Задача трёх тел

После того злополучного дня время словно замедлилось. Месяц тянулся бесконечно долго. Слухи в школе утихли, но одно оставалось неизменным — все знали, что Лестрейндж ухаживает за Гофман. Ева смирилась с этим фактом. Иногда она даже проводила с ним время. Рудольфус, кажется, поставил перед собой цель вытащить её из библиотеки. Он находил её среди полок, с самым неубедительным предлогом отрывал от книг и предлагал прогуляться по замку. Показывал ей потайные уголки Хогвартса, о которых она даже не догадывалась. Это было… приятно. Не более. Но когда речь заходила о Хогсмиде, Ева неизменно отказывалась. Вне стен Хогвартса она чувствовала себя уязвимой. Лестрейндж не торопился — в этом было что-то почти непривычное для него. Он проявлял удивительное уважение, внимательность, даже осторожную заботу, словно постоянно проверял границы, которые сам же и признавал. Со временем Ева привыкла к его присутствию в своей жизни. Не устраивало её лишь одно: вместе с Лестрейнджем пришли остальные: невыносимый Мальсибер, сноб Нотт, холодный Розье и хитрый Эйвери. И, конечно же, Риддл. Его было сложнее всего охарактеризовать. Он почти не повышал голос, редко вмешивался напрямую, но стоило ему появиться — разговоры менялись, смех обрывался, позы становились строже. Даже самые задиристые из них держались настороженно, словно инстинктивно признавая в нём центр притяжения. Невыносимый Мальсибер — резкий, язвительный, но при Томе внезапно сдержанный, будто каждое слово проходило внутреннюю цензуру. Сноб Нотт, который в обычные дни говорил свысока, рядом с Риддлом становился тише, аккуратнее, словно боялся выдать лишнюю мысль. Холодный Розье держался подчёркнуто отстранённо, но его молчание было не равнодушием, а вниманием — он слушал Тома так, как слушают приговор. Эйвери же, как всегда, улыбался — мягко, услужливо, чуть хитро, угадывая желания прежде, чем их озвучивали. Ева замечала и другое. Другие ученики Слизерина при виде Тома замедлялись, опускали взгляд, ловили каждое его движение. В их глазах появлялось что-то… раболепческое. Не страх — скорее восторженное подчинение. Внутренне она называла этот взгляд одинаково: так смотрят либо на бога, либо на диктатора. Иногда — на того и другого одновременно. Пару раз, когда Лестрейндж утягивал её на их собрания, Ева замечала, что Том явно не в восторге от её появления. Впрочем, она и сама не испытывала к нему тёплых чувств. Они держались холодного, тщательно выверенного нейтралитета — и, судя по всему, обоих это вполне устраивало. Погружаясь в мир «Вальпургиевых рыцарей» — так в кулуарах называли их кружок, будто в шутку, а на деле с оттенком страха, — Ева невольно столкнулась с ещё двумя фигурами: Эвелин Бэрк и Мариссой Локк. Они, как тень, следовали за мальчишками, особенно за теми, кто блистал на квиддичном поле. В их поведении была тщательно отполированная вежливость, за которой сквозила колючая, почти светящаяся надменность. Особенно в сторону Евы. Она чувствовала это почти физически, как сквозняк под воротником. Эти двое из тех, с кем Вальпурга Блэк с особым смаком произносила её имя. После «свидания» с Лестрейнджем, как ехидно замечал Линос, её больше не называли мужеподобной. Её называли хуже. Впрочем, Еву это не волновало. Главное — чтобы Марк не ворвался в Хогвартс с намерением «спасти» её репутацию браком. Учитывая, что сама мысль о браке вызывала у неё желание немедленно исчезнуть где-нибудь ближе к Арктике, слегка подпорченная репутация в благородных кругах работала надёжнее любой защиты от тёмных чар. Что понял бы любой воспитанный человек. Или почти любой. Но самым занимательным в этом обществе было наблюдать за тем, как Эвелин, с жеманной серьёзностью жрицы, расставляла капканы на Тома. На каждое его слово она реагировала, будто он процитировал древнего пророка; на каждый взгляд — словно ей предсказали судьбу. Ева, сидя чуть поодаль, пила чай и молча наблюдала, как та то смеялась громче всех, то роняла платочек, то как бы случайно прикасалась к его руке, едва ли не склоняясь в поклон. Линос шептал что-то ехидное, но даже он временами смолкал, наблюдая за этим танцем отчаяния с оттенком уважения: так изобретательно можно было унижаться, только обладая особым даром. Ева не вмешивалась. Лишь качала головой и смотрела, как Том, словно статуя, оставался непроницаемым, даже когда Эвелин смеялась на его «шутки», которых он не отпускал. — Любовь слепа, — философски заметил Линос, скрестив руки на груди. — Или же слишком дальнозорка, если так отчаянно вглядывается в него, — отозвалась Ева, глядя, как Эвелин в очередной раз приглашает Тома в Хогсмид на выходных. Как и ожидалось, он отказал. — Опять она? — лениво спросил Лестрейндж, склоняясь ближе. Ева лишь кивнула, не глядя. Рудольфус, как всегда, неспешно провёл ладонью вдоль её спины, едва ощутимо приобняв. Движение, ленивое, почти небрежное, должно было бы насторожить, может, даже возмутить. Но в его исполнении оно давно стало чем-то привычным. Лестрейндж вообще был возмутительно тактильным, особенно для аристократа. Как будто у него не было этой встроенной с детства сдержанности, тонкой границы дозволенного — он просто касался, и всё. И Ева перестала считывать в этом что-то личное. Это вошло в норму, как и многие другие его странности. Дальше поцелуя в щёку он, впрочем, не заходил. Благородная «платоничность» сохранялась, хотя называть их отношения платоническими было бы преувеличением. Он не спрашивал её мнения о книгах, не слушал, когда она говорила о древностях, скучал, когда она заговаривала о проклятиях или ядах. Их разговоры чаще всего сводились к кратким сводкам: кто с кем поссорился, кто что сказал, кто как выглядел на последнем собрании. Иногда — о погоде. Иногда — о совсем постороннем. Линос одобрял её сдержанность, хоть и сетовал: — Да ни за что в жизни я бы не ухлёстывал за тобой дольше недели. — Какая трагедия, Линос, я-то всю жизнь мечтала о твоих ухаживаниях, — фыркнула Ева. — Это потому, что я люблю тебя, как дочь, моя нимфа, — со значимостью добавил он. — Ну да, звание твоей дочери накладывает на меня проклятие обязательства выслушивать твои мудрости, — пробормотала она, наблюдая за Томом и Эвелин. — Он игнорирует её повсюду, за исключением, разумеется, собственной спальни, — хмыкнул Мальсибер, сидевший с другой стороны от Евы. Он, как оказалось, всё это время внимательно слушал её разговор с Рудольфусом. — Прошу прощения? — холодно удивилась Ева, резко повернув к нему голову. — Не изображай святую невинность, — усмехнулся Эван, стрельнув выразительным взглядом в сторону Лестрейнджа. — Я не святая, Мальсибер, — сдержанно, но с вызовом ответила она. — Но, прости, ты хочешь сказать, что подобное поведение считаешь нормой? — Если обе стороны находят это… приемлемым, то в чём, собственно, беда? — пожал плечами он, будто обсуждал погодные перемены. Ева молча наклонилась вперёд, понизив голос до почти шепота: — Ты вообще смотрел на неё? Она бегает за ним, как под чарующими проклятиями. За один месяц это стало очевидно даже мне. Она готова на всё, буквально на всё, чтобы он обратил на неё внимание. Эта демонстративная жестокость, прости за прямоту, Тому совершенно не к лицу. Мальсибер взглянул на неё как на нечто несообразное. — Том никому ничего не обещал. Если молодая леди столь… восприимчива — это её выбор, — ответил он ровно, но в голосе звучала сталь. — Он не обязан её утешать. — Поразительно, — сухо бросила Ева. — Какая поэтичная и возвышенная картина. Думаю, Вальпурга Блэк уже сочиняет балладу в честь этой «душевной гармонии». Рудольфус сдержанно фыркнул, а Розье, всё это время сидевший напротив с книгой в руках, лениво вставил, не поднимая глаз от страницы: — Надеюсь, в гекзаметре. Такие вещи требуют классической формы. — Как и подобает достойной трагедии, — с лёгкой насмешкой добавил Мальсибер, ничуть не смущённый. Ева закатила глаза. — Великолепно. Осталось лишь найти поэта, достаточно отчаявшегося, чтобы взяться за это. — Ты же обожаешь литературу? — с показной невинностью заметил Лестрейндж. — Но не потворствую фарсу, — отрезала она, плавно поднимаясь. Ловким движением поправила складки тёмного костюма, как будто сметала с себя остатки разговора. — Простите, господа, но, увы, мне пора оставить вас без своей компании. Спокойной ночи. Её пальцы были сжаты чуть крепче, чем стоило. Она больше не могла это слушать. Эвелин вызывала у неё раздражение — да, но не жалость. И всё же видеть, как та добровольно растворяется в унижении, было… неприятно. Почти постыдно — не для Евы, а для самой Эвелин. Времена были другими. Женщины больше не должны были кланяться и умолять, особенно — мужчинам, которые даже не утруждали тебя взглядом в ответ. Это выглядело так, словно кто-то разделся при всех, выставляя уязвимость напоказ, и никто не счёл нужным отвернуться. Так теряют себя — медленно, добровольно. Так ломают волю. Отдают достоинство за несколько слов, взглядов, касаний. Любовь была жестокой. Опасной. Разрушительной. Именно её Ева боялась больше всего. Особенно вблизи таких, как Том. Особенно когда узнаёшь, как сладко пахнет капкан. Может, потому и держала Лестрейнджа на расстоянии — ровно на вытянутую руку, не ближе. — Он мне напоминает Аполлона, — тихо произнёс Линос, когда она уже приближалась к двери в свою комнату. Голос его звучал рассеянно. — Тот тоже вечно отвергал женщин. И вечно оставлял после себя пепел. — Спасибо за замечательную параллель, — хмыкнула Ева, открывая дверь. Комната встретила её пустотой. Ни одного вздоха, ни шороха простыней: соседки, видимо, задержались. Она одним взмахом палочки наколдовала манекен, спрятав его под покрывалом. Фигура под одеялом выглядела вполне убедительно. Слишком убедительно, если не знать, что внутри только тряпки. — А я обожаю твои маленькие правонарушения, — усмехнулся Линос. — Как мило, что ты меня поддерживаешь, — фыркнула она. — Я иду в библиотеку. В следующее мгновение она тихо произнесла имя ворона и исчезла. Она возникла в полумраке в Запретной секции. Помещение было прохладным, воздух чуть пыльным, будто пропитанным шепотом забытых чар. Перед ней стояла решётчатая дверь. Заперта. Снаружи. Никто не мог войти сейчас. Никто не мог побеспокоить. Тихо ступая, Ева прошла мимо рядов древних книг, к полке, где её уже ждала знакомая тёмная обложка. Резной узор на переплёте был стёрт в самых часто тронутых местах. Книга сама распахнулась, словно узнав постоянного читателя. Она углубилась в тень зала, где не достают даже отблески магического света, села на пол, поджав ноги. Пальцы быстро перебирали страницы — и вот, нужная: «Ночь Лунного Сада». Ева задержала взгляд на названии. Прекрасно. Элегантно. И отвратительно. В этой книге всё было так — яд под названием сонета, смерть, замаскированная под аромат сирени. Она перечитала рецепт. Взяв три унции сока черного воробейника, что следует собирать под покровом ночи, смешайте его с одной унцией порошка ночной королевы, собранного при последнем лунном свете, пока цветок всё ещё сияет. Сия смесь должна настаиваться в закрытой посуде на протяжении одной полной луны, с тщательным перемешиванием каждые два часа, чтобы соединить все магические свойства. После этого, добавь две капли крови ночного жука, добиваясь того, чтобы его смертоносная сила слилась с основой. Затем вливай пять капель отвара корней мандрагоры, сваренного на медленном огне три часа, чтобы усилить яд. Заключи процесс добавлением пол унции измельченного янтаря, тщательно размешивая до получения однородной массы. Храни полученный раствор в герметичном сосуде из темного стекла, защищенном от света и влаги, дабы сохранить его смертоносное действие. Этот яд, обладает силой медленно парализовать жертву, нарушая её внутренние функции и приводя к смерти в течение нескольких часов, не оставляя следов. Будь осторожен, ибо его мощь ужасна. — Представляю, сколько подопытных он сгубил, этот автор, — хмыкнул Линос, склонившись над её плечом, и от его голоса сквозь волосы пробежал холодок. — Торвальд Грейворт, — отозвалась Ева, не отрывая взгляда от строк, — быстро стал известен как мастер ядов и зельеварения. Его исследования в области токсикологии сделали его одной из самых страшных и неуловимых фигур своего времени. Он путешествовал по различным уголкам Европы, собирая редкие и смертоносные ингредиенты, а также изучая древние заклинания и ритуалы. — Ты серьёзно? — Линос присвистнул. — Уже выучила его биографию? — Это называется подготовка, — сухо бросила она. Он откинулся назад, будто насмешка была достаточной репликой. — А к поискам той книги, что таскает Риддл, ты тоже подготовилась? Ева медленно подняла глаза. В её взгляде не было гнева, только холодная сосредоточенность, опасная в своей тишине. — Ты сам знаешь, что её здесь нет, — тихо проговорила она, снова опуская взгляд на книгу. — Вероятнее всего, она у него в комнате. — Вот именно! — с жаром выдохнул Линос. — Давай выкрадем ее? Она резко подняла глаза. В его полупрозрачных чертах мерцал знакомый огонь — тот, что она помнила с детства. Опасный. Упрямый. Очаровательный и безумный. — Ты рехнулся? — прошептала она. Книга в её руках захлопнулась с глухим, будто осуждающим звуком. — Нет, я в своем уме, — удовлетворённо ответил он, скрестив руки на груди. — Я всё продумал. — Ты — да. А красть её пойду я. И мне же потом объясняться со старостой. — Её голос зазвучал резче, ниже. — Твоя молодость прошла в приключениях и дуэлях, но я не верю, что ты до сих пор не отошел от жажды риска. Ты, случайно, не забыл, что он сделал в Запретном лесу? — Это не риск. Это план. — Линос чуть наклонился вперёд, глаза его блеснули. — Ты сама оценишь, когда услышишь. Ева резко поднялась. Пространство запретной секции оказалось слишком тесным для нарастающего беспокойства. Она прошлась туда-сюда, как хищник, замерший в нерешительности. — Остановись, Линос, — выдохнула она, поднося пальцы к вискам. — Я не собираюсь влезать в проблемы ради ещё одной запретной книги. Пусть хранит свои секреты. Мне от этого ни холодно, ни жарко. Пока он держится подальше. — Ева. — Голос Линоса стал глубже. — Эта книга — не просто опасна. В его руках она может стать чем-то… куда худшим. — В руках мудрого — это инструмент справедливости, в руках злого — орудие уничтожения, — задумчиво процитировала она, не отрывая взгляда от соскальзывающих по полу теней. — Именно! — Он вдруг оказался перед ней, его облик вспыхнул сильнее обычного. — Ты думаешь, эта книга просто мрачна? Нет. Она ужасна. Опаснее всего, что ты читаешь. Её нельзя оставлять у него. Это наша ответственность. — Господи, Линос… — Ева откинула голову назад, почти закатив глаза. Голос сорвался с губ громче, чем она рассчитывала. — С чего ты взял, что он вообще способен использовать то, что там написано? Да вон — взять хотя бы эту книгу, — она подняла том с ядами, — «собрать ночную королеву при последнем лунном свете, пока цветок всё ещё сияет». Почти невозможно. Так и в той, наверняка, сплошные притянутые условия. Как он вообще сможет применить тёмную магию здесь, в стенах Хогвартса? — Он найдёт способ, — едва слышно отозвался Линос. Магия вокруг его облика уплотнилась, словно воздух внезапно сгустился. Ева почувствовала, как по коже пробежали мурашки. — Если этот мальчишка что-то натворит, то будем виноваты именно мы, — процедил он. Она сжала губы, удерживая раздражение, вперемешку со страхом. — Мы не можем быть ответственны за весь мир, Линос, — сказала она тихо, устало. — За чужие поступки, за чужие пути. Это невозможно. Он не ответил сразу. Смотрел на неё долго, слишком долго — и вдруг сказал: — Я тоже так думал. Когда был жив. — И исчез. И тогда Ева не понимала насколько сильно это её заденет.

***

Несколько дней Линос молчал. Не появлялся, не насмешничал, не дышал у неё над ухом своими остроумиями. Тишина, оставшаяся после него, гудела в голове тревожным эхом. Остальные голоса не умолкли — те шептали, как всегда, перебивая друг друга, споря, подзуживая. Но без его тембра, чуть хрипловатого, с едва уловимой насмешкой, стало… пугающе тихо. — Ева, с тобой все в порядке? Голос Аурелии прорезал эту пустоту между ними как нож. — Да, — ответила она, слишком ровно, почти глухо. — По тебе не скажешь, — осторожно заметила подруга, вглядываясь в её лицо. — Лестрейндж что-то сделал? Ева резко вскинула взгляд. — Господи, нет! — в голосе мелькнуло раздражение, как искра. — Поняла-поняла, — Блейк подняла ладони, словно сдаваясь, но её взгляд остался внимательным. Завтрак остался недоеденным. Ева крошила тост в тарелке, следя, как крошки тонут в каплях сливочного масла. Мысли, вязкие, тревожные, клубились в голове, отгоняя аппетит. В себя она пришла только тогда, когда Аурелия потянула её за рукав: пора было на занятия. Почти свободный день. Только ЗОТИ. А ей хотелось выть от напряжения, от собственных колебаний, от невыносимой двойственности. В голове продолжал звучать голос Линоса. Выкрасть книгу. Он говорил это легко, даже весело, но в его взгляде было что-то иное. Что-то слишком серьёзное. Ева снова прокручивала этот разговор. Пыталась быть объективной: как учил её дед, как требовал Ациль. Но что такое «объективность», когда тебя зовут украсть книгу у Тома Риддла? Она не верила, что простой ученик — пусть и выдающийся, пусть пугающе умный, пусть способный на жестокость к ней — способен на что-то по-настоящему чудовищное. Да, его жестокость выходила за рамки подросткового упрямства. Но чтобы по-настоящему подчинился темной магии, той, что описывал Линос…? Ева вздрогнула. Она знала, как звучит тьма. В её голове. В ушах. В снах. Эти голоса — они не уговаривали. Они жрали. Они скреблись когтями изнутри, вонзались зубами в самые уязвимые мысли. Она украдкой смотрела на Тома, через плечо, мимо страниц учебника. Он всегда сидел спокойно, почти отстранённо. Его профиль — выточенный, бледный, отрешённый — казался чуждым эмоциям. Как статуя, не из плоти, а из мрамора. Он был красив, безупречно собран, хранил молчание, и в этом молчании, казалось, жил целый шторм, который он не выпускал наружу. Он действительно походил на Нарцисса, как однажды сказал Линос. Только вместо влюблённости в себя — вечная сосредоточенность на своей цели. Вокруг него всё вращалось, а он не вращался вокруг никого. Его рыцари услужливо выполняли приказы, но он не отвечал им ничем, кроме краткого кивка или взгляда. В их глазах — преданность. В его — пустота. Но разве такая пустота могла вместить ненависть? Ту самую, настоящую, пожирающую? Нужную для тьмы. Истинной тьмы, что живет потом веками. Ева не знала. И от этого незнания было особенно страшно. Она продолжала терзаться. Что, если Линос прав? Что если в этой книге действительно нечто большее, чем она может себе представить? И что, если Том всё-таки найдёт способ использовать её, несмотря на защиту школы, несмотря на барьеры, на преподавателей? Он ведь умеет находить лазейки. А если план провалится? Что, если он поймает её в своей комнате? Он не убьёт, конечно нет. Но… он умеет быть болезненным по-другому. Мысль о боли Ева оттолкнула, как отбрасывают горячий уголёк. Не сейчас. И всё же — если он сделает что-то ужасное, а она могла это предотвратить… станет ли она виновной? Только потому что знала? И почему знает только она? От этих мыслей у неё пульсировал висок. Кажется, весь Хогвартс стал тесным, как ошейник. Учёба отступила на второй план. Все лекции, книги, зелья — всё теряло смысл. Она вспомнила письмо Ациля, которое ей пришло на следующее утро после неудачного похищения: Колючка, У меня не хватает слов описать весь спектр эмоций, который я испытал, прочитав твое письмо! Читая его утром после той стычки в Запретном лесу, она почти слышала, как кричит ее брат. Она улыбнулась. Это было многообещающее начало. Я понял тебя. По поводу отца и происшествия в лесу. Я не собираюсь забирать тебя из школы, если тебе нравится учиться — учись. Просто прошу тебя быть осторожнее и не выходить за стены школы без большой надобности, но ты и сама это прекрасно понимаешь. Спасибо за предупреждение. Мы разберемся с этим, не беспокойся. Используй Хугина и не лезь в драку. Тебя учили защищаться, а не сражаться. Я поговорил с дедушкой, и он не в восторге от инициативы отца выдать тебя замуж после завершения учебы, поэтому не беспокойся, твой сабалэ этого не допустит. Так же я рад, что у тебя все хорошо на учебе и надеюсь у тебя, появились друзья. У меня все отлично. Работа, конечно, забирает все силы, но сейчас и время неспокойное. Я терплю. Льву дается это тяжелее, но он тоже держится. Симона будет в безопасности, об этом не волнуйся. Будь сильной, я верю в тебя и что ты будешь отличной заменой нашему дедушке в мире целительства. Вы вдвоем спасете мир. Только на таких как вы он и держится. В тебе всегда горел свет, хотя родилась ты во тьме. С любовью, Твой брат. От слов брата, которые она не переставала прокручивать в голове, мутило. На ней, значит, держится мир? На той самой Еве, что срывается по пустякам, прячет собственную ярость под сарказмом, а ночью не может уснуть от голоса в голове, который звучит её же тоном? А теперь от неё ждут решения, которое, возможно, спасёт жизни. Только неизвестно — нужно ли этим жизням спасение. Или всё это просто хитрая сделка с совестью, чтобы потом сказать: я хотя бы пыталась. Мысль была отвратительной. Под ложечкой засосало, будто она проглотила камень. Растущая злость на саму себя давила изнутри. Какой в ней может быть свет, если она добровольно читает тёмные книги? Пусть и ради «благородной» цели — всё это звучало как самообман. В классе по ЗОТИ пахло пылью и металлом. Ева с Аурелией переступили порог и сразу остановились. Пары были отодвинуты к стенам, а в центре, словно алтарь для жертвоприношений, возвышался деревянный подиум. — Что это? — пробормотала Ева, не пытаясь скрыть недоумение. Аурелия лишь устало выдохнула, как будто увидела на доске своё имя в списке наказаний: — Дуэли, — проговорила она с таким выражением, будто услышала приговор. — Ты хочешь сказать… мы должны сражаться друг с другом? — переспросила Ева, стараясь говорить мягко, чтобы не подлить масла в огонь. — Угадала, подруга, — обречённо протянула та, направляясь к стене, где ссутулились уже несколько учеников. Ева молча последовала за ней и, небрежно запрыгнув на одну из парт, обвела взглядом входящих в класс. Кто-то при виде подиума тихо застонал, другие, наоборот, расправляли плечи и хищно улыбались. Было видно, кто чувствовал себя в дуэлях как рыба в воде, а кто готов был провалиться сквозь землю. Она вспомнила, как однажды вызвала Мальсибера и невольно усмехнулась. Жаль, его не было на этих занятиях. Придётся напомнить ему об обещанном «поединке» в другой раз, в более темном коридоре. Класс заполнялся быстро. Шорохи, вздохи, шаги. Профессор Вилкост появилась на лестнице, как всегда энергичная, с поднятым подбородком и легкой, почти военной осанкой. — Доброе утро, — сказала она с улыбкой, в которой чувствовалась предвкушаемая суета. — Как многие уже догадались, сегодня мы практикуем дуэльное искусство. Я искренне надеюсь, что оно вам никогда не пригодится… если, конечно, вы не мечтаете стать мракоборцами. Но уметь защитить себя должен каждый. — Конечно, — буркнула Аурелия, скрестив руки. — Особенно если моя будущая работа — сортировка документов в министерстве. Ева бросила на неё взгляд, нахмурилась, выражая свое несогласие. Но и войну Ева видела чаще и ближе чем она. Она была в её доме. В разговорах братьев за обедом. В шрамах Ациля, в глазах Льва. В осанке Марка. В больнице. В ранах пациентов, что помогала обрабатывать дедушке. Война шла и кто сказал, что чиновников она не касается? Она вспомнила лицо того, кто пытался её похитить: жестокий блеск в глазах, усмешку, как у зверя, что уже вонзил клыки. Офис и отчёты от таких не спасают. — Сегодня у нас небольшая новинка, — тем временем сказала Вилкост и взмахнула палочкой. Два плотных мешка с глухим стуком упали перед подиумом. — Пары на дуэль будут определяться случайно. В каждом мешке — ваши имена. Класс тут же оживился. Кто-то выдохнул с облегчением, другие — напряглись, будто каждый тянущий жребий брал в руки не бумажку, а острую кость. — Итак… — Профессор достала два кубика. Их грани вспыхнули алым светом. — Аурелия Блейк… и Ева Гофман. Повисло молчание. Ева встретилась взглядом с подругой. В нём не было ни удивления, ни страха — лишь лёгкое, почти извиняющееся покачивание головы, словно Аурелия заранее принимала то, что сейчас последует. Она знала: Еве нужен выход. Злость, тревога, накопившееся одиночество — всё это слишком долго оставалось внутри и требовало разрядки. Увы, для Евы этого выхода здесь не существовало. Если бы она пошла на поводу своих эмоций, то это был бы сброс злости на того, кто ей доверял. А этого она себе позволить не могла. Что ж, подруга. Сегодня тебе повезло. А вот мне — не совсем. Проходя мимо остальных учеников, они бесшумно поднялись на подиум. Ева ощутила на себе десятки взглядов: тёплых, насмешливых, внимательных. Аурелия, одна из лучших на курсе, никого уже не удивляла. Зато Ева была темной вороной, новичком. Её знали как странную, непредсказуемую, но не как дуэлянтку. И теперь все смотрели на неё, будто на гончую, которую впервые вывели на охоту. — Дамы, поприветствуйте друг друга, — провозгласила Вилкост, сдерживая торжественную улыбку. Они шагнули навстречу, встретились в центре, палочки подняли к груди, затем, зеркально, точно в унисон, резко развели руки в стороны. Жест получился хищным и ритуальным, будто между ними натянулась и тут же лопнула тонкая нить. Перед самым началом Аурелия чуть заметно подмигнула. Этот крошечный, почти детский жест неожиданно разрядил воздух. Ева поймала себя на том, что тяжёлые мысли наконец отступают, отпуская хватку. Улыбки появились сами собой — похожие, лукавые, с лёгким прищуром. Ева вдруг заметила: Аурелия держит палочку в левой руке. Хотя та правша. Хитрит? Или просто путает след? Она тут же перекинула свою в правую — в зеркальный ответ. Никаких авансов. Пока Блейк сбрасывала мантию, Ева огляделась. Возле стены, у окна, Эвелин Бэрк и Марисса Локк наклонились друг к другу, пряча усмешки за ладонями. Глаза их блестели, точно они обсуждали, как небрежно заправлены волосы у Евы, или как рубашка неловко выглядывает из-под жилета. Её взгляд скользнул дальше. Эйвери, перехватив её взгляд, быстро отвернулся, уставившись в пол. А вот Том Риддл… Он не двигался вовсе. Стоял, как статуя, холодный, мраморный. Их взгляды пересеклись. Он не отвёл глаз. И она тоже. Ничья. Обоюдный нейтралитет. Аурелия повернулась и Ева разом вернулась в реальность. Она заняла боевую стойку: ноги чуть шире плеч, вес смещён вперёд, палочка — под углом, как ей показывал Ациль. Блейк лениво повернулась боком, словно вышла на сцену, а не в бой. — Не хочешь сбежать, пока есть шанс? — Аурелия покрутила палочку в пальцах, как дирижёр перед капризной симфонией. — А ты не хочешь одуматься, пока я не испортила тебе причёску? — мягко, почти ласково отозвалась Ева. Палочка в её руке дрогнула, но не опустилась. — Ах, ну раз ты угрожаешь моей причёске… — Мисс Блейк. Мисс Гофман, — сухо вмешалась Вилкост. — Если вы закончили обмен любезностями, начните, наконец. Аурелия хмыкнула — уже без улыбки — и, не дожидаясь сигнала, резким движением взмахнула палочкой: — Ступефай! Луч ударил в сторону Евы. — Протего! Щит поднялся мгновенно, приняв на себя удар. Искры рассыпались по воздуху, как остатки фейерверка. Ева сделала шаг вбок, не теряя равновесия, взглядом ловя дыхание подруги. — Всё-таки тренировалась, — заметила Ева, едва заметно склонив голову. — Не говори, что это была случайность. — Я вообще-то собиралась промахнуться. Просто ты зачем-то стояла на пути. — Аурелия прищурилась, отступая, плавно, как в танце. Второй удар. На этот раз — Экспеллиармус. Палочка Евы дрогнула в пальцах, но не вылетела. Она отбила заклинание контрдвижением, врезавшись встречной защитой. Её лицо при этом оставалось почти безмятежным. — Уверена, ты не пытаешься разоружить меня, а просто хочешь держаться за мою руку. Скажи честно, — пробормотала она. — Хм. Ты раскусила мой план. Поймала — выходи за меня, — с шутливым драматизмом прошептала Аурелия и, пока Ева усмехалась, метнула в неё ещё одно заклинание. Та успела двинуться в сторону, щёлкнув палочкой в ответ — сжатый вихрь энергии вырвался вперёд, взрезая воздух между ними. Аурелия резко отскочила назад, но удержалась на ногах, и тут же отразила удар в сторону, оглянувшись на зрителей и скривив губы в уверенной полуулыбке. — Импедимента! — выкрикнула она, и сгусток вязкой магии рванулся к Еве. Ева резко сместилась вбок. Она слегка улыбнулась, бросив взгляд на Аурелию: — Правда думаешь, что это меня замедлит? Или просто мечтаешь, чтобы я двигалась медленнее — и дала тебе пару эффектных секунд? — Конечно, мечтаю. Я вообще не фанатка честных игр, — ответила та с дерзкой ухмылкой, и их взгляды на миг сцепились, как лезвия. — От тебя это звучит особенно искренне, — усмехнулась Ева, перехватывая палочку поудобнее. Бой становился всё быстрее. С каждым новым движением они приближались друг к другу, взмах за взмахом, палочка против палочки, шаг влево, перекат вправо и снова заклинание. Еве было непросто: она всё ещё сражалась не своей ведущей рукой, и движения отдавались в плече тупой болью, но отступать не собиралась. Аурелия, заметив, что противница не теряет темпа, даже с видимыми ограничениями, прикусила губу и вновь взмахнула палочкой. — Флиппендус! Волна магии сорвалась, как взрывной порыв ветра, рванулась прямо на Еву, стараясь опрокинуть и закрутить в воздухе. Вместо защиты Ева рванулась вперёд, падая и перекатываясь на колено. Поток магии пронёсся у неё над спиной, сорвав с её плеча прядь волос. В зале прошёл лёгкий гул. — Ух ты, — протянула Аурелия, — а я уже представила, как ты падаешь, как хрустальный сервиз с верхней полки. — Разочарую. Я скорее как антикварный табурет — может, и трещу, но не развалюсь, — с шутливым надрывом отозвалась Ева, вставая. Они оба уже дышали чаще. Взмахи становились резче, заклинания — громче. — Петрификус Тоталус! Аурелия успела выстроить щит, но он дрогнул, и ей пришлось сделать шаг назад. Она мотнула головой, стряхивая прилипшие ко лбу пряди, и бросила: — Ступефай! — Протего! Вспышка. Удар. Сноп искр. Волна энергии пронеслась над дуэлянтами, рассыпаясь в воздухе, как жаркие капли от наковальни. Они снова двинулись друг на друга — как в танце, где каждый шаг может стать последним. — Устала? — с лёгкой насмешкой спросила Ева, выждав момент. — Я? Нет, просто даю тебе шанс показаться эффектной, — прохрипела Аурелия, смахивая пот со лба и всё же отступая на полшага. — Щедро. Но бесполезно. — Эй, это обидно даже для дуэли! Ева ухмыльнулась и, не давая времени на очередную реплику, взмахнула палочкой: — Импедимента! Сгусток энергии поймал Аурелию, замедлив её движения как будто её ноги вдруг оказались в вязком сиропе. Девушка застонала, закатив глаза: — Всё, сейчас упаду красиво. Или некрасиво. — Давай помогу. Ступефай! Луч заклинания, тонкий, точно направленный, ударил в грудь. Аурелия едва дёрнулась и замерла — распрямившаяся фигура застыла, как заколдованная статуя. Её палочка выпала из руки с глухим стуком. Зал на мгновение притих. Затем кто-то ахнул, кто-то прошептал восхищённое: «Ничего себе». Профессор Вилкост шагнула вперёд, коротко, почти небрежно, взмахнула палочкой. Обездвиживающее заклинание рассыпалось, словно треснувший лёд. Аурелия не успела среагировать: тело резко утратило опору, и она рухнула на колени, едва успев выставить руки. Вилкост сдержанно кивнула, но с заметной ноткой одобрения. — Хорошо, дамы. Эта дуэль была захватывающей, и обе стороны продемонстрировали отличные навыки. Ева, ты одержала победу. Аурелия, как всегда, хороший бой. Ева, стараясь не радоваться слишком явно, протянула руку подруге, помогая ей встать. — Помочь? — чуть склонив голову, спросила она. Аурелия взглянула на неё с уважением и кивнула. — Только если не собираешься снова швырять в меня заклинания, — буркнула она, но взялась за руку. Ева с лёгкостью помогла ей подняться. — Ты тоже хороша. Я серьёзно. Дралась неведущей рукой, — хмыкнула Ева. Аурелия удивлённо посмотрела на неё. — Подожди… — она прищурилась. — Ты это заметила? Они уже сошли с подиума, и Ева только пожала плечами: — Я заметила, как ты поменяла руку, вот и решила уравнять шансы. Аурелия фыркнула, без обиды, скорее с признанием. — Меня переучивали, — сказала она просто. — Писать, есть, всё — правой. Но с палочкой мне всегда удобнее левой. Привычка тела, а не головы. — И ты решила не предупреждать? — Ева приподняла бровь. — А где тогда азарт? — усмехнулась Аурелия. — К тому же ты всё равно это заметила. — Значит, я всё сделала правильно, — пробормотала Ева. — Я дралась правой. — Ты использовала не ведущую руку?! — голос Аурелии прозвучал громче, чем она рассчитывала. Несколько студентов обернулись. — Ну… да?.. — Ева поёжилась и быстро оглянулась. — Это казалось логичным в тот момент, хорошо? Аурелия рассмеялась, покачала головой и обняла её за плечи: — Ева, ты невозможна. Прекрасно невозможна. Пошли, табурет хрустящий. Ева тоже рассмеялась. Да, всё вышло странно. Но это был хороший бой. И её подруга снова улыбалась — значит, всё правильно. Следующая пара была объявлена, но Ева, облокотившись спиной о стену, наблюдала за происходящим с ленивой отстранённостью. Она отмечала неточные выпады, слишком предсказуемые заклинания, медленные реакции. Всё казалось однообразным, выхолощенным. У Ациля с Львом в подвале бывало жарче и опаснее. Она закуталась в своё молчание, ощущая, как тело постепенно остывает после недавнего поединка. Накинула пиджак на плечи и больше смотрела не на дуэлянтов, а сквозь них. Когда Эйвери, с кривой усмешкой, сбил с ног пуффендуйца, не протянул даже руки, лишь отшатнулся с гримасой отвращения, а потом без слов направился к Риддлу, Ева приподняла бровь, но не прокомментировала. Она слишком хорошо знала, какие настроения витали среди сторонников Тома — в их мире уважение к противнику было слабостью. Она уже собиралась вновь утонуть в мыслях, когда почувствовала перемену в зале. Взгляды, десятки, обратились к ней. Её имя прозвучало вторично. Мгновение и холод ударил в живот. Рядом Аурелия замерла, будто Еву только что приговорили. Глаза подруги были полны тревоги. Ева обернулась к подиуму и всё поняла. Том Риддл стоял там, как воплощённый приговор. Ровно, спокойно, будто всё вокруг не имело значения. Палач. Его взгляд пересёк зал и остановился на ней — холодный, бесстрастный, лишённый даже тени удовольствия. Никакой игры, никакой ухмылки, только оценивающее равнодушие хищника. Она оттолкнулась от стены. Прошла мимо учеников, ощущая на себе взгляды. Кто-то сочувствовал, кто-то откровенно ждал крови. Её крови. Ну да, конечно, они ждали зрелища, хлеба и кровавых развлечений. Эти улыбки отправляли ее на убой, как агнца в пасть волка. Она сбросила пиджак, и тот мягко упал к ногам, как ненужный балласт. Взгляд скользнул по Тому. Он всё так же стоял в мантии — будто не считал её достойной даже подготовиться. Хорошо. Пусть. Он пожалеет. — Поприветствуйте друг друга, — раздался голос Вилкост, гулкий, как в пустом зале. Они шагнули навстречу. Ева остановилась на расстоянии вытянутой руки. В этот момент воздух между ними сгустился. Том смотрел на неё, с расчётливым интересом, без эмоций, как смотрел бы на насекомое под лупой. Они синхронно подняли палочки. Легкое касание магии — и тут же шаг назад, в исходные позиции. Том не встал в стойку. Он просто стоял: без напряжения, без подготовки. Будто дуэль ещё не началась. Или будто уже закончилась, и не в её пользу. Ева развернулась полубоком, пальцы на рукояти палочки сжались крепче. — Начали, — объявила профессор Вилкост. В тот же миг воздух вспыхнул. Том атаковал мгновенно — не колеблясь, без предупреждения. Его палочка вспорола пространство, и первое заклятие взвыло, будто стрела. Ева выдернула защиту на автомате: щит поглотил вспышку, но удар всё равно отозвался в запястье болью. Она метнула ответный импульс, но Том, не уклоняясь, развернулся так, что проклятие едва чиркнуло воздух рядом с его плечом. Он не дал ей времени подумать. Следом ещё одно заклинание. И ещё. Поток шёл без передышки, как удары кнута. Его движения были опасно спокойными, размеренными, как у охотника, уставшего играть с добычей, но не утратившего вкуса. Ева отступила вбок, ловко избежав замедляющего заклятия, и в ответ рванула Флиппендусом. Том, с насмешливо прищуренным взглядом, парировал его одним движением и тут же ударил в противоход. Барьер треснул в её руках, будто тонкий лед под каблуками. Он шёл вперёд, как по сценарию, плавно, точно, и каждый жест палочкой напоминал команду. Его заклинания не были просто заклинаниями, они были инструментами давления. Тонкими, болезненными. — Ступефай, — произнёс он почти лениво. Луч рванулся прямо в неё. Ева откатилась вбок, палочка выскользнула из пальцев на секунду, и всё её тело напряглось, чтобы удержать равновесие. Она уже задыхалась: не от страха, от усталости. Том не уставал. Он не дышал тяжело. Он не моргал. Лишь двигался вперёд, как тень, вытягивающаяся при заходе солнца. Ева рванулась в ответ, соединив Флиппендус с Редукто. Том успел блокировать, но всё же отшатнулся. Его мантия взметнулась, спутала движения. Ева заметила это. — Акцио, — выкрикнула она, и ткань рванулась, сковывая его руку. Том сдёрнул мантию с яростью и бросил в сторону. Его лицо стало каменным, взгляд режущим, как ледяной нож. — Ошибка, — произнёс он низко и чётко, поднимая палочку. Теперь он встал в стойку. Всерьёз. Новая волна атак захлестнула Еву, и ей пришлось отступить, пряча лицо за щитом. Он бил точно, выверенно, уже без театра, без игры. Лишь расчёт. Лишь сила. Она парировала, отвечала, но с каждым ударом теряла контроль, дыхание сбивалось, руки горели. — Бомбарда, — произнёс он хищно, как приговор. Один угол подиума взорвался, дерево с треском пошло щепками. Осколки царапнули ей щёку, и она, шатаясь, опустилась на колено. — Ты с ума сошёл?! Убить меня вздумал?! — её голос стал резким, полным гнева. — К твоему сведению — я не промахнулся, — отозвался он, подходя ближе. — Если бы хотел тебя убить, тебя бы уже не было. Он ухмыльнулся, и ухмылка была жестокой. Она вскочила. Глаза её горели. — Диффиндо! — выкрикнула она, разрывая воздух заклятием. Луч ринулся к нему, острый, как лезвие. Том отступил, но дыхание сбилось. Ева заметила. — Осторожнее, Гофман, — бросил он. — Лестрейндж расстроится, если на тебе останется что-то непоправимое. Она сузила глаза. Не ответила. Не считала нужным. Жалкая провокация. Том скривился — явно ожидал ответа на свой укол. Он снова поднял палочку, уже без слов. Заклинание сорвалось с неё, как удар кнута. Она парировала. Ответила. Снова и снова. Руки и пальцы ныли от напряжения, а каждый новый удар забирал частицу сил, словно от неё требовали невозможного. И вдруг невидимая хватка сомкнулась у неё на щиколотке. Мир пошатнулся, ноги предательски подкосились, баланс исчез. Она едва успела среагировать, но тут же почувствовала ещё один удар — и всё вокруг словно обожгло, каждая клетка взывала к отдыху. Она полетела. Удар — и всё обожгло. Доски подиума ударили в спину, воздух выбило из лёгких. Голова гудела. В глазах плыло. Где-то рядом закричали. Сквозь белый шум она услышала голос Линоса, или ей показалось, откуда-то издалека, как из-под воды. — О Зевс. Ева увидела, как профессор Вилкост спешит к ней. В ушах звенело, перед глазами плясали бледные круги. Она машинально коснулась щеки — пальцы мгновенно стали липкими от крови. Резкий запах железа. Кровь стекала по подбородку, капала на ворот рубашки, оставляя алые пятна на белом. Где-то впереди раздался шорох одежды, шаги. Профессор Вилкост? Нет, она с другой стороны. Кто-то, кто был ближе. Она подняла глаза. Том. Он стоял у самого края дуэльного подиума на её стороне, неподвижный, как статуя, и смотрел на неё сверху вниз. Его лицо казалось вырезанным из мрамора: ни одного лишнего движения, лишь внимательный взгляд, в котором вспыхнуло нечто похожее на… тревогу? Глупости. Риддл не тревожится. Он пытает людей. А точнее её. И кровь на её лице была его заслугой. Но в следующую секунду он уже был рядом. Опустился перед ней на корточки, быстро, почти хищно. Когда она вновь потянулась к лицу, он без слов перехватил её запястье и резко оттолкнул ладонь вниз. — Не трогай, — холодно бросил он. Тон безапелляционный. Она не спорила. Шепоты вокруг были глухими, будто их разделяло стекло. Только магия внутри головы пульсировала ясно и пронзительно, шевелилась, как змея, разрывая болью висок. — Что, уродство необратимо? — хрипло выдохнула она, сглатывая кровь. — Или есть шанс, что меня кто-то ещё полюбит? Том не ответил. Только сжал челюсти, и под кожей на скулах выступили острые линии. Глаза чёрные, как ночь, полыхнули гневом. Только Ева помнила, что глаза у него синие. — О Пресвятая Геката! — голос профессора Вилкост разрезал напряжение, как нож. Она почти бежала к ним. — Я отвернулась всего на мгновение! Что произошло?! Рядом завозился кто-то ещё. Аурелия. Её Лицо побелело, руки дрожат, она прижала ладонь к губам. Ева попыталась встать. Сдвинула руку Тома, но он не ушёл, просто поднялся вместе с ней и тут же удержал за плечо, когда её чуть повело. — Я требую объяснений! Сейчас же! — Вилкост металась глазами между учениками. Том по-прежнему стоял чуть позади Евы. Когда заговорил, голос его звучал спокойно, но внутри этого спокойствия таилась угроза. — Профессор, похоже, в нашу дуэль вмешались, — сказал Том таким холодным тоном, что Ева удивилась, как его слова не превратились в ледяные осколки. — Кто вмешался? Каким образом? — продолжала настаивать Вилкост, её голос стал почти угрожающим. — Если кто-нибудь не объяснит мне немедленно, отстранение всех вас от занятий на полгода покажется вам настоящим курортом. — Я видела, как Бэрк схватила Еву за ногу, — выпалила одна из пуффендуек, трепеща от страха. Ева сочувственно взглянула на неё; теперь-то ей точно не дадут покоя. — Это правда? — строго спросила Вилкост, её глаза метались в поисках Эвелин среди толпы. — Я тоже видел это, — подтвердил один из гриффиндорцев, добавляя веса обвинению. Ева закатила глаза, чувствуя, как её голова начинает кружиться. Она мысленно задавалась вопросом, что она сделала этой Бэрк, что та решила так с ней поступить. — Господи, Риддл… скажи уже, что у меня с лицом, — прошипела она сквозь зубы. — Или я задушу тебя. Медленно. Эмоционально. Она снова попыталась прикоснуться к своей щеке. Том крепко схватил её руку, не позволяя ей двигаться. Он наклонился к ней, голос прозвучал едва слышно: — Я бы хотел посмотреть, как ты это сделаешь, — ответил он ей на ухо, удерживая её с завидным спокойствием. Он стоял так близко, что её плечо ощущало жар его тела, хотя прикосновение было крепким и сдержанным. Том не позволял ей коснуться раны — не из сочувствия, из контроля. Как будто её кровь была его делом. Его собственностью. — Отведите Еву в больничное крыло, срочно! — приказала Вилкост. Ева с трудом изогнула уголок губ на уцелевшей стороне лица в ответ на приказ. Ева еле заметно кивнула. Она бы согласилась даже на вынос её тела из кабинета на носилках, лишь бы узнать, что с её лицом. Боль в скуле пульсировала, но не напоминала перелом — скорее, глубокий разрез. Или ожог. Магическая травма? Пока Том вёл её прочь от подиума, не отпуская плеча, Ева услышала, как профессор ЗОТИ остановила Аурелию и велела остаться — вероятно, для разъяснений. Холод вползал под ногти, тонко, почти любовно, вытягивая тепло из пальцев. Ступни не ощущали пола. Воздух в коридоре казался колючим, и каждый шаг отзывался болью в голове. Том шёл рядом уверенно, бесшумно. Не произнёс ни слова, но присутствие его ощущалось остро, как лезвие у горла: ты — под защитой. Или под прицелом. Наедине с Риддлом. Самое опасное место в мире. — Всё-таки стала Медузой, — пробормотала Ева, едва слышно, прикрывая глаза. За веками и пыльными легендами пряталась правда, которая почему-то казалась ближе, чем стены Хогвартса. Ученики, встречающиеся им по пути, замедляли шаги, пятясь к стенам. Будто один взгляд Евы и впрямь мог обратить их в камень. — Что ты там бормочешь, Гофман? — Риддл не сбавил шага, взгляд его не отрывался от неё — изучающий, тяжёлый. — Говорю, что однажды Посейдон возжелал Медузу, — медленно произнесла она, не скрывая своего презрения к его непониманию. — Он заманил её в храм Афины и надругался над ней прямо на алтаре. Когда Афина узнала об этом, она превратила Медузу в чудовище, которое превращало людей в камень одним взглядом. Это произошло потому, что её сердце превратилось в камень от пережитого ужаса. Он фыркнул коротко, отрывисто. — Хватит думать абстрактно. В реальности есть те, кто и без мифов способен превратить тебя в камень. Одним взглядом. — Конечно, — прошептала она, с иронией. — Такие, как ты. Ева снова прикрыла глаза. Это был предсмертный бред, раз они с Томом продолжали грызться. И всё же, это было рекордное количество слов, обменянных между ними за месяц. Риддл молчал. Но именно в молчании его жесты стали резче. Он обернулся, резко остановился, развернул её спиной к стене. Тени легли на его черты, и свет из окна выхватил в его лице что-то почти неживое. — Ты истекаешь кровью, — бросил он. — Замолчи. — Ну так используй уже это чёртово заклинание, — прошипела она, стиснув зубы, когда боль снова пронзила щеку. Он вытащил палочку, коротко взмахнул ею. — Эпискеи. Светлое, мягкое сияние осело на коже. Боль отступила, словно испугалась. Ева ощутила, как кровь останавливается, пульсация стихает. Но Риддл даже не вздрогнул, не посмотрел на неё с облегчением. Он наблюдал за результатом, как за реакцией ингредиента в зелье. — Чертовы мужчины, — выдохнула Ева, чувствуя, как он берёт её под руку, перекидывая её ладонь себе на плечо. — Что ты всё время бормочешь? — раздражённо бросил он, не оборачиваясь. — Предсмертная исповедь? — Нет, я не католик, — хмыкнула Ева, ощущая странное чувство куража. — Хотя можем поиграть в считалочку. Гордыня, злость, зависть, похоть, жадность — пять из семи смертных грехов. Рекорды не регистрируешь? Католимпийские игры случаются? — Я тоже не католик, — холодно ответил Том, его взгляд на мгновение задержался на её лице. — Скажи, ты всегда была такой язвительной, или это последствия травмы? — Прошу прощения, просто вся моя рубашка в крови, — ухмыльнулась Ева, разглядывая лицо своего сопровождающего. — Кажется, кто-то ударился мизинчиком. На лице Тома появилась легкая усмешка. Эта аристократка продолжала извергать острые замечания, несмотря на явный дискомфорт, который это ей приносило. Его поражала её невероятная потребность скрываться за шутками, словно это единственное средство защититься от настоящей боли. — Ты прячешься за остроумием и интеллектом, — заметил он, пристально глядя ей в глаза. — Ты прячешься за масками и шутками, а на самом деле тебе больно и страшно. — Ты психоаналитик или убийца? — хмыкнула она. — Это несовместимо? Они поднимались по лестнице. Её шаги сбивались, но Том ловко подстраивался, удерживая равновесие за двоих. Ева, сбитая с толку собственным облегчением от его прикосновений, всё ещё пыталась сохранять тон. — И правда, довольно глупо, — кивнула Ева, устраиваясь удобнее на нем. — Нужно было расплакаться на твоём плече. — Шутки помогают тебе не принимать мир всерьёз, — продолжил он, поддерживая её, пока они поднимались по ступеням. — Если ты начнёшь воспринимать что-то всерьёз, то привяжешься. Поэтому ты иронизируешь и смеёшься. А если ты привяжешься… — …всё пойдёт не так, и мне будет больно, — Ева едва улыбнулась, завершая мысль волшебника. — Я не крутая, я ранимая. Он кивнул. Молча. И этого кивка хватило, чтобы она замолчала только на секунду. — А сам-то? Прячешься за своими масками. Холодный, отстраненный, а на деле? Со мной ты не такой, как с остальными. Словно мое существо тебе поперек горла. Тоже не крутой, а ранимый? Том внимательно изучал её лицо. Левая сторона была почти полностью заляпана кровью, а её серые глаза казались необычайно бледными на этом фоне, пугающе пронизывающими, почти прозрачными. Смотрящими в душу. Как будто его собственный анализ обернулся против него самого. — Я тебя почти не знаю, — проговорил он, прищурившись. В защиту ему хотелось уколоть ее как можно больнее. — Но если всё, что я вижу — правда… ты намного несчастнее, чем стараешься казаться. Ева закатила глаза. Этот анализ её личности начал выводить её из себя. И с чего он решил разоткровенничаться именно сейчас? — Прекрати анализировать меня, как проклятый манускрипт, — пробормотала она. — Я тебя тоже почти не знаю, Риддл, но если то, что открывается мне — правда, то я в ужасе от тебя. По спине мурашки бегут, и я хочу верить, что ты лучше, чем показываешь. И не потому, что силён. А потому что пуст. Потому что тебе… всё равно. Он не ответил. До больничного крыла оставалось всего несколько пролетов, но пальцы его рук, всё ещё крепко обнимавшие её, стали осторожнее — словно сам не понимал, почему не бросил её на пол уже в первом коридоре. Ева резко вырвалась из тишины: — Чёрт, да что с вами, мужчинами не так? — голос дерзкий, но в нём сквозила усталость. — Все проблемы женщин — от вас! Вот, возьми Медузу. Её вина — быть красивой. Афина наказала только её. А что она могла сделать Посейдону? Том молча продолжал путь, не обращая внимания на рассуждения Евы. Если Эвелин действительно была виновна, то Ева оказалась в таком состоянии именно из-за него. Хоть Том изначально и хотел насладиться её страданиями, в его душе сейчас не было места злорадству. Ему почему-то хотелось открутить Эвелин пальцы. Когда они добрались до больничного крыла, их встретила испуганная медсестра. В ужасе она ахнула и быстро усадила Еву на койку. После этого она протянула ученице флакон с обезболивающим. Как только зелье коснулось её губ, оно стало стекать по подбородку, приносив лёгкое облегчение и частичное помутнение сознания. — Щека порвана? — Ева с усилием села, устремив на Тома взгляд, полный раздражения и вызова. Он внимательно наблюдал, не подавая виду. Его голос был резок, холоден, без тени жалости: — Можно сказать и так. Ева повернулась к медсестре и, не сдерживая резкости, выкрикнула: — Дайте зеркало! Медсестра вздрогнула, быстро взмахнула палочкой и зеркало вспыхнуло в руке Евы. Холодный блеск отражения только подчёркивал глубину раны. — Видимо, когда меня выбило из равновесия, в лицо прилетело твоё заклинание, — произнесла она, глаза безжалостно сканируя рваную кожу. — А потом я уже головой ударилась, спасибо, гравитации. Том и медсестра молчали, ожидая вспышки, истерики, но вместо неё получили холодный, научный анализ. Ева словно исследовала чужую рану, а не мучилась от боли. — Палочка, — бросила она на Тома, не отрываясь от отражения. Он молча вынул её из кармана и протянул, не скрывая лёгкой насмешки. Ева вновь взглянула в зеркало. Шрам выглядел как расколотая молния. — Шрам останется, — выдохнула она, стиснув зубы. — Чёрт. — Врач всё исправит, — тихо произнесла медсестра. — Я знаю, что делаю, — резко сказала Ева, — чем дольше я жду, тем больше будет шрам. Магическая травма. Это не вам потом с этим лицом ходить, так что лучше помолчите. Она закрыла глаза, вспоминая, как делала это с другими людьми. Хотя за ней тогда следил дедушка, а сейчас другого выбора не было. Произнеся заклинание, она направила его на свою щеку, аккуратно зашивая рану, соединяя кожу. Ева внимательно следила за процессом через зеркало, наблюдая, как магия восстанавливает ткани. Через несколько минут рана была зашита, но красный след всё ещё оставался на её лице. В зеркале она также заметила свою рубашку, которая с левой стороны была вся залита кровью. Проведя языком по внутренней стороне щеки, она почувствовала тупую боль, но шов выглядел ровным и аккуратным. Голова продолжала гудеть. Ева внимательно рассмотрела себя в зеркале. На левой щеке её красовался рваный узор, от уголка губ к скуле, расходящийся в нескольких местах. Он напоминал молнию. Маскирующие чары скрыть его смогут, но возможно, ей повезет, и она сможет полностью вылечить его. Время покажет. Отложив зеркало, Ева устало прикрыла глаза и приложила руки к лицу. Только теперь, позволив себе расслабиться, она почувствовала, как слабость и головная боль накатывают на неё с новой силой. Последняя концентрация была потрачена на то, чтобы добраться до больничного крыла и зашить рану. Откинувшись на подушки, она отключилась, оставляя Тома и медсестру смотреть на неё со странным выражением.