погребение

— Руководство не одобрило ваше присутствие. Голос Азами в трубке звучит хрипло. Он и сам не рад, Сиба знает. Сиба хочет сказать ему, мол, все в порядке, приятель, я понимаю, что наше руководство поголовно состоит из мудозвонов, и что ты не виноват в том, что сейчас происходит, ты же стараешься, но он не может заставить себя произнести эти слова. Потому он просто рвано выдыхает в трубку, и некоторое время они с Азами молчат, слушая тишину. Пять дней назад был убит Кунисигэ. Теперь его сын находится на попечении Сибы. Он — не родитель. Он вообще понятия не имеет, как долго ухаживать за детьми, редкие моменты, когда он следил за Тихиро, пока сам Кунисигэ был в отъезде не считаются — там был родной для Тихиро дом, там все было в порядке. Сиба был там скорее для галочки, просто чтобы удостовериться, что ничего не произойдет. Тихиро — мальчик умный не по годам, он умеет готовить и убираться, словом, не ребенок, а золото. В такие дни Сиба просто отдыхал, сидя на диване. Иногда он звал к себе Тихиро и рассказывал ему всякое, и тот, как прилежный ученик, слушал его, улыбаясь уголками губ. Сибу всегда забавляла эта его манера улыбаться лишь взглядом, это так разительно отличалось от самого Кунисигэ, у них был очень странный тандем отца и сына. Но теперь всего этого нет. Кунисигэ убили пять дней назад. На память об этом у мальчика осталось две раны: одна на виске, и вторая — на сердце. — Даже одного Тихиро? — наконец решает спросить Сиба, прерывая долгое молчание. Он как-нибудь переживет то, что не будет присутствовать на похоронах друга. В самом деле, это еще ничего. Он взрослый человек, выпьет в одиночестве, что-нибудь придумает. Сиба уже научился мириться с несправедливостью жизни. Но Тихиро еще четырнадцать (ему даже не исполнилось пятнадцать, осталось совсем немного) — он еще ребенок, чью душу вырвали из сердца, скомкали и швырнули на землю. Кто в здравом уме запретит ему присутствовать на похоронах собственного отца? Это нелепо. Это глупо! Это так… похоже на «Камунаби». Сиба слышит, как на той стороне трубки Азами жует губу. — Официально у Кунисигэ не было сына. — Да ты издеваешься. Да? — Того, — голос Азами звучит почти умоляюще. — Это не мои слова. Сиба хочет сказать — я знаю. Хочет извиниться за то, что начинает злиться по пустякам. Это ведь так. Это все неповоротливая бюрократическая машина «Камунаби», а не личная прихоть Азами. Им не интересен ребенок, оставшийся без отца — лишь украденные меч, лишь последние почести для Кунисигэ, ведь так будет правильно, ведь так будет хорошо для их репутации. Героя войны хоронят со всеми почестями. Но ребенок… Кого из этих упырей волнует оставшийся один ребенок? Все они — просто куча старых ублюдков, пирующих на костях. — Они вообще не сомневались? — Я не знаю. Я просто сообщаю тебе, что услышал сам. Они оба молчат немного. Потом Сиба потирает затылок. Он знает, что Азами этого не видит, но скорее всего догадывается, какое у него выражение; вряд ли он обижается, когда тот ругается в трубку и отключается от звонка, следом за чем возвращается с балкона, где стоит издевательски приятная летняя погода, обратно в темную захламленную квартиру. Обычно Сиба редко тут задерживается, предпочитая носиться по заданиям, это просто берлога холостяка — но теперь ему приходится находиться тут, потому что отныне это не только его дом, но и Тихиро. Пять дней уже. Он осторожно ступает внутрь. Всю эту неделю он не сводит с Тихиро взгляда, боясь, что мальчик что-нибудь с собой сделает. От горя много проблем, а подросток, потерявший весь свой маленький мир, способен совершить нечто невероятно глупое — Сиба знает, Сиба и сам был таким юнцом в далекие годы, когда чародейство было секретом, а сам он сновал по улицам, воруя из магазинов с помощью своих способностей. Он пристально вглядывается в мальчика, что сейчас сидит на диване и пустым взглядом смотрит в телевизор — на нем старая сибовская толстовка, которая ему велика, которая только больше подчеркивает, что перед ним сейчас хрупкий раненый ребенок. Как он должен сообщить ему эту новость? Сиба ведь обещал ему. Сказал, что все можно. Тихиро ведь так надеялся на последнее прощание. Он садится рядом. Тихиро поднимает на него взгляд. — Как ты? Этот вопрос становится традиционным за эту неделю. После сна, за завтраком, вечером, перед сном. Сиба всегда спрашивает Тихиро о самочувствии, и тот всегда дает один и тот же ответ, как и сейчас: — Все в порядке. Ничего не в порядке. Он барабанит пальцами по коленям. Надо быть честным. Тут нельзя врать, ничего не выйдет. Он опускает взгляд вниз, на Тихиро, но тот будто не замечает — рассеянным взглядом смотрит вперед, на экран, совершенно не видя, что там показывают. Ну давай же, Сиба, скажи. Ты же сообщал матерям, что их сыновья никогда не вернутся. Это даже проще — потому что Кунисигэ уже мертв, надежды нет. — Тихиро. Мальчик отвлекается от экрана и смотрит на него. Глаза у него запавшие, и Сиба знает — пока его не было, он опять плакал. Он все пытается это скрывать… Глупо, конечно. Разве Сиба осудит? Не в пятнадцать лет бравадой хвастаться, тем более после гибели отца. Он поджимает губы, вздыхает, думая, что это даже сложнее, чем утащить Тихиро прочь от трупа отца, после чего скрипящим голосом произносит: — Это… по поводу похорон. В глазах Тихиро появляется некоторая осмысленность. — Звонил Азами… Он пытался договориться… Но так как твой отец был весьма значимой фигурой, на его похороны допускают лишь узкий круг людей. И мы… туда не входим. — Я не понимаю. Тихиро странно на него смотрит, не моргая. Сиба же чувствует, как по спине градом катится холодный пот. — Он не смог… выбить разрешение, чтобы ты присутствовал. Сиба даже не упоминает себя. Он-то переживет. Как-нибудь. Ну вот. Сказано. Момент истины. Наступает тишина. Тихиро просто смотрит на него с недоуменным выражением, будто смысл сказанных слов от него ускользает. Он несколько раз моргает, потом опускает голову вниз, смотрит в другую сторону, а сам Сиба не шевелится, боясь вообще пальцем двинуть. Это не то, что должен слышать ребенок спустя неделю после смерти отца. Это вообще не то, что должен слышать хоть кто-то. Смерть — явление интимное для человека, а похороны — вещь необходимая не умершему, а его семье. И получается, что Тихиро этой самой сокровенной церемонии сейчас и лишают. Он еще раз поднимает глаза на Сибу. — Я не понимаю, — беспомощно повторяет он, и голос его начинает дрожать. — Мы потом сходим на захоронение, я обещаю. Но на саму церемонию… — Я не понимаю! — прерывает его Тихиро, уже не сдерживая всхлип. — Почему?! — Тихиро… Как ему объяснить? Это даже Сибе кажется маразмом. Что говорить про него? — Они боятся, что на похороны ворвутся недоброжелатели. — Но я же не недоброжелатель, — нелепо бормочет он. — Это же мой папа. — Этим людям… все равно. Все из-за сраной бюрократии. Все потому, что Сиба и Азами в свое время делают все, чтобы никто не узнал о существовании Тихиро, подделывают документы, отчего официально у Кунисигэ нет сына, а Тихиро — «ничей» ребенок, по документам — сирота. Вот уж смешно, что их сраная попытка помочь оборачивается подобным! И что теперь это правда, что теперь Тихиро один! Без родителя, без дома, без всего. Ребенок, которому не дают проститься с родителем… Это все его вина. Если бы он только не опоздал. Если бы только… Сиба чувствует, как и у него самого сердце начинает щемить, когда Тихиро рядом куксится и прекращает сдерживать слезы. Он плачет тихонько, как и плачут дети, которым некуда выместить злость, потому что это мир вокруг них несправедлив, а не кто-то конкретный, и Сиба тянет к нему руки. Тихиро не возражает, когда его прижимают к себе, он наоборот вцепляется пальцами в рубашку и взвывают чуть громче. Рубашка на плече мгновенно намокает, но Сибе все равно. Он просто продолжает сжимать ребенка, которого доверила ему судьба, в объятиях, гладить по голове, размышляя, почему же за все их прошлые грехи, проступки взрослых, страдать должны невинные дети. Но ответа на этот вопрос у него нет. Некоторые вещи просто случаются. Жизнь в принципе несправедливая штука. Одно ясно — он доберется до Азами и выбьет из него все дерьмо. При первой же удавшейся возможности. Да, Сиба понимает, что он скован обязательствами. Но можно же было попытаться! Можно было постараться сделать хоть что-то, а не просто позвонить и извиниться! И перед кем, перед Сибой?! Сказал бы он сам это лично Тихиро, сраный трус! Но не время злиться. Он успеет потом. Теперь у него полно времени. Он упирается носом в макушку ребенка, потом тихо-тихо произносит: — Ты знаешь, я на многих похоронах был. Не счесть. И каждый раз, когда я смотрел в лицо мертвецу, я думал — нет, это не он. Лицо будто чужое, как другого человека в последний путь провожаешь. И каждый раз так неприятно… Тот Кунисигэ, которого помнишь ты — это лучшее, что ты можешь запомнить. Потому что вид облагороженного трупа лишь расстраивает. Трупы — не люди… Когда ты взглянешь на тело, оно тебе не улыбнется. Похороны — не для мертвецов. Они для живых. Тот Кунисигэ уже никогда не вернется. Самое сложное на похоронах — дать гробу отправиться в печь. Потому что так, пока есть тело, в душе трепещет слабая надежда, что все вернется в обычное русло, что умерший вдруг встанет и скажет — привет, сюрприз! Но когда огонь начинает пожирать гроб, надежды не остается, только осознание, что реальность — не кино. Чудес тут не случается. Мертвые никогда не оживут. Кунисигэ — последняя жертва затухающей войны. Постепенно Тихиро затихает, но он продолжает плакать, и Сиба не реагирует на мокрую рубашку, ни на что. Тут бы подобрать слово получше, сказать что-то, что действительно успокоит, но, к сожалению, Сиба всегда выступал гонцом правды, а не сладкой фальшивой лжи. Он отстраняет мальчика от себя; пальцем стирает слезы у его лица, а потом внезапно для самого себя охрипшим голосом шепчет: — Эти люди ничего не понимают. Прости меня, Тихиро. Плохой из меня человек. Это все только моя ошибка. Если бы только я не опоздал. Некоторое время он молчит. Тихиро добавить тоже нечего; он опускает глаза вниз, потом приваливается к Сибе боком, и так они сидят некоторое время. Но вдруг оно настает, столь нужное озарение. На самом деле шутка — Сиба просто спонтанно вспоминает дурной факт из молодости. Может, сработает и сейчас. — Когда мы были на войне, часто не могли похоронить своих. Либо ты сбегаешь, поджав хвост, либо ложишься рядом с товарищем. Многих мы так бросили, многих поглотила земля, — он замолкает, вспоминая стальной запах крови и земли, сырость дождя, хлопки над головой. — Потому мы для себя придумали небольшой ритуал. Он, конечно, глупый. Но служил нам вместо похорон. — Какой? Тихиро слушает. Значит, он вцепляется в эту надежду. И Сиба может тоже. Он мугыкает себе под нос, стараясь сделать крайне задумчивый вид, отвлечь Тихиро немного от горечи. — Это было опасно. Никому не рассказывай, иначе нам с Азами прилетит по шапке даже спустя пятнадцать лет. Но мы запускали бумажные фонарики. Совсем крохотные, чтобы никто не заметил. Но мы делали вид, что это душа возносится… куда бы она не вознеслась. Хотя, думает Сиба, все они попали бы в ад. Но зачем ребенку это знать? — Хочешь? Я прямо тут сделаю. Ничего сложного в этом нет. Несколько секунд Тихиро молчит, будто раздумывая, потом вновь поднимает глаза на Сибу и кивает, и Сиба видит, как тяжело дается ему этот кивок. Но он ничего не произносит: просто молча зовет его за собой на кухню, где достает подручные материалы — рецепт несложный, а дома полно хлама, который можно пустить на бумажный фонарик. Вдвоем они делают его, Сиба показывает Тихиро, но отдает почести ему, зная, насколько это важно ребенку, насколько это может помочь отвлечься хотя бы на мгновение. Если уж «Камунаби» решили, что сыну их героя нет нужды присутствовать на его похоронах — ладно, черт с ними, они устроят свои проводы. И вот, фонарик готов. Сиба опускает руку Тихиро на плечо, и вот, мгновение — они уже на крыше, от телепортации немного щекочет в носу. Затем Сиба достает фирменную зипповскую зажигалку и вертит ею перед Тихиро, после чего шепчет: — Ты можешь сказать что-нибудь напоследок. Повисает молчание. Нельзя так просто подобрать последние слова. Они ведь тоже не для мертвеца, это все для себя, как попытка отпустить. Сиба никогда не отпустит. Он будет до конца своих дней вспоминать, как они с Азами обмороженными пальцами делали эти дурацкие бумажные фонарики и запускали их в воздух или пускали по воде, надеясь, что хотя бы так души их павших товарищей найдут себе покой. Он будет вечно нести это бремя, как один из многих — не кто вышел победителем, а кому повезло выжить. Он смотрит, как Тихиро вдруг сжимает пальцы вокруг фонарика. — Я отомщу. Не такие вещи нужно говорить, хочется сказать Сибе. Не тебе. Это то, что должен обещать я. Но он не произносит мысль вслух, просто щелкает зажигалкой. Фонарик вспархивает в воздух, медленно удаляясь куда-то наверх. Сиба смотрит ему вслед, рукой прижимая к себе Тихиро. У того вновь текут слезы, но в этот раз молча. Немое прощание. Жаль, что посмертия не существует. Жаль, что Кунисигэ мертв окончательно и бесповоротно. Все из-за его ошибки. Но больше так ошибаться он не может. Опуская взгляд вниз, на Тихиро, Сиба говорит себе одно: теперь этот ребенок — твоя ответственность. Теперь ты должен слепить из него монстра, чтобы хотя бы он выжил. Выбора не остается. Жаль, не напиться до беспамятства. Как он может? Не бросать же Тихиро одного. Пятнадцать лет назад он подумал, что теперь может делать все, что захочет. Теперь же у него вновь дел невпроворот. — Идем, — бормочет он. — Сделаю чая. Отвлечемся… Тихиро послушен, и Сибе кажется, что он видит свое отражение в молодости — когда впервые почуял запах крови, а потом из него начали лепить совершенно другого человека, похоронив его старого.