксюша глазки пристыженно опускает ради приличия. И не только ради него, ведь стыдно ей сейчас до красных ушей в таком положении стоять. Стыдно и приятно до одури - даже себе не признается. - Сказать придётся. - Строго, безапелляционно. Свысока смотрит, как Нечаева губы кусает, потому что начать - всегда самое сложное. Ксюша думает в своей голове - это то, чего, сука, так не хватало всегда. Чтобы, наконец, не она приказы раздавала и могла взглядом заставить к ногам упасть. Чтобы это над ней могли контроль взять - так легко и осторожно, но твёрдо и властно. Чтобы, блять, под чьим-то холодным взглядом сгорать от от нетерпения, от желания, которое крышу срывает. И, удивительно, как у Сони это легко выходит - именно так, как ей нужно. Как будто необходимо практически. Впринципе, невероятно, как именно у неё это получается: переключаться со своей нежности обыденной так естественно и быстро на властную хрипотцу и сталь взгляда. С виду, конечно, не скажешь, что именно Скворцова ей подходит - она, Сонечка, робкая ведь совсем, мягкая и нежная. Но, видимо, в каждом омуте есть свой черт. И Сонин - ей нравится. Нужен он ей, как воздух. Ксюша жалобно скулит: - Можно лечь? - И волчонком подбитым взирает несмело. А Соне хочется прижать к себе её крепко-крепко и не отпускать, по головке гладить нежненько, но она отвечает как-то высокомерно, равнодушно совсем - одного лишь приличия ради: - Легла. - Получается не ответить, а приказать, и Ксюша хнычит под таким давлением, течёт ужасно, как сука, под таким напором. Она послушно кладет голову ей на колени и обвить объятиями пытается. - Руки. И снова строго, снова грубо. Ксюша правила знает: без спроса делать нельзя. Поэтому только нехотя отлепляется, в лицо заглядывает и тоненько зовет, хнычит: - Можно обнять? Скворцова, рассматривая жалобные Ксюшины глазища удовлетворённо хмыкает, вяло рукой машет, зелёный свет даёт, и та тут же припадает к Сониным ногам, обнимает их, едва лужицей не растекается во всех возможных смыслах. Бесприкословно выполняющая любой приказ, улавливающая каждый жест несогласия, нежная, послушная - все это сейчас о Ксюше, которая, ещё немного, и, наконец, будет просить, умолять будет. - Хорошая ты моя, красивая, - Соня мурчит, любуется и тыльной стороной руки по щеке оглаживает, скулы точеные выводит, по губам пальцами скользит. - Не стыдно тебе так, Ксюш? На коленках-то? - Стыдно. - Признается честно, на выдохе, но обнимает ещё крепче, еще теснее жмется к ногам. - Все хорошо. - Скворцова успокаивающе проводит ладонью по щеке. - Ты умница, ты заслужила. Можно тебе. И у Нечаевой от этих слов в голове совсем все взрывается, она руки Сонины целовать принимается - в знак абсолютной преданности, покорности. Нежно губами проводит по каждой трещинке, по каждой костяшке тоненькой, и, никто даже оглянуться не успевает, как Ксюша уже, закрыв глаза от смущения, с еле слышимым всхлипом два пальца губами обхватывает. С низким мычанием заглатывает глубже - практически по фаланги, вбирает в себя, крепко зажмурившись, языком между пальцами проводит и двигается ртом быстрее. Распускается Ксюша, в общем, а Скворцова, кажется, и не против совсем - разрешает, и чуть на голову давит, за волосы крепко схватив. Но резко отрывается - даже для самой себя неожиданно выходит. В голове что-то внезапно рушится и Соня как-то грубо, неровно, рвано спрашивает: - Ты с ней такая же покорная? Ксюша вначале тонет в ощущениях, в абсолютном наслаждении, ей хочется больше касаний, больше Сони, глубже, хочется, чтобы пальцы её небо царапали, чтобы пряди волос её черных пальцы Сонины тянули сильнее, а потом, только звучит фраза крайняя, осекается: плечи наливаются свинцом, сердце тяжелеет и дышать становится труднее. Невкустно. Она голову поднимает и смотрит как-то обиженно, оскорбленно, хочется в момент все эти игры свернуть к чертям, от себя оттолкнуть и закричать: как тебе такое в голову твою идиотскую пришло, Скворцова? с кем это - с ней хоть, глупая? И тут же мозг подкидывает свои частые поездки на Площадь, Ксюша вспоминает, как Соня её провожала нервным взглядом побитой псины. Складывает два плюс два, получая понятную картину. Ничего ей, на самом деле, сейчас непонятно, и, по-хорошему, ради приличия, закончить бы все, чтобы поговорить по-человечески. Но она быстро вспоминает правила: если хочешь остановиться - нужно сказать стоп-слово. А завершать все действо до ледяных пальцев, до немеющих скул не хочется, так что только прикусывает больно небольшой совсем участок губы. Кожа под её зубами не выдерживает, лопается и во рту железный привкус разливается. Взглядом нечитаемым буравит ещё какое-то время и отвечает честно: - Нет. - А нервничать-то чего начала, девочка моя? - Соня тон грубее делает как-то неосознанно, потому что и самой обидно. Но потом ради приличия ухмыляется, возвращает лицу непроницательности, руку на место так и быть возвращает, но ответа не дожидается. - Успокойся, мне все равно. Ей не все равно. Она пока наглаживает щеку Нечаевскую, думает про себя, ругается: дура! и зачем надо было спрашивать? сейчас она перед тобой на коленях стоит. Соня тыльной стороной ладони проводит по скуле - кожа нежная, совсем мягкая, как шелк. И Ксюша сейчас - шёлковая. С ней. Нечаевой тоже не все равно, ей на место свое указали, дескать, за место под солнцем можно и в постель кому-попало лечь. О ней подумали какую-то ужасно липкую, гадкую ложь. Неприятно, но в груди вдруг, для себя самой внезапно, растекается ужасно приятная вязь из мыслей о том, какая в глазах Сони она сейчас: неправильная, грязная, неверная, - и это распаляет вмиг, костры внутри разводит. Стыдно становится, что она для неё вот так предстаёт, но приятно отчего-то. Впрочем, вязко и влажно не только в голове, в самых недрах у кромки потаенных желаний, но и давно меж ног - она чувствует, как ткань белья прилипает неприятно к чувствительной коже, и оттого Ксюша упирается лбом в колено, скулит, выпрашивая. Сонечка ловит жесты, на корню обрубает: - Ну что ты, маленькая? - Она ласково снова щеку гладит, - Так тебе хочется, да? В ответ ей - кивки нервные и несчастный, жалкий совсем, скулеж прилетают. Соня ждёт ещё с пару минут - уж очень не хочется из вида терять поставленную на колени Нечаеву - такую робкую, тихую, безмерно податливую. Вздыхает судорожно, размышляя, что ещё увидит, ни раз увидит, потому что знает: Ксюшу так больше никто не поставит, никто ей приказать, кроме неё, не сможет. Она наклоняется к ней, рука, только что нежная, не резко, но грубо и напористо за подбородок чужой тянет, приподняться велит. - Сказать нужно. - В губы шепчет. Нечаева, совсем пристыженная, совсем размокшая во всех смыслах, голову пытается отвернуть ради приличия, только вот хватка пальцев не даёт. Уж увы. - Пожалуйста. - На выдохе. - Сделай. Настойчивые Сонины пальцы крепко удерживают и едва ли не фиксируют лицо. Властная, стальная. И это, черт возьми, Ксюшу мажет ещё сильнее. Её глаза голубые смотрят Ксюше сейчас в душу её сгнившую. Да так смотрят, что, кажется, гной самоуничтожаться начинает, оставляя после себя аккуратные стволы деревьев тёмного леса. - Сделай, что? - А Соня и рада стараться издеваться - вся власть в её руках, все козыри в рукавах попрятаны. Не воспользоваться таким положением - значит совсем глупой быть. А она не глупая. - Трахни меня уже, блять. - Сквозь зубы шепчет женщина и Скворцова самодовольно хмыкает. - Так скоро, Ксенечка? Может, ты потерпишь? Ну-ну, ради приличия. Ещё чуть-чуть? - Её же шепот оказывается ещё более невыносимым, адовым. Шепот застывает в ушах белым шумом, прокрадывается в каждую выемку Ксюшиной сущности, заставляет и просит нежно повиноваться своему обладателю. Обладательнице. Сама Ксюша не понимает, что этот шепот хочет от неё, но за него - на все готова. - Ради меня. Шумно выдыхает и глаза закрывает, что ж: если ради Сони, то можно. И Ксюша кивает рвано, в глазах слезы стоят от нетерпения и девушка все-таки милость свою ей оказывает: - Хочешь сесть? Нечаева хочет, очень хочет. Кивает. Встаёт, разминая уставшие ноги, ждёт команды, разрешения ждёт. Соня взгляд к себе на колени опускает и вновь поднимает на Ксюшу, смотрит властно и слов здесь не нужно оказывается, достаточно лишь жестов, быстрых глаз, в которых все прочитать легко можно. Ксюша садится, за шею сразу обнимая - уже не спрашивает, потому что, если держаться не будет - упадёт. - Такая сейчас умница, - Сонины слова растекаются по телу приятными зарядами тока, внутри все кружит, вертит беспощадно, но ради неё - она сможет потерпеть, неприменно сможет. - Такая хорошая... девочка. Ксюша на это "хорошую девочку" - хорошую-блядскую в её голове - скулит и носом в висок тычит, жмурится крепко. Она сейчас не совсем подходит под этот термин, ведь 'хорошая девочка' не стонет низко и сдавленно, выпрашивая и вымаливая, на коленях не стоит, приказов ожидая, не сидит у девушки, младше себя на тучу лет, на коленочках, не течёт этой девушке на брюки, потому что вся мокрая, вся пропахнувшая желанием острым, звериным. - Не думай. Меня слушай. Ты ведь моя сейчас, послушная такая. Восхитительная. - Соня поток мыслей интуитивно прерывает, знает, когда начать нужно. И по спине успокаивающе гладить начинает. Легко проходится по выпирающим позвонкам, очерчивая каждый из них, пересчитывает мягкими касаниями, одними подушечками пальцев ребра хрупкие, тонкие. - Всегда сильная, смелая, стальная, да, Ксюш? А сейчас - нежная, шёлковая, покладистая. Умница ты совсем, Ксюшенька. Молодец у меня. Нечаева кивает изредка, слушает, вслушивается, ощущает, запоминает каждое прикосновение, плавится под ощущением горячих рук на собственной спине, выжигает каждое слово на своём на сердце, чтобы потом не повадно думать было, что его нет вовсе. Вот же оно - бьётся отчаянно от каждой фразы Сониной. У неё опровержений слов её - нет, верит ей безукоснительно. У неё и мыслей-то сейчас нет - действительно послушно отключает их, и остаётся только чутье звериное, следящее, выжидающее, позволяющее Соне делать все, что она решит. Потому что Соня сейчас - лучше знает, вернее. Ей доверить можно всецело себя - и тело, и душу. Уверена, что поцелуют её нежно, ребро губами обхватывая, вместо всаженного ножа под это самое ребро. - Расслабленная такая, разнеженная. - И все гладит, медленно так, изучающе. Мучительно. - Терпишь ещё. - Не спрашивает, а факт констатирует. - Принимаю. - Все же быстро отвечает Нечаева и заходится в лёгкой дрожи, тает под жарким дыханием Сонечки у уха. - Принимаешь? Что же? - Она чуть прикусывает за мочку, но мягко, не остро. - Тебя. Всю. - Быстро, уверенно. - Хорошо. - На выдохе получается: так жарко, так хорошо. Соня думает о фразе, в голове её оставляет, потому что принятие - важно. И, наверное, именно это даёт понять Соне, что сейчас - действительно пора бы уже; пора дать то, что Ксюше так нужно сейчас. Скворцова целует за ухом, зализывает, проводя языком до шеи, рисует уже сухим языком что-то, выводит линии чуть набухших вен, и жестом встать просит. Ксюша встаёт покорно, неловко топчется подле с пол минуты, глазами бегает, чтобы, наконец, получить желаемое: её к кровати ведут, руками по телу блуждают, за живот держатся и зубами белье мокрое стягивая. Она плавится, чувствуя, как Соня случайно касается её ягодиц носом, пока раздеться помогает, она раскаляется до предела, когда ладонь Сонина невзначай проводит по промежности, собирая на пальцы влагу. Нечаева сейчас, как острое желание от и до - только одно в голове пульсирует и заставляет колени, покрасневшие от недавней позы, чуть подрагивать. Соня снова возвращается к спине, а Ксюша рычит удовлетворённо, с наслаждением в обертонах чистых. Она начинает с тонких плечей, осыпая их лёгкими поцелуями, опускается ниже - к лопаткам, снова ниже - к пояснице. Выцеловывает, вылизывает, обводит языком ребра, пока руки горячие на животе танцуют. Наконец, отстраняется, смотрит, шепчет тихо. - Ксюш, - Дыхание переводит, - красивая. Нечаева стоит, не позволяя себе ни единого движения, ни единой осечки, но фразу Сонину она ощущает буквально кожей. А под ней уже - она застревает. - Легла. - Приказывают тихо-тихо стальным голосом, требующим быстрого и точного выполнения задачи. И задача оказывается легка - Ксюша ложится на спину, приподнимаясь на локтях, и смотрит ожидающе, когда, наконец, Соня действовать решат. - Ноги. - Снова приказ и снова его бесприкословное выполнение: Ксюша разводит ноги в стороны и тут же отворачивает голову, губу истерзанную прикусывает и скулит высоко. Приличия, блять, уже никакого нет. Жмурится, потому что стыдно ей безумно вот такой быть перед ней сейчас - раскрытой полностью, приглашающей, просящей. Настолько, насколько может быть женщина открыта - она перед Соней и является, предстаёт. Не жалеет, ни о чем, разве что только стыдно адово. - Скажи, как хочешь, Ксенечка? - Сонин шепот обволакивает сознание. - Я разрешаю. - И снова сумасшествие: она разрешает. Эти слова в голове пульсируют, бегают, бесятся, ударяясь о черепную коробку и взрываются искрами букв: о н а р а з р е ш а е т . - Просто хочу тебя в себе. - Быстро и сквозь зубы, но послушно и честно. Потому что играть дальше сил нет, потому что желание сейчас владеет каждой частичкой тела. - Как всегда много хочешь, да, Ксюш? - Ухмыляется. Невыносимая. Соня мучать уже не думает, ведь не за чем больше, отмучалась она - действительно умница, заслужила. Опускается сразу на колени перед ней, в нос аромат ударяет - желанием пахнет, безудержным нетерпением. Рукой одной она внутренней стороны бедра касается, проводит по нежной коже, ощущая мягкие волоски под ладонью, чуть сжимает. Второй рукой входит немедленно, сразу два пальца проталкивая. Нечаева моментально задыхается, вскрикивает и глаза на миг раскрывает, но тут же пытается прикрыть - ради приличия, чтобы хоть не видеть возвышающуюся над собой Скворцову, такую сильную, такую властную, у которой во взгляде - только сталь плавится; у которой глаза уже цвета ночного моря - потемневшие, мутные. Чтобы только чувствовать внутри свою Соню. - Хорошая какая сейчас, Ксюш. Какая молодец. - Усмехается довольно, - Ну посмотри на меня, хватит прятаться. - И смеётся уже легко, практически безмолвно. "Хорошая" - её моментально ломает и колени начинают дрожать пуще прежнего. Действительно ведь хорошая, правда-правда, самая лучшая, самая х о р о ш а я. И Ксюша - она умница, это правда - слушается, заставляет себя взглянуть на неё, глаза слезящиеся поднять. Ей это сложно даётся до ужаса, стыдно до красных щёк, приятно до пронизывающего до основ ее существа шока, но ради Сони - можно. А Сонечка тихо шепчет, продолжая медленно темп наращивать: - Красивая сейчас. Всегда красивая. И вдруг быстрее двигаться начинает - как Нечаевой и нужно - громче, глубже, большой палец к клитору приставляет, чтобы ощущений добавить. Нечаева ей сипит в ответ, всхлипывает стальным пальцам в ней, таким быстрым, таким правильным, таким нужным, воздух ртом отчаянно ловит, губы пересохшие облизывает. - Такая раскаленная, что так мало надо, да, девочка моя? - И Ксюша кивает ей судорожно, из горла стоны высокие выходят. Говорить не может сейчас, не получается, а Соня и не настаивает, только хмыкает самой себе, слегка усмехаясь, и впивается в поплывший взгляд Ксюшин - она больше не отводит, смотрит, как и велено было, в упор. Молодец, одним словом. Соня толкается в ней быстро, мокро, пальцы входят хорошо - как надо. Чувствует, как сжимаются вокруг её пальцев стеночки бархатные, толкает сильнее пальцы. Так тесно внутри, достаточно просторно. В меру всего, гармонично получается. Ксюша для нее оказывается идеальной, точь-в-точь подходящей - от самого начала своего и до конца. Потому что звери одной породы, потому что чувствует Соня ее до самой сути. Нечаева приподнимается чуть и руки её тянутся, хватаются за плечи цепкими пальцами, царапают кожу на острых девичьих лопатках. Она спрашивает ради приличия шепотом - сбивчивым, неровным: - Можно? И ей отвечают лёгкой улыбкой и кивком, руку вторую от бедра отнимают и за спину Ксюшину подхватывают. - Какая ты сейчас. - Соня рычит низко. Скользя по мокрой коже, - Моя. Ксюш, мне ты принадлежишь? Нечаева еще пуще жмурится, ощущая, как внутри все кипит, как голову срывает. Мычит ей в ответ. - Моя? - И ускоряется, хотя, казалось бы, куда ещё быстрее. Пальцев своих Соня уже не чувствует, рука отниматься принимается, кисть наполняется приятной болью - легким покалыванием на кончиках пальцев, сладкой болью на запястье. В ответ ей Ксюша стонет и хрипит, и не понимает совсем, почему не хватает ей того согласия в её собственных скомканных касаниях и ярких стонах, почему недостаточно самого факта, что именно Соня её сейчас в кровать вминает движениями сильной руки. И чувствует попутно своим мыслям пьяным, как цунами мощное, в 5 баллов, её накроет сейчас безвозвратно. - Чья же ты, Ксюшенька? Девочка моя? - Слышит где-то на задворках сознания низкое рычание и Сонину спину вновь ногтями полосует. В голове все взрывается, бушует смерчами. И когда Нечаева на пике совсем, когда волной её, наконец, смывает с берега и крутит в ней безжалостно, переворачивает, кидает из стороны в сторону, она хнычит, сипит или мычит - сама не понимает - утробно, громко, низко, протяжно: - Твоя.. Сонины пальцы двигаться не перестают, как будто уже по инерции, в агонии, вколачиваются в разгоряченное лоно, так идеально скользя, так хорошо, как будто заведенные, и Ксюша вскрикивает под ней уже бесстыдно совсем, мечется и пытается голову отвернуть, спрятаться, едва не плачет, имя Сонино взлетает в воздух неединожды, зависает там ненадолго рваными нотами и сразу же растворяется между всхлипами, она кислород глотает, ловит жадно, подрагивает всем телом - уже не мелко - уже трясёт ее всю отчаянно от переливающегося через грани удовольствия. Очнувшись, Скворцова пальцы рывком вынимает, резко хлопая по промежности ладонью, чем очередное взвывание вызывает. По бедру мокрыми пальцами проводит и провоцирует мурашки. А те бесятся на чуть смуглой коже, выходят толпами, кутают её. - Умница, Ксюш. - Шумно, охрипло слегка. - Закончили. Выдыхай. - Сонечка склоняется над ней, лицо целует, тело оглаживает успокаивающе и ловит губы Ксюшины, пользуясь моментом. Падает рядом и рукой талию чужую по-хозяйски обвивает. Она целует Ксюшу крепко и быстро, как будто стараясь надышаться, запомнить, нацеловаться с ней вдоволь. Впитать в себя ощущение Ксюшиных губ на своих губах, впитать каждый тихий всхлип, который ей в рот закрадывается. Потому что знает, что сейчас - уйти придётся. - Сонь. - Ксюша дышит часто, отдышаться все никак не в состоянии, но лицо её в свои ладони берет и вглядывается в неё как-то отчаянно. - Что? - Скворцова смотрит уже не властно, всю сталь взгляда растеряв, а, как будто пусто отчасти. В глазах голубых темные моря больше не бушуют - там штиль лёгкий, безопасный совсем играет, на волнах бирюзовых небо плещется, солнце рассветом переливается. И обожания, нежности в глазах этих предостаточно, мягкости и чего-то еще неуловимого и нечитаемого во взгляде её - не меньше. - У меня не было никого. Давно. - Зачем-то признается шепотом. Вероятно, ради приличия. Чтобы все честно было, чтобы до конца уж оголяться - не только телом. Говорит быстро. Смотрит взглядом ониксовых глаз верной собакой. - А на Площадь зачем ездите так часто? - Соня чуть в плечах напрягается и чувствует, как по ним тут же рука Ксюшина скользит, обнимает. - Поговорить просто, зайчонок. - И целует уже Нечаева, начиная лёгкими касаниями губ обводить линию подбородка и заканчивая мелкими, осторожными, трепетными совсем поцелуями у краешек глаз. - У меня никого, кроме тебя, Сонь. - Выдыхает в висок. Зачем сказала - снова не знает, и ведь получаются эти слова совсем, как двойное признание, которое душу ей сейчас выворачивает знатно. Скворцова в глаза чёрные напротив вглядывается и видит: правда. все это правда. *** - Скворцова, - Нечаева окликает негромко, слыша, как Соня вещи свои,  по залу раскиданные, собирает. Она наскоро натягивает белье, накидывает пиджак поверх почти голого тела, выходит из спальни, - Оставайся уже, что ли? Поздно так-то. Соня приличия ради мнется, будто не она её на лопатки укладывала, будто не она её на колени ставила. Из рук джинсы как-то сами вылетают. Она остаться ведь и не против совсем. Отвечает робко, застенчиво до ужаса, хрипло, но ее глаза, уже замутненные, выдают её с потрохами: - Только если настаиваете. Нечаева усмехается и мысль в голове пробегает, что ужасно много у них одежды раскиданной, а уходов ночами - вообще непозволительно дохуя. И Соня моментально оказывается к стенке прижатой с Ксюшиным коленем между ног. Ксюша губу нижнюю обхватывает, втягивает, тут же зализывая. Поднимается губами выше. - Верну должок. - Тихо и жарко в ухо говорит, языком проводит по раковине и усмехается. Поменялись ролями. Никто не против. - Вы мне ничего не должны. - Шепчет, задыхаясь. Ей хочется, ей безумно хочется, но не так - не чтобы это, как оплата была. - Я хочу. - Так и жаждет Соне сейчас сказать: скворцова, ты невыносима уже. Желает прошипеть: ты из меня душу только что вытрахала, а называешь на 'вы' снова, трепещешь в руках моих, дрожишь. Но она лишь наблюдает за реакцией. Да и признаваться, что самой этот контраст, эта покорность Сонина - приятны, что слух ласкает Сонечкина робость - не признается, наверное. Ну, разве что только шепотом - ради приличия. Плечи у Сони напряжены все еще ужасно. Но Нечаева-то слишком хорошо знает, что никаких долгов между ними, и она специально, чтобы успокоить Сонечку, добавляет тихо: - Я правда очень хочу. Скворцова судорожно выдыхает, расслабляясь. Порядок. Она хочет. Дрожит, бедная, когда её за плечи чуть сжимают и велят на ногу выставленную присесть. - И я. - Шепчет рвано. - Хочу. Нечаева низко усмехается, отстраняется и смотрит с обожанием. Смотреть - это, конечно, хорошо, но в её привилегиях ещё и касаться, поэтому Ксюша неторопливо проходит кончиками пальцев по изгибам тонкой девичьей талии. Она размышляет, пока выцеловывает ее - нежно, властно; думает, пока, стоя вновь на коленях, вылизывает её - мокро, звучно, что слишком много у них приличия в отношениях. Искоренять надо бы, ни к чему уже. И к себе требовательно тянет, за бедра руками сильными обхватывая.