Зачем ты так?

      Накинув на голову капюшон, Моника подышала на ладони и, растерев их и быстро сунув в карманы, ускорила шаг. Октябрь выдался необычно морозным для Квебека — но так сказала бы Фатима, а Моника могла только поставить точку после слова «морозным». Она переехала чуть больше года назад и так неожиданно для самой себя осталась здесь до сих пор — сама бы не ответила, отчего так.       Они познакомились прошлой весной и сблизились быстрее, чем успели осознать, были ли точно готовы к этому шагу. И, тем не менее, ни одна из них не была против. Их первое лето ознаменовалось целым спектром эмоций и чередой самых разных событий. Вместило оно и нежность, и страсть, и полусонные философские разговоры под утро, и пьяные слёзы друг другу в плечо на тесной кухне, и странные ночные прогулки, и вечера на студии, наполняемые равномерно и музыкой, и чем-то более глубоким и личным, и ещё много-много всего. И глупостей, и серьёзностей, и всевозможных откровений — всего было сполна и с лихвой.       Будучи лёгкой на подъём и готовой к любым переменам, под конец лета Моника почти без раздумий собралась и, купив билет в один конец, отправилась навстречу волнующему и разительно новому — навстречу совместной жизни, в Монреаль, в маленький и уютный Лонгёй.       После постоянных перемещений, разъездов, общения то лицом к лицу, то на расстоянии, было необычно вдруг оказаться настолько рядом. Совсем рядом. И если Фатима перестроилась почти мгновенно, то Моника так и не смогла, не успела выбраться из плена этого чувства — нереальности происходящего, недоверия к тому, что всё действительно наконец-то хорошо. Так часто, так неправильно часто, так болезненно часто она вдруг крепче хваталась за Фатиму и вжималась лбом ей в плечо — шли ли они с утра по важным или не очень делам, танцевали ли в клубе, сидела ли она после тяжёлого дня обнажённой у Фатимы на коленях или не могла ли уснуть в ночи.       Так уж сложилось.       И всё же, Моника очень и очень любила, возвращаясь домой, будучи хоть тревожной, хоть печальной, чувствовать раз за разом эту теплоту — это был их дом, их счастье, она больше не была одинока. По ощущениям — словно в гости приходила, а не к себе домой. Но теперь, спустя год, всё поменялось, и больше такого трепета у Моники не возникало. Может быть, оттого, что и Фатима… стала другой? Те самые «их» встречи больше не происходили в этих стенах.       Моника хорошо запомнила тот последний раз — тоже был октябрь, только прошлый, практически конец первой его недели. Она спешила, но всё равно то и дело останавливалась поправить упрямо сползающий с правой пятки носок и крепче прижимала к себе бумажный пакет — ручек у него не было, а потому фрукты, сладости и бутылка вина всю дорогу находились буквально в её объятиях. Только всё равно ж ничего не ели и не пили они с Фатимой тогда — не успели. Дверь для Моники всегда была открыта заранее, и, войдя, она не сразу поняла, какой будет ночь. Фатима лежала на боку на диване, подтянув колени к груди; непослушный светлый локон смешно упал на глаза, на мягкий ковёр из её разжатых пальцев вывалился телефон, а её губы были чуть приоткрыты — словно уснула совсем недавно. Такая хрупкая, почти смешная. Жаль будить.       Потом, стало быть?       Но потом не случилось — так, похолодало. Теперь их встречи были странными. Моника знала, что могла бы и не приходить или даже вовсе уехать из Лонгёя и больше никогда не возвращаться. А может, она на самом деле вообще всё придумала — что её ждут, что ей рады и что эти глупые визиты в принципе кому-то нужны? Но Фатима никогда не дала бы ей ответа. Теперь она только молча улыбалась и смотрела — так пронзительно, что в горле расправляла крылья хищная птица-боль. Моника ненавидела этот взгляд — так нельзя смотреть, с такой нежностью, бередящей все воспалённые раны и кровоточащие нарывы.       Но, глупая, ты же и этот взгляд придумала сама?       Сомнения, злость, печаль — но Моника всё-таки снова шла выученной за год дорогой. Спустя год всё должно было быть как-то особенно, потому что за такой временной промежуток обычно многое успевает произойти и измениться, но Моника то ли перенервничала, то ли как-то переболела этот момент — была с пустыми руками.       Ну а зачем ты так? Нехорошо…       Надо было купить подарок.       Только… что было бы лучше?       Цветов Фатиме дарили много — всегда разных, а она никогда не помнила названий. Бывало, спросит Моника, мол, какие из всех любимые самые, а она глаза прищурит, неловко так, чуть виновато улыбнётся и скажет что-то про крошечные сухие цветы-горошинки, необычной формы или цвета лепестки или что-то такое, отчего чихается — так много пыльцы. А любила она все цветы, что попадали ей в руки — только бы чтоб её любопытным кошкам не было во вред. Как же тут особенное выберешь?       Может, вино? Сама Моника не шибко любила алкогольные напитки, да и не курила, но вкусы Фатимы — что в вине, что в сигаретах, — знала на отлично. Только вот ассоциации… за прошедшее время Моника успела повидать Фатиму разной, и отнюдь не всегда радостной, вдохновлённой и спокойной. И чаще всего именно алкоголь обнажал те её чувства, что были не менее настоящими, чем любые другие, но которые она постоянно в себе давила и прятала, запрещая им показываться на свет.       Да, Фатима злилась. Много. И плакала тоже не меньше.       Она ругалась на себя, на свой голос, на собственное отражение в зеркале — то видела и слышала во всём этом не себя саму, то вдруг изнемогала от того, что находила себя недостаточным для поставленных целей ресурсом. Фатима боялась себя, своего существа — и быть слишком настоящей, охотно подставляющейся под удар любой силы и с любой стороны, и создать себе слишком чужеродный образ, за которым ничего не разглядеть. Она смеялась, шутила и играла в самовлюблённую диву, но в то же время ненавидела себя и, с каждым разом чаще, вовсе не хотела ни радоваться, ни улыбаться.       Фатима, почти как в болоте, тонула в себе, отчаянно цеплялась за Монику, но всегда одёргивалась и отпускала её — чтобы не утопить вместе с собой. Плакала навзрыд от того, что всё хуже держалась в войне с самой собой, и тише, почти придушенно — от стыда за то, что втягивала в это всё и Монику. А Монике не казалось трудным быть рядом, и всё же она надолго и в мельчайших подробностях запомнила Фатиму и такой — растрёпанной, плачущей, пьяной, стоящей перед ней на коленях посреди приведённой в ужасный беспорядок спальни и горячо извиняющейся, молящей и быть рядом, и не приближаться слишком сильно, чтобы не пораниться самой.       Может, потому и похолодало, что она просто не справилась?       Моника дёрнула головой и, поняв, что замедлилась, снова прибавила шагу.       Если не вино, то, может, мягкую игрушку? Фатима любила с ними спать — крепко прижимая к себе, обнимая обеими руками и утыкаясь лицом. Вот только чаще всего так она делала, когда превышала дозировку лекарств и, всё ещё желая тёплых объятий, не хотела пугать Монику своим состоянием — и ведь точно представляла на месте игрушки её, когда засыпала на неожиданно большое количество часов.       А если просто какую-то безделушку? Какие там ассоциации?       Да какая же, к чёрту, разница, что? Фатима готова была любить всё, что приносила в её жизнь Моника — от эмоций и подарков и до абсолютно любых событий, и ей не было важно, что-то светлое ли это или тёмное и ранящее. Она продолжала смотреть глубоко в глаза, нежно, тепло, с невероятным трепетом, и улыбаться по мере сил, даже зная, что спустя время снова бы сорвалась в апатию, аутоагрессию, алкогольный бред и таблеточное забытьё. Фатима так смотрела на Монику год назад и сейчас повторила бы то же самое, но без этого ужасного продолжения. Только легче бы от этого уже никому не стало.       От беспорядочных мыслей у Моники закружилась голова. Цветы, вино, игрушки, безделушки, что угодно… так много вариантов — и от всех хоть в петлю лезь. Ей всегда казалось, что она знала Фатиму хорошо, но в тот момент — в тот конкретный момент, — Монике показалось, что они вообще оказались незнакомы. И ведь спросить, мол, чего такого особенного можно достать, чтобы ты перестала жить в моей голове спустя год, — спросить-то как-то поздно уже, разве нет?       Моника замерла, и в холодном воздухе гулко и неуместно зазвенел её смех — так надрывно, так болезненно-пусто. Нервно и горько, без пяти секунд ядовито.       Она развернулась на месте — почти опасным рывком вбок, — и зашагала твёрдо но не разбирая дороги. Жадно, до лёгкого головокружения резко и сильно, втянула носом воздух, сплюнула под ноги, вместив в это действие всю нервозность и злость, что держала в себе. Так на неё, Монику, не похоже, и Фатима обязательно бы это подметила, если б увидела.       Моника топнула, давя попавшиеся под подошву кроссовка сухие листья. К чёрту, к чёрту, к чёрту, Фатимы рядом не было.       Она почти бегом уходила прочь, стараясь не думать — совсем, ни о чём, — и сосредотачиваясь на собственных шагах.       «Нет, не могу на кладбище просто так, без ничего».