РЖД

Тимурка крутанулся на кресле, попробовал закинуть ноги на стену — додумался, что за панель Азамат его убьёт, — но не преуспел: не дотянулся. Горестно вздохнул и сообщил:       — Что ж так скучно-то.       Он не спрашивал. Он вообще такими мелочами, как вопросительная интонация, не заморачивался.       — Скучно — сходи дизель проверь, — посоветовал Азамат, вглядываясь в темноту за пределами освещённого фарами пятна.       — Может, ещё песок посмотреть, — то ли предложил, то ли всё-таки снова вопросил Тимурка.       — Его днём проверяли, когда стояли на сменке. Ты тогда дрых. С горочкой ещё.       Хотелось добавить «бессовестно», но это было бы неправдой. По-хорошему и Азамату тогда положено было спать счастливым сном младенца, но как-то… Не очень получалось рядом с Тимуром. Не потому, что тот был плохим соседом, нет. Он и помом-то был отличным, они уже полтора года локбригадой ездили. Просто, ну… Мысли всякие тревожили, и даже мысленное повторение маминых наставлений не очень помогало. Так что Азамат вышел размяться, потереть со второй локбригадой, рембригадой и с сопровождающими, воздухом опять-таки подышать после соляры кабины и залихватского духа настоящих мужиков, преследующего в ПМСовке. Полюбовался полем с чахлыми колосками слева, реденьким лесом справа, бесконечными рельсами впереди и сзади, ну и на покосившийся домик, считающийся здесь отдыхаловкой.       Неудивительно с такой инфраструктурой, что руководство всё-таки решилось на эксперимент.       — Ладно, пойду.       Тимур вскочил с кресла, оступился, едва не протаранил дверь башкой. Пробормотал что-то и, кажется, всё-таки утёк.       Азамат понадеялся, что он дальше локомотива не сунется — грузовой не пассажирский, сквозь цистерны с бензином не пробежишь, но этого неугомонного не смогло бы остановить и более существенное препятствие. Как лось, но покомпактнее.       Без Тимурки в кабине сразу стало пустовато, зато никто не отвлекал от дороги, да. Но лучше бы, конечно, отвлекал… Что там в темноте увидишь-то? Да к тому же в этой глуши, где даже медведи не срали под кустом.       Нет, понятно, что Азамат всё равно смотрел вперёд, потому что по инструкции положено и потому что настаивал здравый смысл. Ладно заяц какой или даже кабанчик, их локомотив переедет; а вдруг и правда лось? Туша в восемьсот кило могла и машину повредить, а то и побольше проблем причинить. Жалко их всех было, сердце у Азамата болело за всех зверушек, но иначе-то как? Без этого ни один машинист не обходился. Выпрыгивали, глупыши, на рельсы, пугались… А погудишь им — только хуже сделаешь, совсем потеряют голову.       Тимур тоже не любил этого. Отворачивался, если происходило. А потом рисовал в своей тетрадочке их портреты. Он показывал их Азамату, жутко стесняясь; а тот от восторга все слова растерял, даже не смог сказать, как ему понравилось.       И так больно стало, когда глаза Тимурки потухли, он торопливо спрятал рисунки и потом ещё полдня ходил пришибленный. Азамат всё порывался поправить, объяснить… Только вот красноречие никогда не входило в список его достоинств. Зато какое было воображение! И как это мешало, блин.       Даже сейчас, сосредоточенный на дороге, нет-нет, да и соскакивал мыслями на то, как мило Тимурка улыбался, когда нашёл в бортовом журнале пачку новых карандашей. Улыбка эта стала лучшей наградой, и Азамат тайно надеялся, что его промах заглажен.       Спросить вслух он не мог не только из-за того, что косноязычие вперёд него родилось, как поговаривала мама, но ещё и потому, что его могли понять неправильно. То есть вообще-то абсолютно правильно, но — недопустимо. Среди татар недопустимо, среди мужчин, среди машинистов и их помощников. Во всём белом свете недопустимо.       Даже мама не знала, Азамат не смог признаться. Лишь Бату был в курсе, но он делал вид, что ничего никогда не было. И Азамат его понимал… Только боль от этого никуда не девалась. Поутихла — лет-то уже сколько прошло! Но всё равно отзывалась где-то там, в глубине сердца. В последнее время всё чаще, потому что Тимурка же — вот он рядом. На него взглянешь, и душа захолонёт.       А Бату женился. На Зульке, соседке своей. В их-то деревне все соседями друг другу были, это не Казань престольная, а так, плевочек на карте. Азамату даже удивительно порой становилось, почему про них с Бату не трещали на каждом углу, почему не поймали, не выпороли показательно… Молодые ведь были, горячие, неосторожные. Как их за школой едва физкультурник не застукал! А им всё смешно было, залезли на ветлу и давились там хохотом.       Мама когда крайний раз звонила, рассказала, что у Бату дитёнок родился — сын. Назвали Заки — значило это «добродетельный», и Азамату аж зубы свело. Как же Бату рядился в идеального отца и мужа! И ведь наверняка не случайно матери уже успел отчитаться, небось первей его семьи узнала, а всё для того, чтоб Азамату лишний раз напомнить — ты неправильный, а я нет. Только что-то целовались они вдвоём, трогали друг друга вдвоём, а виноват всё равно один Азамат.       И он порешил для себя: виноват — уйду. Поступил в училище, выучился, чтобы уехать, и уехал. Других вот увозили: автобус ли, электричка, иногда машина; а Азамат стал сам себе машинистом. Но на самом деле он давно хотел, с детства ещё. Просто ни с кем не делился, не умел ведь.       Науку Бату он, впрочем, усвоил накрепко. И к Тимурке ни за что не подойдёт со всем этим. Будет издалека любоваться, довольствоваться их совместной дорогой. Дорога-то — она огромная, почти бесконечная! А всё остальное ерунда. Краткий миг. А советские песни, звучащие на каждом семейном застолье, пусть там и остаются.       Зато они с Тимуркой намотают столько километров, что другим и не снилось. Если он, конечно, на повышение не пойдёт — способный ведь пацан, сообразительный, чего б ему на повышение не пойти?       Во тьме вырисовались очертания как будто заброшенного переезда, и Азамат гуднул два раза. А ну как там правда какой дед в телеге и без ружья, слепой и глухой, едет в свой старый дом? Пусть уж целиком доедет.       Сзади фыркнули — и Азамату не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что Тимурка вернулся. И тому, разумеется, не нужно было объяснять, какие мысли мелькнули у Азамата и почему он сделал то, что сделал. Вот про мурашки, сбежавшие по плечам, можно было и утаить.       — Я тут подумал, — сказал Тимурка, подойдя совсем близко: его ладонь легла на спинку кресла Азамата, втиснулась между кожаным покрытием и плечом, от чего Азамата как кипятком обдало. — А ведь мы тут с тобой как на гигантском вибраторе сидим.       — Чего? — Азамат даже закашлялся.       — Ну двигатель внутреннего сгорания, который в полуметре под нами. Он же вибрирует. Мы привыкли и не замечаем, а он всё равно старается.       — Ты там… э-э-э… Солярки хлебнул?       Оборачиваться Азамат боялся: вдруг обнаружится, что его верный пом сошёл с ума?..       — Нет, но смазку захватил.       Кажется, дышать Азамат перестал: все силы ушли на то, чтобы лихорадочно соображать: о чём Тимурка? Почему сейчас? Что происходит?       Ответы на вопросы, как обмылки у мамы дома, выскальзывали из ладоней, не давая себя поймать. Наверное, Тимурка просто решил пошутить. Он же жаловался только что, что ему скучно! А чем ещё развлекаться ночью в пути, кроме как шутки шутить со своим напарником? Остальные-то десятый сон в ПМСовке видят. Да и до них сорок вагонов, не доберёшься, не остановив состав. Вот и выкручивается как может…       — Хорошо, что мы согласились на этот эксперимент. — Теперь Тимурка наклонился и обдал ухо Азамата теплом своего дыхания. — Я вообще люблю эксперименты.       Азамат зажмурился, но тут же распахнул глаза, сообразив, что нарушает самый главный пункт устава машиниста. Надо было успокоить бешено стучащее сердце, расслабить руки, до побелевших костяшек вцепившиеся в рычаги, поправить ставшие тесными штаны и, кстати, ни в коем случае не поворачивать голову…       Азамат обернулся.       И сразу же утонул в бездонных серых глазах Тимурки, который действительно стоял близко-близко и, кажется, улыбался. А вздох спустя он оказался ещё ближе — и его губы коснулись губ Азамата. Обветренные, немного царапающиеся, но такие… такие…       Последнее, что не давало Азамату скользнуть в мир грёз и увериться, что это всё ему просто снится, — перестук колёс. Локомотив-то катился по рельсам, ничем не потревоженный: ничего другого он почти и не умел; за ним следом гремели сто грузовых вагонов и один пассажирский. Всё другое же вообще не существовало.       И только червячок ответственности приподнял голову в глубине души: а ну как непереключённая стрелка и дальняк встречкой? Ту историю знали все курсанты, хотя никто не видел её настоящего героя, того машиниста, что успел и спас и пассажиров, и груз. И все пацаны, включая Азамата, конечно, мечтали о собственном подвиге, чтобы потом на интервью говорить, что «просто выполнял инструкции», и делать вид, что это всё далось легко. На месте проштрафившихся себя никто не представлял. И почему-то никому даже в голову не приходило, что вот там оказаться-то проще простого.       — Н-нет… Стой…       Оттолкнуть Тимурку Азамат не мог; но сам вжался в спинку кресла, выиграв пару сантиметров расстояния между ними.       — Подожди… — пробормотал он, не в силах сформулировать мысль. — Так же нельзя…       Тимур хмыкнул, выпрямился.       — Я тебе нравлюсь, — сказал он, как обычно, опуская вопрос. — И ты мне нравишься. Всё можно.       Азамат ругнулся себе под нос на татарском. Вот почему мама отдала его в кружок стрельбы из лука, а книжки покупала только сёстрам?! Может, он бы смог сейчас выразить…       — Триста девятнадцатый километр, — выдохнул он, надеясь, что Тимурка поймёт с полуслова.       Тимурка, успевший отойти к своему креслу, на секунду непонимающе нахмурился, но тут же хмыкнул:       — Азанка, да. Ты прав.       В кабине движущегося локомотива никогда не бывало тихо — и даже не из-за стука колёс или гудения двигателя. Он сам как будто дышал, как будто что-то тоже чувствовал, иногда вздрагивал нервно, иногда сердился, а иногда — и радовался. Вот и сейчас что-то немного тревожно заскрипело, но почти сразу смолкло.       — Знаешь, я… — вдруг сказал Тимурка. Побарабанил пальцами по панели, улыбнулся чему-то, глядя прямо перед собой. — Я про это в школе услышал. И тогда понял, что хочу быть именно здесь. В грузовом. Чтобы никогда такого не повторить.       Азамату показалось, что он ослышался. Он недоверчиво обернулся — но нет, Тимурка вовсе не издевался; он даже не шутил!       — Я бы не смог так, как поступил дядя Саша. Он же один поехал! Его пом остался с поездом, а он готов был пожертвовать собой…       — Он бы выпрыгнул, — поправил Азамат. — Он оставил бы машину. Как и должен был по инструкции.       — А я бы не смог ни того, ни другого, — повторил Тимурка с горечью. — Замер бы там и позволил встречному нас снести.       — Жизнь человека дороже железа, — уверенно произнёс Азамат. — Твоя жизнь дороже. Твой машинист тебе бы не позволил. Он бы сам отвёл локомотив, а потом вернулся к тебе.       Тимурка покачал головой. Азамат закусил губу, не зная, что ещё сказать, как убедить его в том, что он зря на себя наговаривает?       По краю светового пятна мелькнула тень — пролетела на бреющем птица. Скорее всего, сова, бесшумная ночная хищница. Их много летало здесь, да и вообще везде, словно они следовали за Азаматом. Как талисман или типа того.       Зашуршала рация — сквозь извечные помехи прорвался голос диспетчера со стандартным вопросом о состоянии.       — Диспетчер, поезд семь тысяч пятьдесят восемь, — отрапортовал Азамат, — системы в норме, локбригада смена два в норме.       — Через час остановитесь, — приказал диспетчер, — надо пропустить скорый. Остановка полчаса.       — Принято. — Азамат кивнул, хотя его видел только Тимурка. — Там платформа?       Рация кашлянула — похоже, диспетчер засмеялся.       — Ах если бы, — он фыркнул раздражённо, — лес сплошной. Я предупрежу за пять километров, мы следим за вами. Отбой.       

* * *

       Особой романтики в работе машинистом не было — ни на грузовых, ни на пассажирских перевозках, зато в избытке копилась усталость. При нормальных условиях ты ехал сколько-то в одну сторону, передавал поезд следующему, возвращался обратно с попуткой, которая не всегда быстро находилась. На следующих сутках повторял. И так до отпуска, во время которого ты, скорее всего, тоже не мог себе позволить отдыхать, а вместо этого занимался чем-нибудь крайне полезным в депо.       Но несомненный плюс, конечно, тоже был. Причём он же был и главным минусом. Тут с какой стороны посмотреть…       Азамат смотрел с той, где его всё устраивало. А когда набирали ребят на «эксперимент», он вызвался даже до того, как обсудил это с Тимуркой. И только увидев его имя под своим в листке записи, осознал и устыдился, что едва не остался без верного помощника.       Смысл эксперимента состоял в том, чтобы провести грузовой поезд с одного конца страны на другой с двумя сменами локбригады. Одна вела днём, вторая ночью. Перед отправкой в путь они тщательно изучили маршрут, топографические карты потом даже во сне виделись, сдали несколько дополнительных экзаменов и заодно полностью превратились в «РЖД». Тимурка после какого-то из занятий смеялся:       — От меня жену требуют привести, а я что! Как я её найду, поездом собью, что ли! Я же «РЖД»! — Он заметил непонимающий взгляд Азамата и объяснил: — Редко живу дома.       Все они были «РЖД». Кто-то в большей степени, кто-то в меньшей, и у всех находились свои поводы для этого.       — Ну зачем сразу поездом, — сказал Азамат, — нам часто машут. Выбери самую красивую и остановись.       Его реплика вызвала всеобщий хохот; один только Тимурка остался серьёзным, и Азамат в очередной раз укорил себя, что не умеет правильно выражать свои мысли.       Вот бы кто ему тогда подсказал!..       Да и сейчас он был бы рад любой шпаргалке. Этот… поцелуй — что он значил? Как его надо расценивать? Как отреагировать?       Тимурка стоял у своего места, смотрел чётко перед собой. В полутьме кабины сложно было что-то разглядеть, но Азамату казалось, что у того немного покраснели уши и шея; стоило ли это принимать за хороший знак?       Молчание затягивалось. Бесконечная лента рельсов стелилась под колёса, наматывались километры, становился всё ближе полустанок, а вместе с ним — неведомый скорый. Куда он нёсся, куда спешил? В какую страну, какой город? Кого он вёз в себе, что ради них останавливали встречные маршруты?       Может быть, какой-нибудь важный человек мчался по важным делам. Или перевозили что-то очень важное, что не могли доверить обычному грузовому поезду. А может и оказаться, что ничего таинственного, просто выбился из расписания, а теперь нагонял, пусть и за чужой счёт.       Хрип снова ожившей рации Азамат воспринял ангельским гласом с небес. Ну и что, что помехи? Между прочим, с небес до затерянного локомотива посередине леса — не ближний свет. И звук. И вообще!       Платформа на полустанке всё-таки нашлась, но такая короткая, что достала только до середины первого вагона. Хотя никому не надо было сходить (и тем более садиться), Азамат аккуратненько подвёл локомотив к столбу, зафиксировал положение, подал звуковой сигнал.       — Не скучайте, — мурлыкнул голос в рации, — в ладушки пока поиграйте.       Тимурка усмехнулся себе под нос. Азамат вдруг захотел повернуться к нему, протянуть руку, коснуться… Но как он мог решиться? Вся его жизнь состояла из этих «да, но», его всегда преследовал страх быть отвергнутым — и, как показал Бату, вовсе не зря.       — Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы… — вдруг пробормотал Тимурка. — Ехал поезд запоздалый. Кто вообще грузит горох в пассажирский вагон, ты мне скажи…       От кресла помощника до кресла машиниста — два с половиной шага. В новых кабинах, говорили, уже посвободнее, но где их депо и где новые поезда? Азамат рассчитывал, что на пенсии увидит — на экскурсию сходит.       Тимурка рядом оказался как-то махом. Силой толкнул спинку, проворачивая кресло на его шарнире, и откуда только силы взялись? Он же был меньше Азамата, хотя и не уже в плечах, но ростом пониже. И бегал он быстрее, но подтягивался всегда хуже…       Мысли были какие-то глупые, толклись глупыми боками, пока сам Азамат смотрел в Тимуркины глаза. Какого же они цвета…       — Ты такой дурак. Угораздило же… — прошептал Тимурка.       А дальше начало происходить что-то совсем странное, невозможное, нереальное. То, что раньше только снилось, и утро тогда наступало вместе со стыдом; но сейчас Тимурка прижимал голову Азамата к своей груди и что-то бормотал, что — не разобрать, потому что вместо слов Азамат слышал гудение. Как их локомотив, но только зарождающееся глубоко внутри.       И такое же абсолютно неостановимое.       Потому что не бывает семафоров и переездов там, где ощущения захлёстывают с головой. И никакой встречный не спасёт, когда отказали тормоза…       Оказалось, Тимурка был очень нежным. Он опустился перед Азаматом на колени, прижался губами к животу — форменная рубашка мешалась, пиджак мешался, штаны превратились в орудие пытки; но Тимурка легко касался, и там, где побывали его пальцы и ладони, разливалось благословенное тепло, пуговицы выскальзывали из петелек сами собой, а пытка обращалась наслаждением.       Азамат онемел и ослеп, почти оглох. Если бы ему кто-то рассказал, что бывает так хорошо, он бы не поверил. Или нет, поверил бы? Ведь это же был Тимурка, с ним по-другому и не должно было быть; но поверил бы он в то, что это произойдёт с ним самим? Пожалуй, что нет.       И наверняка бы испугался. И разозлился. Потому что разве можно таким шутить?!       — Азамат, Азамат… — позвал Тимурка. — Смотри на меня. Смотри — это я с тобой.       Азамат потянулся к нему, потянулся за ним, чтобы удостовериться, что это не сон, что он не заснул в кабине, а локомотив не несётся на всех парах навстречу ничему не подозревающему скорому. Всё в порядке, всё как надо. Всё так?       Как именно Тимурка стащил с него штаны, он не понял, да и вообще не заметил, а мгновение спустя это стало максимально неважно, потому что Тимурка наклонился и коснулся губами… Разумеется, что так можно, Азамат знал. И даже сам пробовал — ну с Бату, конечно. Но Бату в ответ никогда…       Нельзя было думать о Бату сейчас, рядом с Тимуркой. И в целом думать казалось плохой идеей. Очень хотелось забыть о реальности и целиком отдаться ощущениям — хоть раз, даже если он будет единственным, первым и последним сразу.       Ни темнейшая ночь, ни неудобное кресло, ни вездесущий запах солярки, пропитывающий их до костей, ни холодный ветер во всех щелях — всего этого больше не было. Азамат осторожно коснулся волос Тимурки; но всё-таки не сдержался, сжал пальцы, тут же испугался, но Тимурка поднял взгляд — и в нём Азамат прочёл всё, о чём раньше даже мечтать не смел.       Он застонал тихонечко, сполз по сиденью, расставляя ноги шире, чтобы им обоим было удобно. Удовольствие накатывало волнами, как волной останавливается грузовой поезд с сотней платформ; и кровь в ушах стучала с такой же громкостью. На этом пути не было семафоров и стрелок, чтобы пустить вагон под откос, и всё равно Азамат чувствовал, как неумолимо надвигается катастрофа. Ведь единственный диспетчер, возможный тут, уволился со своей должности, едва Тимуркины ловкие пальцы коснулись живота.       Эти пальцы, оказывается, не только на тормоза умело жали. Они ещё и прекрасно отключали тормоза.       Однако кое-что Азамат всё-таки успел понять — и это, пожалуй, было главным. Пока он мчал на всех парах прочь из депо разума, Тимурка оставался на запасных путях. Не приласканный, забытый, но явно нуждающийся во всём этом и даже большем.       — Стой… подожди…       Только боги рельсов и шпал знали, какие усилия потребовались, чтобы произнести эти два слова. Азамату показалось, что он едва прошептал, впрочем, Тимурка всё услышал и сразу же вскинулся обеспокоенно, заглянул в лицо. Рукой, правда, не перестал ласкать, погладил большим пальцем ровно так, как хотелось, — и Азамат едва не захлебнулся следующей фразой:       — Иди сюда, ко мне.       Он знал, что долго не продержится, и торопился воздать сторицей то, что кружило голову и лишало способности мыслить.       Тимурка понял. Он выпрямился, расстегнул свою ширинку, чуть спустил штаны. В неверном отблеске от собственных фар и одинокого фонаря на платформе сложно было что-то разглядеть, кроме того, что природа не поскупилась в своих дарах, когда лепила Тимурку. Азамат восхищённо охнул, оборвал сам себя и подтащил своего лучшего помощника на свете за бедро к себе, заставляя встать коленями на кресло вокруг своей ноги. Может быть, удобней было бы посадить Тимурку, но для этого пришлось бы снимать штаны; а кто знает, сколько им ещё позволят стоять?       В такой позе, конечно, нельзя было дотянуться губами туда… Но зато можно было целоваться, чем Азамат немедленно воспользовался. И коснулся наконец гордо стоящего, так прекрасно лёгшего в руку, уже влажного и явно изнывающего. Провёл на пробу туда-обратно, как прицеливается маневровщик, и даже немножко загордился, услышав сбившийся вздох и почувствовав, что Тимурка не сдержался и немного прихватил зубами его губу.       Когда смотришь из кабины в ночь, кажется, что твой фонарь раздвигает своим лучом тьму, прокладывая путь сквозь пустоту; и сейчас пустота тоже сгустилась вокруг них, но только их было двое. И они целовались так заполошно, словно боялись, что их друг у друга украдут; и их ладони, то и дело сталкиваясь, ласкали уверенно, словно были созданы именно для этого.       Азамат достиг пика раньше. Всхлипнул, кажется, — он не был точно уверен, как можно интерпретировать тот звук, который исторгло его горло, про такие в инструкции не писали. Тимурка быстро его догнал — он простонал низко, почти прорычал, как утробно гудит поезд на переезде, после чего уткнулся лбом Азамату в плечо и замер.       Да и у самого Азамата, если честно, глаза закрывались. Измученное тело, послушное измученному сердцу, радовалось наступившему счастью, расслаблялось, отпуская напряжение последнего года. Похоже, то, что чувствовал Азамат, было вовсе не безответным.       Спустя несколько минут — или целую вечность — Тимурка завозился, пытаясь встать, едва не упал: похоже, затекли ноги. Наконец он нашёл равновесие, оправился, улыбнулся и подмигнул Азамату, от чего у того снова пробежали мурашки по плечам.       У самого Азамата сил на то, чтобы хотя бы натянуть штаны, не осталось совершенно.       А в следующее мгновение у него всё внутри заледенело от ужаса, потому что в боковое окошко пролез луч фонаря, а следом что-то стукнулось в стекло.       — Я разберусь, — мгновенно среагировал Тимурка.       Азамат, остро ощущая собственную наготу, противную липкость на животе и позорно стянутые к щиколоткам брюки с трусами, смог только кивнуть.       Тимурка порскнул к двери, ловко спустился по лесенке, и снизу сразу послышался его голос; а затем — ответ Игоря, их второго машиниста, дневного. Он спрашивал, что случилось, не нужна ли помощь, почему они остановились. Тимурка отвечал. Игорь сказал, что забеспокоился, потому что днём они останавливались на техосмотр, вдруг… Тимурка его оборвал, сообщив, что они просто пропускают кого-то важного.       — Да хоть… там… — неразборчиво пробормотал Игорь.       — Спокойной ночи, — ровно ответил Тимурка.       Но Игорь почему-то не уходил, продолжал говорить что-то. Азамат собрал всю силу воли, обтёр полой рубашки живот, натянул брюки, подумал, снял рубашку, накинул пиджак прямо на майку; а разговор внизу всё не утихал, хотя разобрать слова уже не получалось.       Рация, как назло, молчала, не призывала немедленно отправляться. Азамат выглянул в окошко — Тимурка с Игорем стояли очень близко, фонарь стоял у их ног и светил в сторону леса и немного вперёд, выхватывая из тьмы неверные образы, складывающиеся в доисторических чудовищ.       Сердце вдруг забилось у горла. Азамат сглотнул, прогоняя дурноту.       Что там происходило?       Пусть разговора было не слышно, но Азамат точно знал: там, внизу, прямо сейчас случается плохое.       Мысли заметались в голове, ища выход: спуститься? остаться тут? привлечь как-то внимание? затаиться? окликнуть Тимурку?       А если они там подерутся?..       Азамат похолодел. После такого, когда узнают, их выставят на мороз с белым билетом. Ни одно депо больше не возьмёт их на работу. Никто никогда не пустит их в кабину. Ни Игоря, ни Тимурку, ни самого Азамата — потому что он, разумеется, не оставит своего вернейшего пома в беде одного.       — Поезд три тысячи пятьдесят семь, — ожила рация, — как слышно?       — Поезд три тысячи пятьдесят семь! — почти крикнул Азамат, как будто хотел дозваться до диспетчера без электрических приблуд. — Слушаю!        — Путь свободен. Выдвигайтесь.       Рация ещё пощёлкала, словно диспетчер хотел что-то добавить, но в последний момент промолчал. Азамат снова обернулся к окошку — обстановка снаружи не поменялась, Игорь всё ещё что-то напряжённо выговаривал Тимурке.       И что дальше, высовываться и кричать, чтобы все по местам разошлись?..       — Три тысячи пятьдесят семь, — снова позвал диспетчер, — вам там колёса гудроном склеило? Почему стоим?       Азамат беспомощно развёл руками. Его, конечно, никто не видел, но растерянность требовала хоть какого-то выхода. Он зажмурился и приказал себе — думай!       Невозможно стать машинистом, если ты не умеешь думать и не умеешь действовать в непредвиденных обстоятельствах. И всё это Азамат умел; как тут не уметь. Просто в данный конкретный момент, не иначе как по причине поехавшей крыши. Чем ещё объяснить галлюцинацию, в которой они с Тимуркой…       — Да ты вконец оборзел!       От громкого окрика Азамат дёрнулся, случайно задел гудок — и вдруг на него снизошло озарение. Устав железнодорожника, может, и не очень полезный на гражданке, но…       Локомотив послушно выдал сигнал: три длинных, два коротких гудка. Большой, такой послушный механизм, никогда не предающий доверившихся ему людей.       И люди, умеющие его слушать и слышать, разумеется, не могли его проигнорировать.       Тимурка взлетел по лесенке, заходить не стал, зависнув на одной ноге, смотрел вдоль поезда: следил, чтобы Игорь успел добраться до того, как они двинутся.       Наконец фонарь мигнул. Азамат, может, этого и не видел, но прекрасно считал поданный его помощником знак: трогай.       Семафор призывно мигнул зелёным. Азамат отжал сигнал, двигатель отозвался мерным гудением. Локомотив покатился по пути, мягко отстукивая пройденные метры, километры, часы и дни, перелески, деревни, города.       Тимур сел на своё кресло. Азамат хотел спросить, о чём они спорили с Игорем, но понял, что вообще-то ему не надо этого знать.       — Азамат. — Как и всегда, без намёка на вопросительную интонацию, сказал Тимурка. — Мы больше не РЖД. — Он сделал паузу, дотянулся до ладони Азамата, прижал её к своей груди; другой рукой коснулся места у сердца Азамата. — Потому что наш с тобой дом — тут.       Азамат кивнул.       Поезд нёсся сквозь ночь. Где-то за деревьями ухнула потревоженная сова. Луна выглянула из-за облаков и почти сразу скрылась. До рассвета оставалось ещё долго.