Мальчик - летний ветер

      В сентябре ночи в Сеуле становятся холоднее. Днём на солнце всё ещё довольно жарко, но стоит только вязкому покрову сумерек накрыть город, на улице становится ощутимо прохладнее. Дурацкая клетчатая рубашка уже не греет, Хёнджин поднимает воротник и раскатывает подобранные до локтя рукава. Застёгивает пуговицы под самое горло. Тёмные очки водружаются едва ли не на макушку, а глаза постепенно привыкают к серееющему небу.       Кажется, ночью будет дождь.       Хван подпирает лопатками стеклянную дверь, сидя на табуретке возле ландри-коин в ожидании, пока огромная машина достирает его джинсы. Сегодняшней ночью Феликс возвращается в город. Сегодняшней ночью Хёнджину позарез нужно выглядеть идеально.       Купленная на днях чёрная рубашка, до скрипа продольных швов приталенная, висит в шкафу, дожидается своего часа. Хван же перестирывает по второму кругу свои единственные приличные джинсы. Узкие настолько, что его задница в них похожа на греховные мысли деревенской монашки из Штата Алабама.       Он — мистер гранж, король сэкондов и раритетных барахолок, хоть убейте, но не может встретить Ли в привычных мартинсах и заношенной до дыр косухе. Он обязан произвести впечатление.       Хёнджин к этой встрече больше года шёл. Они оба шли, каждый в своём темпе…

***

      Ли Феликс — самый красивый парень в колледже. По скромному мнению Хван Хёнджина и всего женского состава учащихся… и не только учащихся… и не только женского…       Улыбка у Ли ярче полуденного июльского солнца. Он пахнет как свежая зелень сеульских парков в самом разгаре сезона дождей. Его кожа — мягкость материнской ладони, приглаживающей непослушные чернявые вихры, и кипяток обжигающего ветра саванны.       Феликс весь есть тепло. На его лице мелкой песчаной пылью рассыпаны солнечные поцелуи. В жёлтом мареве закатных лучей, когда сам воздух пропитан какой-то медово-карамельной негой, Ли особенно хорош. Невероятен. С этими ямочками на щёчках и искрящимися весельем глазами, чёрными, как бездонная пучина космоса, как бархатная ночь перед самым рассветом.       Им хочется наслаждаться, как прохладным фруктовым вином на веранде, прячась от летней жары. Его хочется любить, необъятно, что те космические глубины карих глаз.       Ну, в общем-то, если отбросить всю эту лирическую муть, то Хёнджину пизда, как вы поняли.       Насколько ж нужно быть отбитым идиотом, чтобы запасть на своего соседа по общажной комнате? Так вот, видимо, настолько Хван и был невменяем, когда впервые увидел эти глаза-звёзды, и земля ушла из-под его ног, посылая последние сигналы в неисправный рупор зависшему за пределами стратосферы Хёнджину.       Феликс Ли, будущий юрист в отутюженной рубашечке, аккуратно заправленной в брюки с диоровским ремнём, цена которого превышает все шмотки на третьей и четвёртой полках их общего шкафа, идеальный по всем показателям. Ли появился на пороге их комнаты на второй день после того, как Хёнджин, первокурсник-стипендиат, своё барахло на тех самых полочках разложил.       В тот день Хван лениво потягивался на кровати, ожидая общего собрания потока, до которого ещё жить и жить — то есть буквально одни выходные остались. Когда в дверь для галочки постучали и тут же по-хозяйски распахнули, Хёнджин подобрался весь, подскочил и тут же опешил.       В дверном проёме застыл мальчишка с румяными щеками — попробуй добеги до третьего с чемоданами, не запыхавшись, — и горящими глазами. С вышибающей дух лучезарной улыбкой и растрепавшимися рваными прядями серебристо-белых волос, что липли к вискам и самыми кончиками щекотали покрытую испариной кожу.       Хван тогда хапанул ртом холодный кондиционерный воздух, закашлялся да так и застыл с протянутой для приветствия раскрытой ладонью, не в силах даже собственного имени изо рта выдавить. А Ли заулыбался, слишком дружелюбно и радостно, и принялся жать руку — крепко и как-то откровенно обжигающе. Или Хёнджину всё это лишь придумалось.       Феликс — заправленные в брюки рубашки от Шанель, исписанные ровным почерком конспекты по основам права, очки в золотистой оправе на вздёрнутом кончике носа и высший балл по мировой истории. Таким его знали однокурсники и преподаватели.       Хван Хёнджин родился под счастливой звездой, не иначе — он знал совершенно другого парня.       Ли — ободранные от падений со скейта локти, растянутые худаки на угловатых плечах, яблочный сидр в стеклянных бутылках и сорванный до хрипоты голос после ночи в караоке.       Вместе им было весело. Вместе они могли гулять до утра по улочкам Сеула, петь песни в опустевшем парке — Хёнджин непременно бренчал на своей старой гитаре, а Ли голосил что есть мочи. Вместе было хорошо до того, что Хвану становилось нестерпимо плохо.       Плохо от того, как сильно зудели губы желанием прикоснуться, попробовать на вкус. Плохо от того, что пальцы, соскальзывая с гитарного грифа, так и норовили опуститься на чужую, прижатую плотно-плотно, коленку. Плохо от того, что дружбой этой он дорожил больше, чем призрачной попыткой поиграть в любовь.       У Хёнджина таких друзей не было. У Хёнджина вообще никаких друзей не было. Все они остались в родном городе, тогда как сам Хван рванул в столицу за лучшей жизнью. В общем, рисковать не хотелось.       Получить по ебалу хотелось ещё меньше. Потому что Феликс хоть и тоненький весь, будто хрустальный фужер, рука у него тяжёлая. А проверять лицом насколько традиционна ориентация лучшего друга Хёнджину было не в дугу. Ему ещё этим ебалом на зачёте по мировой экономике торговать. Потому что Хван хоть и умный, но с международными финансовыми кризисами на уважительное «Вы».       У него кризис совсем другого характера. Он, этот кризис, уверенно упирался в ширинку джинсов каждый раз, стоило Ли вернуться из общего душа в одном полотенце. Или опрометчиво наклониться за чистой футболкой к нижнему ящику: после его приезда полочками пришлось махнуться ввиду разницы в росте — Хёнджину достались верхние.       Первый год учёбы прошёл незаметно. За разделом территории, неторопливым сближением и долгими разговорами до рассвета о том, что нравится, что ценно, о мечтах. На второй стало совсем тошно от этой запредельной близости и при том разделяющей их пропасти размером и глубиной с Марианскую впадину.       На летние каникулы Феликс обыкновенно уезжал к родственникам в Австралию. Хёнджин — подрабатывал официантом в кафе неподалёку от общаги. Эти полтора месяца казались Хвану бесконечными, потому забивал он их как мог: пахал с утра до позднего вечера, тренировался на стадионе, пока мышцы не начинали гореть огнём, а по ночам пил его любимый сидр и писал музыку.       В одну июльскую ночь, когда по откосу неистово хлестали крупные капли дождя, Хёнджин написал слова. Глупые, но искренние настолько, что от собственного голоса, записанного на диктофон мобильника, холодило за пазухой. Хван не выдержал и уже на рассвете скинул запись в единственный чат в избранном. Две галки «Прочитано» появились до того, как большой палец Хёнджина успел жмакнуть «Удалить».       Ну пиздец! Ну, приплыли, получается…       Хван отложил гитару — благо, все соседи по общаге разъехались и своей игрой и завыванием он никому не мешал — и накрыл голову подушкой. Он бы и заорал с безнадёги, но побоялся всё же привлечь к себе лишнее внимание коменданта.       Через две с половиной минуты — именно столько длилась его первая полноценная песня — телефон завибрировал. А на экране показалась фотокарточка с улыбающейся физиономией.       Ли не ссыкло и абсолютно точно не глупый. Потому он только прошептал в трубку своим глубоким голосом Я тоже по тебе соскучился, Джинни, вернусь — поговорим и отключился. А следом прислал селфи и кучу сердечек. И ещё поцелуйчик в догонку.       Окончания каникул Хёнджин ждал больше, чем своего дня рождения, нового года и второго пришествия. Коротал ночи за долгими переписками с всё ещё вроде как другом, перестал глушить сидр и тренировался вдвое усерднее. Чтобы при встрече сгрести в охапку и нести на руках если не от самого аэропорта, то как минимум по всем ступенькам от входа до третьего этажа.

***

      — Твои учебники. Взял у ваших ребят для тебя.       Указывает Хван на стопку книг, лежащую на столе, справа от входной двери. И это первые членораздельные пара предложений, сказанных им с того момента, как белобрысая макушка Феликса появилась из ворот эррайвл-зоны аэропорта.       — Спасибо.       Ли кивает, наблюдая, как Хёнджин ставит его чемодан у шкафа и аккуратно присаживается, будто провинившийся первоклашка, на свою кровать. В комнате повисает молчание и давит бетонной плитой на плечи.       Кажется, что эту неловкость, заполнившую собой всё пространство, можно даже потрогать, ощутить липким налётом на кончиках пальцев. Фел выуживает какие-то вещи из шкафа и будто оправдываясь бубнит неразборчивое:       — Мне это… я пойду помоюсь после перелёта. Устал.       В кои-то веки Феликс возвращается из душа уже одетый. И Хвану любопытно, с каких пор его сосед стал стесняться сверкать своей бледной задницей, натягивая плавки?       Хёнджин всё так же сидит на кровати, подобрав ноги по-турецки, насрав и на узкие джинсы и на новизну рубашки. Он что-то увлечённо тычет в телефоне — делает вид, — когда рядом по покрывалу ударяется корпус гитары, а Ли устраивается на полу напротив и глядит на него своими неестественными глазами-блюдцами.       — Спой.       Не просит — практически приказывает. Хван вопросительно вскидывает брови, но рука уже сама на автомате тянется к заботливо выданному музыкальному инструменту. Подрагивает на весу, но по итогу всё же вцепляется в гриф.       — Я твою песню прослушал двести тысяч раз. Но запись не то. Хочу видеть твоё лицо, когда ты поёшь.       Хёнджин заботливо сжимает гитару, подбирает аккорды. Длинные пальцы замирают над струнами, а горло схватывает спазмом необъяснимо, когда Ли совсем тихонько шепчет:       — Джинни, она ведь о нас, да?       Ответа ожидаемо не следует, вместо него по комнате разливается тихая музыка. Голос Хвана дрожит, сдавая его с потрохами. Слова режут глотку, срываются с обветренных губ, напрашиваются выйти слезами из уголков раскосых карих глаз. Высокие ноты не даются, на средних едва ли не шепчет. Поёт чуть дыша, тихо настолько, что Феликс рефлекторно придвигается ближе, вслушивается.       Хёнджин раз через раз глядит исподлобья: бросает косые взгляды и тут же отводит глаза в сторону. Две с половиной минуты кажутся вечностью, под его рубахой — той самой, излишне приталенной — градины пота стекают по напряжённой спине.       Густой мазут напротив затягивает — глаза у Феликса блестят бензиновыми разводами на асфальте после дождя. Кажется, он даже не моргает, будто боится пропустить взмах хвановых ресниц, неловкое подрагивание пальцев или то, как шустро язык проходится по нижней губе после каждого куплета.       Последний припев Хван вытягивает через силу, до побелевших костяшек — левая неистово сжимает гриф — надрывно. И замолкает.       Ли бесшумно поднимается и забирает гитару из оцепеневших пальцев. От горячего прикосновения Хёнджин вздрагивает, словно выходя из транса, щурит глаза, улыбается кротко. И боязливо спрашивает Ну как? Гитара бережно укладывается на соседнюю кровать, а Феликс уже прямо в ухо мурлычет:       — Такой ты балбес, конечно. Но я тебя всё равно люблю, знаешь?       И целует — не глядя мажет губами по шее, так невинно и совсем-совсем скромно. И Хвана по-настоящему разъёбывает. В ушах начинает гулко стучать собственный пульс, когда он чуть склоняет голову, когда тянется вперёд — всего лишь пара сантиметров — и натыкается на чужие губы. Горячие, как закипающая в бойлере вода, и сухие, подобно бескрайним восточным дюнам.       Хёнджин целует страждуще, жадно, жарко. Впивается в податливую мякоть губ, сминает своими, тропическим ураганом врывается в раскрытый рот языком. Лижется, ластится к нему послушной хозяйской псиной и сгребает в объятия до хруста позвонков.       Ему можно — он этого так долго ждал.       И Феликс разрешает. Подставляется под грубые горячие ласки. Позволяет длинным пальцам проскользнуть под футболку, огладить неумело бока, словно пересчитывая рёбра. Сам ближе льнёт и бессвязно шепчет глупые нежности между голодными до его тепла поцелуями.       Ему это всё будто бы в новинку — и поцелуи эти, и тяжёлое сопение у левого уха, — но ощущается так идеально и правильно. Словно с самого своего рождения губы Ли были предназначены лишь для того, чтобы становиться неизбежно распухшими, алыми и неприлично влажными от напора его… Его!       — Люблю тебя, Джинни.       Шепчет Феликс хвановой вихрастой макушке, когда тот уже натянул его футболку до самой шеи и выцеловывает небольшие розовые соски. Хёнджин останавливается тут же и вскидывает ошалелый взгляд. В его чёрных глазах плещется ночное небо и яркими огнями фар автострады мигает желание.       — Я тебя больше люблю. Ликс…       Хвана накрывает, уносит волнами отлива в открытый океан. Ему уже не страшно, ему — хорошо.       Новая рубашка протирает своим дорогим материалом пол где-то у изножья кровати. Футболка Феликса примерно там же, или чёрт знает где, главное — не на этой узкой грудине, которую с таким рвением вылизывает Хёнджин. Его пошлое чмоканье сплетается с тихими стонами Ли, топит комнату влажными звуками.       Феликс пахнет летом и любовью. Тёплыми жёлтыми закатами Сеула и яблочными пузырьками из стеклянной бутылки. Хван дышит тяжело, рвано. Стаскивает дурацкие шорты — синтетика звонко скользит по узким бёдрам, а Хёнджин растекается остатками ванильного пломбира, когда ему в лицо упирается давно уже вставший член.       В тесной комнатушке жарко и нечем дышать. Настежь распахнутое окно и лёгкий ночной ветерок не спасают, когда чужие губы плотным кольцом смыкаются вокруг головки. Ли резко вздрагивает, впивается стриженными ногтями в корни волос. Хван заглатывает глубже и сдавленно стонет, посылая по члену вибрацию. Феликс задыхается тихими всхлипами, вскидывает бёдра и замирает.       Хёнджин отстраняется так резко, что Ли успевает лишь кротко ойкнуть, зажав собственный рот ладошкой. Хван прикусывает тонкую кожу на внутренней стороне бедра, поднимается поцелуями по впалому животу и бормочет едва разборчивое Хочу тебя, Ликси. И лишь получив в ответ уверенное, передразнивающее Я тебя больше, переворачивает Феликса на живот и сбрасывает с себя джинсы. Сразу вместе с бельём.       Смазка появляется как-то слишком внезапно из-под чужой подушки — Ли не успевает озвучить насмешливое Готовился? Губы Хёнджина оставляют багряные засосы на бледной заднице. Эти аккуратные круглые половинки так и хочется расцеловать, а лучше вылизать. Но Хван пока ещё не настолько распущен. Он лишь бережно мнёт ладонями и откупоривает небольшой флакончик.       Феликс растягивает гласные в его имени. Хёнджин растягивает Феликса. Большими упирается в кромку мышц, мнёт, массирует аккуратно, плавно погружаясь, и тянет в стороны. Ли под ним скулит течной сукой и гнёт спину дугой. Чертовски красиво. Залипательно настолько, что у Хвана в низу живота всё вибрирует и звенит от возбуждения. Феликс выстанывает Джинни, пожалуйста.       — Пожалуйста что?       Смеётся Хёнджин, добавляя смазки на правую. Указательным и средним толкается на две фаланги. Левой перехватывает собственный член, ведёт от головки по стволу, растирая капли эякулята.       — Детка, ещё одно слово, и я кончу тебе на поясницу.       Ли хнычет, вгрызаясь в угол подушки. Стискивает зубы от этой сладострастной пытки. Он правда старается не шуметь, но эти длинные музыкальные пальцы скользят внутри слишком правильно, слишком идеально.       — Терпи, ты ещё не достаточно готов.       Рычит Хван, а Феликс… ну, он как бы готов едва ли не с самого знакомства. Второй год ждёт, пока Хёнджин наиграется в рыцарство и сменит своё благородство на упругий член в его, феликсовой, заднице.       Поясницу в противовес недавним угрозам покрывают лёгкие, почти воздушные поцелуи. Хёнджин вынимает пальцы — Ли обиженно охает и утыкается носом в хвановскую подушку. Хван утыкается головкой в тугое кольцо мышц. Придерживает за бёдра левой и боязливо толкается.       Картинка перед глазами Хёнджина расплывается, рябит техническими неполадками. От мелкой дрожи Феликса, от его жалостливых стонов Хвана сбоит. Он погружается короткими толчками и каждый раз задерживается на секунду-другую, пока не входит полностью.       От тишины закладывает уши. Ладони Хёнджина успокаивающе гладят выгнутую спину, скользят по бокам, правая проходится по поджатому животу и бережно смыкается у основания члена. Ли шумно втягивает носом воздух и едва уловимо проговаривает. По слогам:       — Джинни, двигайся.       И Хван двигается. Осторожно, будто на пробу делает небольшие толчки, с каждым разом всё глубже. От вмазывающих стонов Феликса ритм его сбивается, движения становятся размашистыми, совершенно неконтролируемыми.       Пальцы левой впиваются в ягодицу, порочат белизну кожи новыми яркими отметинами. Ли под этими прикосновениями плавится, извивается и похабно стонет, пачкая слюной наволочку. Хёнджин вбивается с хлёсткими шлепками, неистово дрочит правой в такт движениям. Сипло хрипит, глушит собственное зарождающееся в груди рычание, грозящее перебудить всю общагу.       Потому что Феликс ведёт навстречу бёдрами, хнычет и крупно дрожит. И кончает обильно в его кулак, пока Хван дышит загнанной на скачках кобылой и делает несколько последних толчков.       В ушах шум прибоя, крики чаек перебивает горячий с придыханием шёпот Люблю Люблю, когда Хёнджина до подкашивающихся, стёртых о покрывало коленей пробирает и накрывает тёплой волной оргазма. Он жадно глотает ртом воздух и валится поверх взмокшей спины, придавливая Ли к матрасу. И устало выдыхает:       — Теперь ты точно мой.       Феликс хихикает глупо, про себя отмечая, что он и без того уже год как считает Хвана своим. Просто кое-кто несмышлёный и намёков не понимает.       — Твой.       Подтверждает он глупому-глупому Джинни. Его любимому Джинни.