искаженная нирвана

Из тяжелого теплого сна Тихиро выдергивают голоса. Несколько минут он просто лежит, вслушиваясь в них. Вокруг темно. За окном падает снег, его видно даже ночью. Сначала голоса кажутся неразборчивыми, словно доносящимися из-под толщи воды, слишком смазанными, но он легко различает Сибу-сана — тот, кажется, кричит на кого-то, и спустя некоторое время в его собеседнике распознается Азами-сан. Они о чем-то спорят?.. Но почему здесь Азами, в последний раз его тут не было, что он тут забыл? Выбираться из-под теплого одеяла так не хочется, но если он продолжит лежать, то никогда ничего не узнает. Медленно он садится на постели, чувствуя, словно тело налилось свинцом — ах да, кажется, на последней миссии ему крепко досталось, и время года не сыграло на руку… Честно говоря, самому Тихиро все равно. Это было ожидаемо. Он сам слегка заигрался, слишком много о себе возомнил в той схватке, а теперь просто расхлебывает последствия. К своим ошибкам он относится строго — надо учиться, и пусть поражение далось неприятно, но это тоже новая ступенька в его становлении. Накинув одеяло сверху, он поднимается на ноги — немного пошатывается — и осторожно ступает к кухне, единственному месту, где сейчас в квартире есть свет. Голоса становятся отчетливей. Сиба зол. Он редко бывает настолько взбешен, и от этого по коже бегут мурашки, но Азами тоже разъярен, и это уже нечто, что Тихиро не слышал никогда. Нечто за гранью вообразимого. — Ты, идиот, даже не смог проследить!.. Зачем я вообще доверил тебе ребенка, чтобы ты так обосрался?! — Заткнись! Не от тебя я это хочу слышать! Сраная правительственная сучка, так лебезишь перед боссами, а крота в ваших рядах все равно проебали! — Это не имеет отношения к нынешней ситуации, — голос Азами холоден, словно лед. Сиба же наоборот, пылает, словно вулкан. — Да? А как по мне, так наоборот! Если мы припоминаем грешки друг друга! Ох, это надолго. Надо бы поприветствовать Азами-сана… И обязательно сказать, что случившееся — это не вина Сибы, только самого Тихиро. Но пока они орут друг на друга, это невозможно. Надо выпустить пар. Потому Тихиро просто сильнее кутается в одеяло и прислоняется спиной к стене, съезжает по ней вниз. Скоро они закончат, он знает. Их споры — обычно не настолько злые — это нечто вроде традиции последних встреч. Вечно они так. С этой мыслю он подбирает под себя ноги и прячет лицо в коленях. А потом — смотрит в сторону, вслушиваясь. Сиба обычно не из тех людей, что начинают бить посуду при первой возможности, потому что это накладно для кошелька (плюс ему нравятся его чашки, он урвал их за полцены на барахолке), но сейчас ему очень хочется схватить одну и швырнуть в голову Азами, чтобы тот наконец закрыл рот. Может, он еще недостаточно безумен для этого, и его благоразумие дает о себе знать — потому что, в общем-то, Азами в некотором роде прав. То, что Тихиро пострадал во время последней вылазки — скорее его вина. Не уследил. Надо быть внимательней, тот только учится… Но он не может постоянно быть на страже, мальчику надо уметь следить за тылом самому, иначе он никогда ничему не научится. Сиба прекрасно это понимает; но когда к нему поздно ночью в ответ на невинный вопрос о том, что лучше давать пацану от температуры (сам Сиба предпочитает лечиться старым дедовским способом — алкашкой), вторгается Азами, весь пылающий от гнева, и начинает зачитывать ему нотации… Ну уж нет! Сиба крепко сжимает кружку в руке. Жалко будет. Она хорошая. С дурацким рисунком и клеем от ценника, но хорошая. Но у него уже не хватает терпения. Потому он замахивается, видя, как щурит глаза Азами, смотря на него с вызовом, хочет кинуть ему ее прямо в лицо (тот поймает ее, конечно)… Но со вздохом возвращает кружку на место и потирает переносицу. Нет. Это бессмысленно. Кружка возвращается на стол. — Ладно, хер челкастый, — рычит он, садясь обратно на стул. — Хуй с тобой. Допустим. — Признал, наконец? — Отвали, а? Ну как он может не признать? Поэтому ведь и позвонил. Только кто мог догадаться, что Азами приедет сюда на первой же электричке? Нечто вне прогнозов Сибы. Он садится за стол, хватает со стола пачку сигарет и закуривает. Обычно Азами шипит ему, что нельзя курить в помещении, он же весь из себя Господин Порядочность, но сейчас тот просто молчит. Смотрит долгим взглядом в ответ, щурит глаза, а затем отворачивается. В кухне повисает тишина, и только сизый дым крутится у лампочки на кухне. Начинает свистеть чайник. Азами, как это принято, когда он нервничает, хочет кофе. Сиба не знает, что ему сказать. Извинениями тут не поможешь. Он обещал Кунисигэ — человеку, которому словно цепной пес посвятил всю свою жизнь, ему и его сыну — что с Тихиро все будет в порядке, на могиле его поклялся, а в итоге проходит всего год, а тот уже не медлит, если надо убить человека, у него множество шрамов. Если посмертие существует, то Кунисигэ убьет его. Это будет заслуженная смерть после смерти. Простите, Сиба Того, но вы выбываете из цикла реинкарнации, потому что вашу душу разорвали на множество кусочков, так, что никакой царь Эмма вас не соберет. Он вздрагивает, когда Азами вырывает у него кружку из рук. Потом скребет ногтем по донышку. — Тут клей от ценника остался. — Я знаю. Щелчок. Вода вскипела. Азами начинает рыться в шкафах. — У тебя есть нормальный кофе, или ты пьешь только растворимое говно из пакетиков? — Только растворимый… — Жаль. Когда перед ним ставят кружку, жестом показывают — пей. Сиба послушно выпивает, чуть не захлебывается, понимая, что в кофе намешан алкоголь. Вот так они с Азами и живут уже множество лет: знают друг друга настолько идеально, что тот мгновенно находит его заначку с коньяком. Только про кофе не знает, потому что при их тесной жизни рядом Сиба кофе не пил — предпочитал только чай. Это было еще до того, как он ушел из «Камунаби». До того, как они разругались. Их дружба сейчас — скорее вынужденный возникший огонек после гибели друга. Потому что они оба заботятся о Тихиро. Тут не до старых конфликтов и обид. Азами аккуратно садится напротив. Он как всегда педантичен и аккуратен, даже находит подставку под горячее. Наверное, с ним Тихиро было бы проще. Они в чем-то очень похожи, в каких-то мелких деталях. Жаль, что ему в наставники достался Сиба. Очень жаль. — Когда мы только закончили войну, я подумал — все, на этом жизнь нас достаточно помучила. Что можно будет наконец отдохнуть и вздохнуть полной грудью, что мне не придется вновь в ужасе ждать нового дня. Но, видишь? — Сиба разводит руки в стороны с такой злой усмешкой, что она приятно искажает его лицо, делая очертания похожими на того Сибу, которого Азами знал еще с войны, из «Камунаби», того самого палача, который убил множество, обагрив руки в крови так, что от нее никогда уже не отмыться. Даже грешники мечтают о покое, о достижении той самой нирваны, которую «Хисяку» решили исказить своими помыслами. — Почему-то все всегда против нас. Может, меня реально прокляла та бабка-гадалка, которой я нахамил в детстве. И из-за меня случилась война, умер Кунисигэ, страдает Тихиро… Иначе я больше не могу найти причин. — Сиба, — зовет его Азами. Тот поднимает на него уставший взгляд. Некоторое время Азами просто смотрит в свою чашку, помешивая кофе ложечкой. Потом вздыхает. — Ты все еще винишь себя за смерть Кунисигэ. Это не вопрос. — Да. Я все еще виню. — И в страхе, что Тихиро будет слишком слаб, ты позволяешь себе такие вольности, что могут убить мальчика. — Да. Наверное. — Гм… — Что, хочешь обвинить меня? Азами закидывает ложечку в рот и облизывает. Когда он это делает, то напоминает черного кота. — Нет, — все же признается он. — В смысле, я знаю, что ты дурак. Но теперь я понимаю все лучше. Сиба, это не самая плохая причина, по которой все произошло, но тебе стоит быть внимательней. Не воспринимай это как указ, но ты и себя изводишь. Если ты станешь невнимательней, то опасности подвергнется и Тихиро. — … я знаю. Голос неожиданно подводит, и последнее звучит тише, охрипше. Азами будто и сам прекращает злиться и просто поджимает губы. Кунисигэ никогда ему этого не простит. Сиба так виноват, так виноват… Что опоздал, что ничего так и не сказал. Что просто наблюдал со стороны. Может, поэтому Кунисигэ теперь мертв, ведь Сиба — трус и дурак. Он просто качает головой, затягиваясь сигаретой, и на языке начинает горчить, и он не знает, почему. То ли от вкуса, то ли от эмоций. Азами понимает. Азами всегда понимает… — Тебе не идет быть грустным. Сиба вдруг фыркает. — Дурак, что ли? К чему это? — Просто мысли вслух. Но я понимаю, что ты пытаешься делать. Ты делал это во время войны, продолжаешь и сейчас, — голос Азами становится строже. — Сиба. Ты не обязан быть чьим-то маяком во тьме. Тебе не надо вечно давить из себя улыбку, чтобы попытаться облегчить ношу Тихиро. Кунисигэ… Кунисигэ это не вернет. Но чем дольше ты врешь себе, тем больше это вредит как тебе, так и Тихиро. — Не могу же я вечно со смурной рожей ходить. — Но такой ты более искренний. Так тебе просто поверить. Азами пригубливает чашку, потом улыбается. Взгляд его блуждает в пустоте впереди. — Ты, наверное, не особо зациклился на таком воспоминании… Когда мы были на войне на восточном фронте, там было то сражение… У маленького городка, где жила слепая бабулька… — О! Помню это поганое место. И сколько там было грязи. — Да. Тогда, наверное, ты помнишь, как меня задело осколком. И как лихорадило потом… Но я хорошо это помню. Потому что больше всего меня удивило то, каким напуганным ты выглядел, — Азами поднимает на него глаза. Он не улыбается больше. — Не обижайся, но я всегда воспринимал тебя слегка пустоголовым. Даже до войны. Ветер в голове гуляет — это про тебя. Ни планов на будущее, ни нормальной посещаемости в школе. Если бы не война, я не знаю, что бы ты делал. И я думал, что ты не умеешь воспринимаешь ситуации серьезно. Но тогда что-то изменилось. Тогда я увидел тебя напуганным, послушно выполняющим приказы медсестры, когда мне надо было сменить повязки. Тогда я понял, что все твое дурацкое поведение — просто маска. Азами замолкает на мгновение. Барабанит пальцами по кружке. — И мне стало проще тебе поверить. Я доверился тебе, мы открылись друг другу… Понимаешь? Сиба понимает. Сиба хорошо помнит те дни, когда он притаскивает Азами на спине, отдает медикам в руки, а рубашка у него залита кровью — но ни капли своей. Как он притворяется раненным, чтобы руководство не отправило его на задание, лишь бы остаться рядом с Азами, лишь бы сидеть рядом, держа его за руку, бормочущего что-то в лихорадочном бреду. Потому что если Кунисигэ — это его солнце, то Азами — его отражение. Они очень похожи. И потому им проще понять друг друга. Иногда Сиба думает, что пытался найти отдушину в Азами из-за того, что так ничего и не сказал Кунисигэ. — Прекрати изображать человека, которым ты не являешься. — Разве я могу? — Почему нет? Сиба невесело качает головой. — Я должен быть ответственным и хорошим взрослым, понимаешь? Я облажался с Кунисигэ. Но с Тихиро… — Ты облажался с ним, потому что ничего ему не сказал. Потому что играл чужую роль. (ты ведь знаешь, что это так) — Но он знает меня только таким. Я иногда смотрю на него… И думаю: господи, он же так меня ненавидит. Наверняка проклинает меня за то, что я виновен в гибели его отца… — Он примет тебя настоящим. Как принял я. Потому что нет ничего более сакрального, чем открыть человеку свое сердце. Рука Азами опускается на ладонь Сибы. Он наклоняется вперед, смотря пристально, потом сжимает пальцы. У него теплые руки, мозолистые. Руки работящего человека. Когда-то давно, примерно после того ранения, Сиба признался Азами, что несмотря на то, что самоотверженно бросается в бой и ведет себя показушно и глупо, на самом деле он боится умереть. Когда мальчик вступает на поле боя, он думает, что он непобедим, но все меняется, когда его ранят. Сибу избивали давно, еще когда он был подростком, что пользовался своим чародейством ради собственной выгодой. Он всегда чуял смерть рядом. Но на войне все изменилось, он позабыл о себе — и стал беспокоиться о других. О Кунисигэ. Об Азами. О своих сослуживцах. Мало кто вернулся. Эта рана не затянется никогда. И в ночах он будет видеть их стеклянные неживые глаза. Сиба ничего не имел и был бессмертным. Как только он встретил Кунисигэ, то стал бояться. Как только познакомился с Азами, то осознал, что он ничем не отличается от других. Это он тогда и сказал. Признался в самом страшном грехе. Теперь все повторяется. Теперь у него есть Тихиро, и Сибе вновь страшно умирать. Тихиро… И Азами. Который все еще не махнул на него рукой. Который пришел сюда. Не из-за Тихиро — а ради самого Сибы. — А ты — меня принял? — иронизирует Сиба, и взгляд Азами становится снисходительней. — Если бы я действительно тебя ненавидел, то сидел бы я сейчас здесь? Когда они завершают свой диалог, то Азами просто вздыхает и говорит о том, что уходит. Конечно, Сиба мог просто телепортировать его обратно домой — это было бы легко, это было бы разумно, но ему нужно время наедине, которое так легко получить, пока едешь в ночной электричке. Они обмениваются короткими фразами на прощание — такими, чтобы сказать что-то еще не было неловко — и затем покидают закрытую кухню, где около двери Азами наконец замечает, что, кажется, все это время они были не одни. Он удивленно смотрит на Тихиро, что сидит рядом, уткнувшись носом в колени; не он один, видимо, считает это неожиданным, потому что следом выходит Сиба и тут же ахает в несвойственной ему манере. Склоняется над ребенком. Азами молча за этим наблюдает; он щурит глаза и хмыкает, видя, как страшный и грозный палач «Камунаби» превращается в нелепого заботливого дядюшку рядом с мальчиком, которого так неожиданно доверила ему судьба. Он может что угодно говорить про то, что его обычный мир и покой был разрушен и искажен судьбой или проклятьем, но Азами видит, что даже несмотря на все это Сиба справляется отлично. Мало кто согласился бы взять Тихиро под свое крыло. У Азами был план сбагрить его в академию «Камунаби», а потом уже под своим руководством помочь, но это было бы сложнее. Впрочем, там ему помог бы Хагивара. У Хагивары есть эта невероятная любовь к людям вроде Тихиро, чья наружность и нутро сильно различаются. — Тихиро… Ты чего тут забыл? Мальчик с трудом раскрывает глаза и сонно глядит на Сибу в ответ, после чего вниз, на свои руки. Потом просто пожимает плечами. — Вы так активно что-то обсуждали… Я решил не вмешиваться и подождать. А потом видимо уснул. — Тихиро, ну е-мое, — Сиба вздыхает и помогает ему подняться, поддерживая за плечо. Азами ловит взглядом каждое его движение. — А ну вали обратно спать. Ты не в том состоянии, чтобы дрыхнуть на холодном полу. — Все в порядке. — Серьезно? Видимо, даже Тихиро понимает, что типичная отмазка тут не сработает, потому добавляет: — Сейчас — в порядке. Интересный контраст с тем Сибой, которого знает Азами. Что-то подобное он наблюдал, когда у Кунисигэ родился сын. Тот не стал совершенно другим, но рядом с детьми даже он полностью отдавался своей шутливой персоне, забывая про все страшные сны, тяготевшие его с войны. Он не вмешивается и просто молча смотрит за тем, как Сиба отволакивает мальчика обратно в комнату, накрывает его одеялом и что-то бормочет на ухо, после чего треплет по голове. В такие моменты улыбка у Сибы выглядит искренней. Ему бы пошло завести семью. Может, и правда зря он промолчал тогда с Кунисигэ. Хотя Азами не может представить его кем-то иным, кроме как холостяком. Наверное, поэтому они никогда не сойдутся нормально. Он дожидается, пока Сиба прекратит возиться с Тихиро. Вдвоем они выходят из квартиры на порог. В подъезде прохладно, пахнет сыростью, это дешевый старый дом. Азами поднимает голову наверх, где над ними мигает зеленоватая лампочка, потом тянется к карману и достает пачку сигарет. Сиба, стоящий рядом с ним все в той же рубашке (наверное, ему холодно, но он ведь ни за что не признается), смотрит на него с иронией во взгляде. — Неужели мистер правительственный работник нарушит правила и закурит в помещении? — Отвали, — смеется Азами. Он вытягивает одну сигарету и закусывает ее. Вторую берет Сиба, и вдвоем они закуривают от одной зажигалки. — У меня сегодня выходной. — Как же так, как же так… Азами выдыхает ему в лицо дым и улыбается краешком рта, когда Сиба морщит нос. Затем смотрит на квартиру, погружающуюся в сон. Искаженный фрагмент покоя… Редко они будут наслаждаться подобными перерывами. Он стряхивает пепел на пол. — Не беспокойся, Того. Мы оба здорово проебались, когда влезли в это дело. Не ты один ошибся. — Думаешь, мы еще сможем найти наш счастливый конец? Во второй раз. Азами с прищуром смотрит Сибе в глаза. Хмыкает. — А находили ли мы его в первый? Потом подходит ближе. Ему не нужен ответ. Они оба его знают. Жизнь — не сказка. Тут нет завершения, где все жили долго и счастливо. К сожалению, жизнь весьма жестока. Он хватает Сибу за подбородок, наклоняет к себе и затем впивается поцелуем в губы — коротким, неглубоким, но оставляя на губах привкус сигарет и себя, чтобы хотя бы немного маска с лица Сибы спала, чтобы этот фальшивый покой исказился. Затем отходит назад. Сиба смотрит на него, больше не улыбаясь. У него спутанные волосы, уставший взгляд. Покрасневшие от недосыпа глаза. Это — настоящий Сиба Того. — Живи, Того. Живи и не смей умирать. Ради Тихиро. Ради меня. Но озвучивать этого не нужно. Азами улыбается еще раз, а потом разворачивается и скрывается в темноте подъезда. Он не оглядывается назад, но знает, что Сиба наблюдает за ним, пристально, и от этого на душе становится так приятно.