ничья земля

В больших сражениях есть множество вещей, которые вызывают в Азами раздражение.

Хотя, наверное, тоже неверное слово. Любой другой человек, разумеется, назвал бы это иначе. Страхом. Ужасом. Никто не захочет очутиться в центре грандиозной бойни, где человеческая жизнь стоит меньше, чем выкованный клинок. Но война учит тебя быть безразличным к смертям, ломает что-то в голове, отчего кровь и гниль воспринимаются как нечто естественное, нечто, без чего ни одна из сторон не может обойтись. Чем выше ты поднимаешься по карьерной лестнице, чем ближе ты к первым эшелонам войск, безразличным к потерям, нуждающимся лишь в результатах, тем проще тебе понять их, тех, на кого ты ранее был так зол. Азами чувствует это на себе: его, сына министра, отправляют в самую первую бойню, которая навсегда останется выжжена у него на сетчатке, никогда не покинет его кошмары — и он в бешенстве от такой несправедливости. Но потом его повышают, дают собственный отряд, позволяют взглянуть на сокровища нации — пять зачарованных клинков и их владельцев (последний тогда еще не создан), и он понимает всю ответственность людей, что стоят за его спиной, что вынуждены, как и он, идти на компромиссы. Малые жертвы ради жизни миллионов. Отступать некуда — позади столица. Слишком велика будет цена. Ему кажется, что подобное выкраивает огромную пропасть между ним и его подчиненным, бывшими некогда ему равными. Азами знает, что он зазря беспокоится, что он поступает верно, и, как командир, даже рискует больше нужного, но он не может прекратить об этом думать по ночам, когда лежит в постели и слышит над палаткой завывания ветра. Пока еще никто не погиб; но это может случиться. Ему придется смотреть в глаза подчиненным. Ему придется сообщить матерям о гибели их ребенка. Ему придется… Потому он отказывается брать в свой отряд Сибу. Одно дело — знать, что друг где-то есть, сражается с тобой за одни идеалы. Другое — быть ответственным за его жизнь. Потому поля сражений вызывают у него не ужас, но раздражение. На них все просто — лишь кровь и жажда убийства, ничего сложного. Тут всех рассудит удача, а не смекалка и способность предугадать чужие действия. Но после того, как закончится сражения, наступает затишье, и вот именно оно и вызывает у Азами столь смешанные чувства. Когда он видит поле, залитое кровью, он старается не дышать. Здесь царит смрад от гниющих неубранных тел, трава кажется красной от высохшей крови. Половину из погибших можно опознать только по опознавательным знакам: кто-то носил цепочку. Кто-то красил ногти в черный, чтобы не видеть забившуюся грязь. Кто-то обладал характерным шрамом. А так — мясо мясом. Так их видит враг. Так их видит руководство… Но ни у кого из них нет выбора. Война — это место, где человеческая жизнь всегда останется разменной монетой. Азами морщится, видя алый сгусток под ногой, но просто переступает его. Идет вперед. Место перед ним еще недавно было ничьей землей — по обе сторона фронта сидели две группы солдат, каждая из которых обладала достаточно могущественными чародеями, каждая из которых выжидала, вела изнуряющую войну, не обладая достаточными ресурсами для нанесения удара, но Азами думает, что эта информация — та, что он получил от руководства — чушь. У врага было преимущество. Он просто ждал, пока противник сам убьется об них, а потом захватит возвышенность без особых проблем. Только вот нельзя недооценивать загнанную в угол крысу — вот и поплатились. Теперь это территория их армии. Фронт немного, но продвинулся вперед. Азами проходит дальше, мимо солдат, что убирают тела. На их лица натянуты тканевые маски, но даже они не скроют запаха. Сам он уже давно привык к этому смраду, его даже не тошнит, но запах все равно тошнотворный — словно кто-то забыл выключить газовую плиту. Он не может даже описать его конкретно, в какой-то момент отвращение сменилось привычкой, а сомнения о том, как именно эту вонь писать — остались. Он проходит вперед, видит солдат, что словно голодные волки смотрят на него, чистенького капитана со спокойного фронта, и рядом с ними, израненными, он чувствует себя отвратительно. Но у Азами нет выбора. Сегодня это он застал период спокойствия, а люди тут поучаствовали в грандиозной собачьей бойне. Завтра может быть наоборот. Он успел быть ранен, он успел побывать в плену, и следы на теле будут вечно напоминать об этом, словно высеченные на камне письмена — что он равен солдатам тут. Они все это понимают, но обида никуда не уйдет. Это понятное чувство. Потому Азами с трудом вымаливает у своего руководства часть пайков и медикаментов, и те сейчас раздаются ближе к окопам с их стороны — всем нуждающимся. И даже алкоголь. Пусть он и дешевый, но после такого даже самое отвратное пойло сойдет. Азами в курсе. Раньше он не мог пить вино, произведенное не во Франции. Видел слишком кислым. Теперь же он не различает вкусом и вовсе. Но он здесь за конкретной целью. За конкретным человеком. Найти Сибу легко — его светлая макушка выделяется среди остальных, словно солнце в облачный день. В отличие от всех разумных сослуживцев, эта бестолочь, конечно, занята какой-то чушью — вместе с парочкой других солдат, которые слишком устали, чтобы убирать трупы, они сгребают целую кучу касок в одну кучу, выстраивают их в пирамидку, а потом один из них, тот, что притащил откуда-то старенький полароид, начал их фотографировать. На лицах у всех улыбки; два человека ранены и стоят без рубашки, сверкая окровавленными бинтами, Сиба и сам выглядит потрепанным — у него перебинтована одна рука, на голове пара ссадин, весь торс в синяках. Но ни единой серьезной раны. Осакский Золотой Призрак во всей своей красе — неуловимый, опасный… Слишком легкомысленный. Подойдя ближе, некоторое время Азами наблюдает за фотосессией со стороны. Солдаты слишком увлечены. Вскоре к группе присоединяется еще парочка ребят, и снимков становится больше. Это глупо — им нужно убирать тела, пусть на дворе и осень, и жар не станет причиной, отчего гниль распространится быстрее, но мертвецы все равно требуют ухода. Интересно, где местный капеллан?.. У них в отряде Азами эту роль выполняла девочка-мико. Она хорошо молится за упокоение душ. Это важно. Не для мертвых, но для живых. Но сам Азами считает, что это чушь. Богам все равно. Они всегда равнодушны к бедам людей. Враг — человек. Не бог. Когда его присутствие наконец замечают, Азами вежливо улыбается замершей толпе, в частности — Сибе. Он подходит к фотографу и протягивает руку, после чего улыбчивым тоном произносит: — Давай сниму я. А то нечестно, что тебя на снимках не будет. Невольный фотограф мгновенно улыбается в ответ, солдатам тоже нравится — вот, значит, мол, руководство только готово поддержать их маленькую шалость, а не начать зудеть над ухом о том, что надо убрать трупы. Искусство фотографии не столь уж и сложно; в юности Азами увлекался им, и на память об этом у него сохранилась целая куча полароидных снимков Сибы и Рокухиры. В основном они просто дурачились; но эти шалости научили его, как ставить кадр, чтобы горизонт выглядел ровно. Как фотографировать с удачных сторон. Как ловить камеру до того, как она упадет в грязь, потому что Сиба подкрался сзади и напугал. Он делает множество фото. К ним присоединяется больше людей. В конце они сжигают все каски, пока на фоне кто-то напевает открывающую песню «Дораэмона». Наступает ночь, и в темноте взмывающее в воздух пламя, в котором сжигают остатки вражеских вещей, трупы, выглядит поразительно ужасающе и красиво одновременно. Разрушительная сила природы во всей ее красе. Пока Азами смотрит на это, к нему вразвалочку подходит главный виновник его нахождения тут. Он критично осматривает Сибу с головы до пят: потрепанный, волосы собраны на затылке в неаккуратный пучок. Даже несмотря на прохладный осенний ветер, рубашки на нем нет. Он выглядит очень уставшим, но довольным. Азами может представить, почему. Он хочет протянуть руку и коснуться Сибы, ведь он знает, что на ощупь тот словно печка, горячий. Он поднимает взгляд в сторону взмывающего в небо столпа огня. — Как тебя занесло сюда? Голос Сибы звучит с хрипотцой. Азами насмешливо фыркает. — Вот так сразу к делу? Даже не поприветствуешь? — Иди в жопу, сударь. Я знаю, что ты просто так сюда бы не заявился. Это самая говяная точка на ближайшие десятки километров, сюда никто добровольно не ездит. Не зря это место называют проклятым котлом. Даже после победы. — Может быть штаб настолько уверовал в ваш героизм, что решил отправить меня, как посланника доброй воли. Сиба смотрит на него, как на идиота. Это вызывает у Азами еще один смешок, и он подходит ближе, заглядывая Сибе в глаза. Он скучал по этому взгляду — по тому, как смотрит на тебя не просто любовь юности и бывший одноклассник, но страшилка вражеских войск, Золотой Призрак. В этом есть нечто чарующее и одновременно пугающее. Он уже может сказать, что Сибу ждет хорошая карьера в армии или правительстве. Как только они закончат войну, таких людей заберут туда — тех, что вырвал победу своими клыками, держа спины для пяти мечников, словно черепаха, на которой держится мир. А такие люди как Сиба… станут палачами нового порядка. Азами не хочет такого для нового друга. Но он давно варится в этой среде. Он сын политика. Потому ему хорошо известно, как выгодно держать рядом с собой на привязи бешеную собаку, пусть от такого сравнения ему не по себе. Он вновь смотрит на костер, а затем — на Сибу. Уже тише спрашивает: — Много ваших погибло? — Из моего отряда умерли все. Такигаве повезло больше. Инами и его шайка выжили без потерь, потому что они нас прикрывали с тыла. Но, что тут поделать? — Сиба пожимает плечами с легкомысленным видом, но Азами видит, как сильно это тяготит его. — Это война. Я буду молиться за упокой их души… Но у нас не было выбора. Но обидно. Я почти не ранен. А они все полегли. — Эта жертва помогла нам. Он молчит немного. — Я знаю, как надоели эти слова. Ты каждый раз слышишь их от руководства. Я сожалею, Того. — Да нет… Нам вообще повезло. Это был путь в один конец. Я и не думал, что буду стоять тут. Но он все равно расстроен, это заметно. Устал, счастлив, что выжил, но тоска по ушедшим товарищам никогда не уйдет. Они будут вспоминать одни и те же молодые лица каждый день своей оставшейся жизни, потому что эти юноши навсегда останутся молодыми, покуда они будут дряхлеть — если им повезет дожит до конца войны и победить. Но Кунисигэ занят чем-то… Он кует новое оружие. Азами страшно представить, что он создаст еще. Но оно может помочь им выжить. Он берет ладонь Сибы в свою, держит его за пальцы, необычайно холодные. Гладит сбитые костяшки. Надо его отвлечь. — Ладно, — Азами улыбается. — Ты хорошо меня знаешь. Я тут и правда по делу. Но это дело связано с тобой. — Умоляю, скажи, что я отправляюсь в госпиталь. Я так заебался. И у меня, кажется, сломано ребро… И сильно болит мизинчик. Смотри! Сейчас посинеет и отвалится. — Сиба, не придуривайся. Тот горестно вздыхает. — Ну вот, вновь не вышло. Ну порадуй, что ли. — Мне поручили защиту Мисаки. Несколько секунд Сиба озадаченно на него смотрит. — Кого?.. — Владелец «Пронзающего Облака». — Ох, господи. Ну, с повышением. Че, пришел похвастаться? — Сиба делает шажок в сторону Азами и лукаво улыбается, наклоняясь к нему ближе. Руки в карманах, наглый взгляд. Именно такой Сиба кажется Азами самым лучшим, словно продолжением себя того, какого он видел летом последнего спокойного года. Такой… а не уставший солдат с мертвым взглядом. — Ну поздравляю. Поцелуйчиком наградить? Азами угрожающе щурит глаза. — А давай. Но Сиба опять придуривается. Его поцелуй мимолетен и на вкус чувствуется как табак, как дешевые сигареты, которые выдают в армии, но они оба не хотят привлекать слишком много внимания, потому от жаркой страсти, которую они жаждут оба сейчас, приходится проявить лишь сущие крупицы. Сиба кладет ему голову на плечо, наваливается всем телом, и Азами пошатывается — все же его приятель ростом повыше и весом тяжелее, с такой ношей едва устоишь на ногах. — Все. Я обижен. Никуда не пойдешь. К черту твое повышение. — Слезь с меня! — смеется Азами, и Сиба сжимает его в своих медвежьих объятиях, гогоча тоже. — Ни за что! Они вдвоем сбегают подальше от остальных празднующих удачный захват высоты и прячутся в темных переулках между палатками, где сейчас никого нет; находят место подальше даже от редких любопытных глаз, где Сиба прижимает Азами к стене и впивается в его губы поцелуем уже более жарким и страстным, и, не обращая внимания на протесты, запускает руки под рубашку и елозит холодными руками по торсу, пытается стянуть штаны. Азами перехватывает инициативу: он хватает Сибу за загривой и дергает назад, а когда тот шипит, то целует ему шею, покусывает кожу. Ему плевать, как завтра он это скроет. На дворе осень. Пусть наденет водолазку. Дорожка поцелуев следует вниз, до выступающих ключиц, и Азами кусает ее тоже, словно голодная собака кость. Сиба не дает ему продолжить издеваться над собой; он хватает его за руку, заламывает над головой, а потом вновь жадно целует ему губы, хотя порой кажется, будто скорее лижет. О, он долго сдерживался. Второй рукой он все еще пытается справиться с пряжкой ремня Азами, и когда они разъединяют поцелуй, тот иронизирует: — Что, не справляешься? — Да эти ссаные армейские ремни, ненавижу. Хрен что сделаешь, — Сиба раздосадовано цокает языком, потом понимает, что с коитусом (это он так его называет, будто стесняясь; хотя сам Сиба заявляет, что так смешнее в разы; Азами ему ни на йоту не верит) его сегодня обломали Он просто утыкается носом в плечо Азами и шумно дышит, обдавая кожу горячим дыханием, а руки прячет под его рубашкой. — Не уходи. Не хочу опять расставаться. Звонить нам не дают, а писать телеграммы я ненавижу. Тем более наш ублюдочный главарь считает, что я тебе шлю зашифрованные послания о том, какой он нехороший, а не флиртую. Азами это так веселит, что Сибе приходится заткнуть его поцелуем, лишь бы он не привлек к их темному углу слишком много внимания. Но это так потешно. Представить, что полковник местного взвода настолько подозрителен. Хотя они сидели на этой высоте несколько месяцев без нормальных поставок оружия и припасов, чудо, что вообще все не свихнулись и не убили себя. Но нет. Вырвали победу. И Золотой Призрак вместе с ними. Не злите Сибу — простая истина. Потом он вспоминает, зачем сюда приехал, и поднимает взгляд на друга. Тот украдкой смотрит в ответ, не желая разжимать объятий. — Итак, Мисака. — Только не говори, что ты будешь писать мне страстные письма, как вы с Мисакой флиртуете. — Ни за что, — Азами пробивает на смех. Но потом он откашливается, пытаясь придать голосу тон немного серьезней. — Это новый отряд. Он уже полностью собран. Но командующий Ямазаки, который работает на том же фронте, ну очень хотел бы себе под руку кого-то, кто крайне быстр и опасен… И кто хочет сбежать с обреченной высоты. — Азами, умоляю, моя бабушка интриговала куда интересней, чем твоя ничтожная попытка. В отместку Сибу щиплют за бок, и он тоненько пошло стонет. — Вот та-а-ак? Ну ты даешь! — Кто тут еще мне будет говорить про ничтожность? А? — Мы с тобой оба два ничтожных жука под сапогом у руководства, — Сиба вздыхает, затем зарывается носом в волосы Азами и шумно вздыхает. Подбирается к его уху и целует его тоже, явно едва удерживая себя от того, чтобы пожевать его мочку уха. — Охрененное у вас мыло. Вкусно пахнет. У нас говно сраное, не могу больше видеть. М-м-м, мне надо немного поломаться, или если я соглашусь сразу, то это будет выглядеть странно? — Я бы хотел, чтобы ты согласился. Поломаться можешь в постели. Азами задумывается. — Если тебе все еще мало, то там сейчас Рокухира. Мы наблюдаем тестовое использование «Пронзающего Облака». Дыхание над ухом прекращается, и Сиба отстраняется, серьезно смотря на Азами. Настолько серьезно, каким тот не видел его никогда. Ну, почти. — Так это твоя инициатива, этого Ямазаки или Рокухиры? — В основном моя. Они просто пожаловались, а я решил убить трех зайцев одним выстрелом. Придирчиво Сиба щурит глаза, а потом поднимает голову обратно к затихшему лагерю, что сейчас слишком занят празднованием победы и захватом точки. Азами наблюдает за ним; за тем, как ветер треплет золотые волосы, где-то темные от засохшей крови, как в его черных как ночь глазах таится тоска и горечь. Подчиненный ему отряд погиб, весь до единого. Даже несмотря на победу, остальные будут смотреть на него косо, шептаться — не углядел, не уберег. Азами знает, как это тяжело. Он предлагает оптимальное решение. Затем Сиба переводит взгляд на него, и ночь в его глазах немного теплеет. Он наклоняется опять, они целуются вновь — но в этот раз без животной яростной страсти, что присуща Золотому Призраку, а нежно, как их первые попытки в юности в то самое последнее лето перед войной. И Азами вновь видит перед собой Сибу, вновь вспоминает, что им едва исполнилось двадцать, что они молоды, и что вся жизнь у них впереди. Он обхватывает его лицо руками, и Сиба прижимает его ладони теснее. Прикрывает глаза. — Как я могу отказать? Собаке всегда нужен хозяин. А у меня сейчас такого и нет. Нет, думает Азами, ты не ничейная собака. Ты всегда принадлежал Рокухире и мне. Но он улыбается и ведет ладонью по лицу Сибы, довольный, что приехал сюда не зря, нашел не только выгоду, но и собственное крошечное счастье тех забытых летних деньков.