Нельзя спать

      Уильяму Афтону нельзя спать.       Это было похоже на какое-то негласное правило, некий закон (установленный им же), нарушением которого будет стоить Уильяму если не жизни, то остатками рассудка уж точно. Это продолжалось днями, неделями, месяцами, а может и годами. Уильям и сам уже запамятовал, когда именно он пристрастился к подобному издевательству над своим организмом, но точно мог вспомнить где и когда была поставлена отправная точка. Колледж. Именно тогда всё началось. Если бы тогда, в шестидесятых тот очкастый парнишка с кучерявой копной волос и лучезарным, доброжелательным видом не подсел к нему и не заговорил — всего этого бы не было. Ни пиццерии, ни аниматроников, ни смертей, ни всех этих тяжёлых бессонных ночей, в которые Уильям титаническими усилиями запрещает себе сомкнуть глаза. Он запрещает себе. В каком-то роде это было его наказанием, а в каком-то — спасением. Бегством от жестокой реальности, которая однажды поставила Уильяму Афтону подножку, и теперь вся его жизнь до сих пор катится куда-то в яму нескончаемого безумия.       Он работает допоздна. Занимается делами, которые можно отложить на завтра, занимается делами, которые можно отложить на месяц, занимается делами, которые можно вообще не делать. Делает это механически. Мозг словно отключается, передавая управление умелым рукам, делающие всю работу на автомате. В такие моменты Уильям словно погружается в астрал, куда-то за пределы реального мира, который приносит ему лишь боль и страдания. Когда он понимает, что его тело физически больше не может работать, он встаёт и тратит последние крупицы сил на какие-то бытовые вещи: поесть, умыться, принять душ, перекинуться парочкой фраз с Майклом, а затем он отправляется в спальню, но не для того, чтобы поспать, набраться сил и подготовиться к следующему дню, такому же изматывающему и однообразному, как и сегодняшний.       Он ложится в кровать, укрывается одеялом и просто думает.       Думает, вспоминает, мечтает. В какой-то момент он осознал, что собственное воображение даёт ему куда больше дофамина, чем алкоголь и наркотики, которыми он долгие годы травил свой организм. Эффект этой дряни больно бил по голове, делая её мутной и пустой. Все звуки и цвета смешивались в сумбурный калейдоскоп, от которого Уильяму хотелось блевать. Все тревоги и переживания уходили куда-то на задний план, а затем огромным снежным комом возвращались Уильяму в кошмарах. И это его абсолютно не устраивало.       В попытках убежать от призраков прошлого, чувства вины и сожаления он погружается в себя, ныряет в самые недры собственного сознания. И вылезти из них с каждым разом становится всё труднее. Он вспоминает свою семью: робкого, стеснительного Кэссиди, любимую Бетти и прекрасную Клару… Вспоминает вечера семейных посиделок, когда они все вместе играли в настолки, смотрели кино или гуляли где-нибудь в парке. Ездили в Лас-Вегас в парк аттракционов, дети раскачивались на каруселях до тошноты и до тошноты наедались мороженым и сладкой ватой. Это было всего несколько лет назад, но эти воспоминания Уильям всегда видит нечётким чёрно-белым пятном в своей памяти. Словно вместо него в те дни был не он сам, а старая-старая видеокамера, очень плохо запечатлевшая те столь радостные и счастливые для него моменты. Уильям вспоминает их раз за разом, но от воспоминаний он не чувствует ни приятного тепла, ни горького укола печали и ностальгии.       Вспоминая свою покойную семью, Уильям не чувствует ничего. Сначала его это пугало, но вскоре он с этим смирился. Кошмары снова вернулись, с удвоенной силой наваливаясь на измученный рассудок. А затем Уильям думает о кое-ком другом.       О Генри.       В свете последних событий они практически перестали общаться. После смерти Чарли Генри стал тенью прошлого себя, безмолвно выполняющая свои обязанности директора ресторана, который тот порывался бросить ни одну сотню раз. Уильям старался поддерживать его, держать на плаву и не дать провалиться в яму депрессии точно так же, как когда-то Генри помогал и ему когда всё только началось. Генри словно нарочно избегает своего напарника. Заходит через задний выход, запирается в кабинете или мастерской, а вечером уходит также через задний ход, рядом с которым в тем промозглым вечером обнаружили бездыханное тело его любимой Шарлотты.       О, Шарлотта. Бедная-бедная девочка, не заслужившая такой жестокой участи, но Уильям справедливо полагал, что в этом всём виновата она. После смерти (пропажи, он пропал) Сэмми и развода с Долорес Генри словно позабыл обо всём на свете, ведь его миром, его центром Вселенной в одночасье стала Шарлотта. Нет, Уильям не ревновал (не ревновал), он просто… был взбешён. Шарлотты в жизни Генри стало слишком много, и Уильяму это действовало на нервы. В какой-то момент он не смог с этим смириться, а затем произошло то, что произошло. По правде говоря, Уильям мало что помнит с того вечера, но чувства, которые он испытывал в те сладостные минуты были незабываемы! Ощущение едва тёплой крови Шарлотты на своей одежде и коже вызывало у Уильяма невероятное чувство экстаза. Но окрылённость быстро сошла на нет, стоило Генри обо всём узнать. Именно он обнаружил её тело в переулке под стеной проливного дождя.       Вселенная оплакивала Шарлотту Эмили вместе с Генри.       После того дня Уильям больше никогда не видел Генри. Генри больше не было. Осталась только тень прошлого него, доживающая свои последние дни. Также когда-то было и с Уильямом, но он смог с этим справиться. Но справится ли с этим Генри Уильям не был уверен.       Уильям скучал по Генри. Скучал по его улыбке, по его смеху, по его шутками и безнадёжному оптимизму. Скучал по взъерошенной копне рыжих волос, по ярким веснушкам и румянцу на щеках, по добрым, ярким глазам. Такой образ остался только разве что на старых фотографиях с колледжа и открытия их первого заведения. Сейчас Генри совсем другой: за какие-то жалкие месяцы он превратился в сгорбившегося поседевшего мужчину с тусклыми глазами и слишком рано появившимися возрастными морщинами; его каменное лицо отражает бесконечную тоску и усталость, а его движения кажутся чересчур медленными и механическими. Уильям отказывается воспринимать этого угрюмого старика как своего старого доброго друга Генри Эмили. Это не он, это совершенно другой человек, очень плохо притворяющийся им. Уильям просматривает те фотки по сотню раз на дню, стараясь восстановить хоть какие-то кусочки воспоминаний, но те как назло отказываются проявляться. В какой-то момент Уильям даже забывает какого цвета когда-то были глаза его лучшего друга, который однажды перевернул его жизнь с ног на голову одним лишь своим существованием, но это было так давно…       Уильям запрещает себе спать. Не столько потому, что возвращаться в непрекращающиеся ночные кошмары ему уж очень не хочется, сколько потому, что он считает это неким наказанием для себя за то, что он сделал. А сделал он много чего плохого, ужасного, непоправимого. Уильям винит себя за то, что сделал Генри больно (опять). Ночами напролёт он лежит в постели и раздумывает о том, что можно было бы сделать вместо того, что он сделал. Не убивать девчонку, а, например, построить машину времени, вернуться в прошлое и сделать так, чтобы, ни Сэмми, ни эта сучка Шарлотта никогда не рождались. А лучше сделать так, чтобы они не расстались по окончании учёбы в колледже, не поженились со своими будущими жёнами (которых всё равно в итоге ждала бы несчастная участь) и не завели от них детей. Да, у Уильяма бы тогда не было ни Майка, ни Бетти, ни Кэссиди, но тогда у него был бы тот, кого Уильям любит больше всего на этом свете.       Генри.       Ночами напролёт Уильям лежит в постели и думает только о нём. Осторожно прикрывает глаза, чтобы не дай бог не вырубиться, и представляет перед собой Генри. Таким, каким он его запомнил, каким он отпечатался в его хромающей памяти и каким Уильям его полюбил ещё много-много лет назад. Он вспоминает студенческие годы, начало их общения, плавно перетёкшее в дружбу, а затем в нечто большее. Вспоминает, как тщательно они скрывали свои отношения от посторонних, как осторожно чмокали друг друга в щёку, скрываясь от посторонних глаз, и как страстно целовались, когда они оставались одни. Вспоминал их первый секс, второй секс, третий, четвёртый, пятый, секс в общаге, секс в колледже, секс в общественном туалете в баре. Вспоминал, как прижимаясь друг к другу они лежали на тесной кровати в затхлой комнатке общежития и мечтали о будущем. А затем Генри вдруг начал сквозить холодом: меньше обнимал, почти не целовал, отказывался от секса и большую часть времени напряжённо молчал. Уилл пытался выяснить в чём дело, но Генри упорно молчал, а затем вдруг заявил, что им нужно расстаться.       — Дело не в тебе, Уилл, — неловко оправдывался Генри, то сжимая, то разжимая край свитера. — Я люблю тебя и не хочу потерять, но… я так больше не могу. Я не хочу больше прятаться. Я хочу завести семью, завести детей, а в старости лет нянчить внуков. Понимаешь о чём я?       Уилл не понимал, но силой заставил выдавить из себя улыбку.       — Конечно, всё в порядке, Хен, я понимаю.       Уилл его не понимал. Прошло столько лет, а он всё ещё не может понять, почему Генри вдруг решил вписаться в рамки общества и вместо счастья предпочёл быть такими как все. Уилл тогда почувствовал себя преданным. Уильям до сих пор чувствует себя преданным.       Наволочка намокает от слёз. Воспоминания делают слишком больно, но остановиться Уильям уже не может. Он переворачивается на спину, быстро вытирает слёзы с щёк и представляет себе другой мираж, в котором у них с Генри всё хорошо. В котором Генри остался с ним, они продолжили тайно встречаться, держаться за ручки и целоваться пока никто не видит, заниматься любовью и строить планы на будущее. Если уж и представлять своё счастье, то представлять до конца: Уильям представляет, что гомофобия в их стране исчезла и однополые браки легализовали. Представляет, как они с Генри обвенчались где-нибудь в церкви (Уильям ненавидит церкви, но ради такого события он готов на всё), открыли свой первый ресторан, а потом может завели бы ребёнка (пусть и приёмного, но желанного и любимого). Глотая слёзы Уильям представляет, как они с Генри счастливы. В их жизни нет горя и печали, они есть друг у друга и им этого достаточно.       Разве Уильям просит так многого для счастья?       Уильям запрещает себе спать. Днём он механически проживает свою рутинную, обыденную жизнь, а ночью уходит в мир иллюзий и воображения, для пущего эффекта в ход порой вступают лёгкие наркотики. В своих фантазиях ему не больно, нет ни боли, ни кошмаров, преследующих его последние несколько лет. Уильям чувствует себя трусом, когда осознаёт, что просто бежит от своих проблем, прячась в своём диковинном мираже, но реальный мир приносит ему только боль и разочарование.       Интересно, долго ли продлятся эти догонялки от жестокой реальности и к чему они в итоге могут привести? Уильям не хотел бы знать ответа на эти вопросы, поэтому оставляет всё как есть, отправляя всё на самотёк. Ему, в принципе, уже нечего терять.       Он и так уже всё потерял.       Пленительный мираж вдруг обрывается, и Уильям подскакивает. Голову простреливает боль, и он морщится, как от лимона, пытаясь сориентироваться в пространстве. Когда туман перед глазами рассеивается Уильям обнаруживает себя на тесном диванчике в комнате отдыха. Рядом с ним на корточках сидит обеспокоенный Генри с пустым стаканом в руках.       — Уилл, порядок? — спрашивает он, оживившись. — Чёрт, напугал же ты меня, я уже думал скорую вызывать.       — Порядок, — запоздало отвечает Уильям хриплым голосом, приподнимаясь с дивана на локтях.       Вокруг всё ещё всё шатается и плывёт, но лицо Генри ему всё же удаётся рассмотреть сквозь звёзды и туман. Тот смотрит на него обеспокоенно, с тревогой и неподдельным испугом. Такого Генри Уильям давно не видел. Последние месяцы тот был опустошённым и чересчур безэмоциональным, словно мёртвый. И сейчас эта маска вдруг слетает. Что произошло?       — А что произошло? — вслух произносит Уильям, осторожно присаживаясь на край дивана. В этот момент он ощущает, что его лицо, волосы и рубашка мокрые. Кажется, Генри плеснул его водой, чтобы привести в чувства.       — Ты не помнишь как свалился в обморок? — слегка язвительно интересуется Генри, присаживаясь рядом. Он ставит стакан на кофейный столик, скрещивает руки на груди и смотрит на Уильяма серьёзным и даже каким-то рассерженным взглядом. — Мы уж думали ты помер, весь персонал перепугал, — его черты лица вдруг разглаживаются, а тон становится мягче. — И меня. До смерти меня напугал, Уильям, что, чёрт возьми, произошло? Ты спишь вообще?       — Нет, — честно отвечает Уильям. — Мысли не дают спать.       — Какие мысли?       — Разные. Это важно?       — Важно, раз они не дают тебе спать.       В комнате зависает неловкая тишина, разбавляет её только только тиканье настенных часов. Уильям смотрит в окно — темно, уже вечер, возможно, ресторан уже закрылся. Признаться честно, из сегодняшнего дня Уильям не помнит ровным счётом ничего, сколько бы не старался напрячь извилины. Затем взгляд переходит на зеркало напротив, и Уильям пугается своего вида. Понятно почему Генри так испугался — он похож на призрака. Кожа настолько бледная и холодная, что Уильям сам ставит под вопрос факт, а жив ли он вообще. Под красными глазами он рассматривает ужасные синяки, на голове словно ворона гнездо свила, а одежда мятая и не заправленная. Ужас, и в таком виде он ходит на работу. Какой позор.       — Ты меня слышишь? — Генри щёлкает пальцами перед его лицом, заставляя обратить на себя внимание. — Как себя чувствуешь сейчас?       — Нормально, — «только очень хочется спать», — а ты?       — За меня не переживай, а о себе тебе бы стоило хоть раз в жизни подумать. У вас, Афтонов наплевательское отношение к своему здоровью, похоже, наследственное. Вставай, отвезу тебя домой.       — У меня есть своя машина и водительские права.       — А ещё у тебя симпатичная мордашка, куча шрамов и британский акцент, но Бог тебя не одарил лишь одним: мозгами, — сердито ворчит Генри, но сам с места не встаёт, и Уильям следует его примеру.       Какое-то время они сидят в абсолютной тишине, и прервать её решается Уильям.       — Знаешь, о чём я постоянно думаю по ночам? О нас с тобой.       — О нас?       — О нас. Вспоминаю молодость. Представляю что было бы, если бы не… — договорить ему не хватает сил, но Генри понимает всё слов. — Помнишь, как здорово было в колледже?       — И не говори, — усмехается Генри. — Мы были такими… пубертатными подростками. Сколько нам было? Где-то под двадцать?       — Мне было девятнадцать, тебе двадцать один, да, — припоминает Уильям. Он тепло улыбается, отдаваясь воспоминаниям и стараясь растянуть этот момент как можно дольше. Когда ещё раз выпадет возможность вот так поболтать с Генри по душам (особенно после всего того, что произошло)? — Помнишь экономику на третьем курсе? Февраль, утро понедельника…       — О боже, заткнись, Афтон.       — …мы пришли на пары с бодуна, я залез под парту…       — Не забывай, что ты владелец детского ресторана.       — Семейного ресторана, — улыбаясь, поправляет Уильям, а затем улыбка вдруг сходит с бледного лица, и он делается серьёзным и даже каким-то печальным. — Как думаешь, если бы не… обстоятельства, у нас могло бы… что-нибудь получиться?       — Не знаю. Я об этом не думал. И не хотел. Долгое время меня не покидало ощущение, что я совершил огромную ошибку, оказавшись от своего счастья, отказавшись от тебя… Думаешь, мне легко было принять это решение? Ты единственный, кого я так полюбил. Только с тобой я был счастлив как никогда. Только тебе я мог доверить всё самое сокровенное и… — слова застревают в горле, и Генри всхлипывает. — Мне очень жаль, Уилл, мне правда жаль.       — Ничего, Хен, ты в этом не виноват, — Уильям стирает рукавом слёзы с чужих щёк, на фиолетовой ткани остаётся пятно чего-то очень жирного, похожего на косметику. — Тональник?       — Мне тоже плохо спится, — всхлипывает Генри и нервно усмехается, убирая с лица остатки слёз и косметики. — А синяки под глазами мне, в отличие от тебя, не идут.       — А мне, значит, идут?       — Ну, ты всегда был с ними, это уже как часть твоего странного образа.       Уильям не знает, как отнестись к подобному оскорблименту, поэтому лишь усмехается.       — По ночам я тоже часто думаю, — произносит Генри. — О тебе. О нас. Воспоминания о Сэмми, о Чарли, о Долорес приносят мне лишь боль, потому что я понимаю, что я больше никогда их не увижу. А от мыслей о тебе мне становится как-то… приятно на душе. Поэтому я и не сплю ночами, потому что хочу как можно дольше пробыть в своих фантазиях о нас с тобой. Странно звучит, правда? Поэтому я и запрещаю себе спать. Не хочу возвращаться в кошмары. Не хочу, чтобы новый день наступал, ведь он будет таким же серым, однообразным и выматывающим, как и предыдущий.       Уильям ощущает что-то очень странное, словно в голове вдруг сложился пазл, который он не мог собрать долгие годы. Генри описал ровно то же, что испытывает и он. Странно ли это? Возможно, но Уильяма это ни капли не смущает. Они всегда были не от мира сего.       — Почему ты не поговорил со мной об этом? — спрашивает Уильям. — Почему ты вообще перестал со мной разговаривать? Ты словно избегал меня всё это время.       — Мне было страшно. Я не хотел тебя грузить своими проблемами, тебе и без этого нелегко.       — Нам обоим тяжело, Хен, но это не значит, что нам нужно справлять с этим в одиночку, — Уильям осторожно касается чужой ладони, и Генри вздрагивает от внезапного холода. — У тебя есть я, Хен. Что бы не произошло, я всегда буду рядом, слышишь меня?       Генри не выдерживает и со всхлипом утыкается Уильяму в грудь. Обнимая дрожащее тело, тот сам едва борется со слезами. Голова раскалывается невероятно, очень хочется спать, но он держится. Ради Генри он готов на всё.       — Я тебя люблю, Уилл. Я всегда тебя любил. Спасибо, что ты всегда рядом. Обещаешь, что никогда не бросишь меня?       — Обещаю, Хен, я буду с тобой до конца. И я тебя люблю.       Уильям наклоняется и целует чужие губы. По телу тут же проходится волна приятного жара, который в последний раз он испытывал когда они были студентами. Это был их последний поцелуй. Генри подарил ему его в день расставания. Уильям тогда посмеялся, расценив это как «утешительный подарок», но внутри он был разбил. Все эти годы он надеялся, что однажды звёзды сойдутся, и они снова будут вместе. И вот, спустя столько лет этот день наконец-то настал.       — Э-эй, чего ты плачешь? — обеспокоенно спрашивает Генри, когда поцелуй был разорван. Он быстро принимается стирать влагу с чужих щёк, а затем быстро и смазано целует в губы опять. — Обещаю, всё будет хорошо.       — Конечно, — всхлипывая, соглашается Уильям. — Поехали домой?       — Я уже несколько лет сплю совсем один, — осторожно намекает Генри, заходя издалека, но Уильям сразу понимает к чему он клонит. — Майк не будет против, если он побудет один одну ночку?       — Он даже не заметит моего отсутствия, — вырывается смешок из Уильяма. — Ты за рулём?       — Я за рулём.       Этой ночью они оба, наконец, разрешают себе поспать, ведь кошмары теперь позади. Их жизнь уже никогда не будет такой, какой была когда они были студентами, но теперь они снова есть друг у друга. Они снова держатся за ручку, целуются, обнимаются, занимаются сексом, но неприятное чувство тревоги не спешит их покидать. Они чувствуют, что вот-вот произойдёт что-то ещё более ужасное, чем было до этого, но они стараются отогнать от себя неприятные мысли, забываясь во вновь разгоревшейся страсти и любви друг к другу.       Сегодня они оба, наконец, выспятся, а завтра наступит новый день.