Objektbesetzung

      — Доктор!..       Изящная кофейная чашечка с золотой каймой, ударяясь об пол, разлетается вдребезги. Брызги ее содержимого расползаются по нежно-лиловому сатину уродливыми пятнами, и в ночном полумраке кухни, освещенной лишь пламенем пары свечей в начищенном до блеска подсвечнике на большом столе, они кажутся совсем-совсем чёрными.       Самая первая мысль, которая моментально посещает голову Клары вовсю трезвонит о том, что ей нужно немедленно кинуться к осколкам фарфора, проверить, не поранилась ли она, и сразу же начать их подбирать. А ещё лучше — сперва убедиться, что очередной случай сомнамбулии не заставил её выйти разутой. Затем собрать то, что пару мгновений назад ещё было кофейной чашкой, выбросить, и внимательно осмотреть её руки на предмет ожогов. Проверить пульс, убедиться, что она не рухнет на пол следом. Только потом уже можно будет ослабить свою бдительность и осознать, что, вообще-то, нарушила обещание, которое дала сама себе: держаться на расстоянии, не вмешиваться в ход вещей, и ничего не усложнять до тех пор, пока сама не почувствует себя готовой. Правда, сейчас она не может пошевелить и пальцем. Будто вовсе не Изольда страдает лунатизмом, и не Изольду мучает сонный паралич. Будто никто иной, как она сама, Клара Винглер, впала в оцепенение от того, что сон порой не посещает её по нескольку суток кряду.       И, тем не менее, встреча, которая состоялась бы рано или поздно, состоялась, настигнув обе её партии без спроса и учёта их мнения, неумолимо и бесповоротно, точь в точь, как минувший Шторм.       — Доктор?..       Тихий голос разрезает тишину, но в собственных ушах он отражается раскатами грома. Взгляд фиалковых глаз из-под опущенных густых ресниц меняется, и теперь выражает не испуг, а кроткое смятение.       Клара не хотела её видеть. Не хотела видеть её так скоро, покуда воспоминания о трагедии ещё свежи, и, возможно, кровоточат. Клара ненастоящий врач, но в некоторых случаях даже медицина оказывается бессильна. А себя пытаться чинить — и вовсе дело бесплодное и бессмысленное.       Ей было достаточно наблюдать издалека и узнавать о новой жизни Изольды через других обитателей саквояжа Хранителя Времени. Мисс Радио то и дело сетовала, что не обладает функцией записи звука и не может никоим образом запечатлеть мастерство звезды венской оперы. В ответ Какания, соглашаясь абсолютно искренне, лишь покачивала головой — мол, что тут поделаешь? Ей и самой оставалось только завороженно вслушиваться, отложив все свои дела, едва-еда заслышав, как Изольда упражняется в пении. Дарли Клаттер, детская деревянная лошадка на колесиках, раз за разом попадалась на глаза, разъезжая по запутанным коридорам в до боли знакомой черной шляпке с фиолетовым цветком, приговаривая «schön, wunderbar, sehr schön!» с такой знакомой интонацией, что тут же возникало желание без промедления хлопнуть дверью собственной комнаты, и, не в силах держать себя в руках более, сползти по ней на пол от осознания: Изольда всё ещё одинока, раз предпочитает общаться лишь с Пробужденными. Много ли счастья в компании, состоящей из предметов обихода, даже если и оживших? Клара бы отдала всё, лишь бы не убеждаться в правоте собственных суждений, но горькие, безутешные рыдания каждую ночь раздирали ей сердце. Не имея возможности помочь, оставалось только слушать, как всхлипы постепенно приумножались в своем исступлении и, в конце концов, неизбежно сменялись истерическими криками, на смену которым рано или поздно приходила зловещая тишина. В подобные моменты Какания обнаруживала себя раскачивающейся взад-вперёд, сидя на кровати или на полу, вцепившись в волосы руками. Кожа на больших пальцах рук неприятно саднила, а на следующее утро приходилось обрабатывать на них кровавые борозды, оставленные собственными зубами. Проживая одиночество Изольды, Какания и себя чувствовала как никогда одинокой, несмотря на то, что обзавестись новыми знакомствами и стать частью команды Вертин ей не составило почти никакого труда.       — Д… Ка… Клара!       Голос рассекает тишину снова, но теперь куда более громче. Сделав заметное усилие над собой и позвав по имени, Изольде удалось вытащить её из пучины собственных мыслей назад, на поверхность, в реальность. Поднеся руку к груди, она откинула пару черных локонов за плечо, обнажая… Брошь, идентичную той, что и подарила ей не так давно. Те же изгибы, то же изящество драгоценного металла, только вместо изумруда и зелёного сапфира — аметист и лиловый турмалин.       — Я рада, что мой подарок пришелся тебе по вкусу.       Тусклое пламя свечей проливает свет на покрасневшие глаза. На то, как дрожащие губы очередным усилием складываются в улыбке. Изольда ещё никогда прежде не выглядела настолько измученной и болезненной, но улыбка и теплота в её взгляде стирают в пыль любые сомнения и предубеждения. Клара чувствует себя виноватой за собственное молчание и бездействие.       — Mein Schatz…        Видя, как с этими словами Изольда едва заметно пошатывается, Клара даёт себе новое обещание: никогда более не опускать руки. Не исчезать. Не думать, что что-то, что бы то ни было, вообще способно разлучить их. В следующее мгновение она сокращает расстояние между собой и Изольдой до минимума, плотно прижимает ладони к лопаткам, перенимая на себя вес ослабшего тела, которое в собственных руках теперь ощущается как что-то единственно верное, правильное и очень-очень дорогое, нет, скорее бесценное. Соль слез смешивается на плотно прижатых друг к другу щеках.       — Теперь, когда все позади, не оставляй меня больше.       Впервые за целую вечность по собственным ощущениям Клара находит в себе силы ответить: — Niemals.