Сущие пустяки

— Вот только не надо обвинять меня в том, что я кого-то притащил с собой, — холодно цедит Калининград, размеренно стуча ножом по разделочной доске. — Ты и сам не лучше. — Я тебя не обвиняю, это раз, я не притащил, он сам приехал, это два. Сам же прекрасно знаешь, что у него нет привычки, предупреждать о своих приездах, — в тон ему отзывается Волжский, облокотившись на косяк двери. — Не мог же я выставить за дверь друга, верно? — Ты сейчас сам на свои нападки и ответил. — Нападки? Не было никаких нападок, не придумывай. — Я, значит, по-твоему, мог выставить гостя за дверь, потому что вдруг захотелось уехать в другой город? — лимон под напором лезвия вдруг мнется, разбрызгивая сок по столешнице и попадая на руки. —А где же хваленая немецкая педантичность? — небрежно бросает Гриша: специально повышает голос, чтобы слова точно дошли до слуха адресата где-то в гостиной. — Которая где-то доходит до абсурда, а где-то остается на затворках разума. — Попрекать теперь будешь хваленой немецкой педантичностью? — Твангсте несильно поворачивает голову и, смотря на Волгоград через плечо, язвительно дублирует его же слова. — Прекрати придираться к словам, знаешь же, что я не про тебя, — на мгновение Гриша, кажется, тушуется, поняв, что неосознанно задел не ту тему, однако, постепенно нарастающее раздражение всё равно упрямо рвется наружу. — Такие пустяки, а ты к ним цепляешься. Я имею в виду, что у него всяко есть какое-никакое расписание, которое расписано по минутам. Он же не абы кто и не может просто сорваться и прилететь ни с того ни с сего. — Вот именно, что есть расписание. Поэтому он и выкроил несколько дней, чтобы прилететь, — Вильгельм открывает шкаф и взглядом проходится по рядам посуды, дабы выудить оттуда какое-нибудь небольшое блюдце. — И свободные дни у него появились именно на той неделе, когда мы договорились встретиться. Тебе не кажется это подозрительным? По-моему, он… — Опять начнешь свою истерию? Сколько раз повторять, не для того он приезжает, чтобы нас с тобой рассорить. Да, ему это всё не нравится, но какое ему до этого дело? Да и не говорил я ему, что собираюсь сюда. А вот ты, как я понял, своему гостю о моем приезде рассказал, однако ему это не помешало приехать, — на одном дыхании выдает Калининград, довольно громко захлопывая дверцы, и переходит к следующему ящику. — Или это тоже пустяк? — Не ехидничай. Может, он просто хотел увидеться с тобой? — парирует Волгоград и, оттолкнувшись от косяка, садится на стул: немного разваливается на нем, словно готовый сию секунду вскочить с места. — Я вот, например, уверен, твой гость не горел особым желанием увидеться со мной, — рука опускается на стол: пальцы, едва коснувшись лакированной поверхности, начинают отбивать быструю, нервную дробь. — Может, и не горел, но поехать не отказался. Значит, не настолько ты ему не нравишься, — Калининград небрежно проходится пальцами по стаканам, раздвигая их в стороны, из-за чего они жалобно позвякивают. — Что-то не похоже. Мог бы держать свой язык за зубами, раз приехал, — недовольно фыркает Гриша, чувствуя, как в груди снова начинает клубиться возмущение, стоило только вспомнить недавнюю чужую фразу. — Слушай, золотые ведь слова, — Твангсте вдруг оборачивается, театрально распахнув руки. — Можно же было промолчать. Такая прекрасная идея, которая, почему-то, слишком поздно пришла, — с этим он опять возвращается к своим поискам. — Мало мне было вас двоих, так ещё один подключился. Держали бы язык за зубами все трое, может быть и нормально бы день прошёл. — Он бы нормально прошёл, если бы ты предупредил своего друга о своей поездке. Запланированной, прошу подметить, — Гриша кидает взгляд на дверь: в гостиной, как ни странно, стояла тишина. — Где все блюдца? — тон Твангсте уверенно балансирует между спокойным тоном и намерением гневно рявкнуть, склоняя голос к первому варианту. — Там, куда ты их определил в прошлый раз. Не надо срываться на меня из-за собственных постоянных перестановок, — со рта вырывается клуб воздуха, из-за чего фраза принимает какой-то злобно насмешливый оттенок, которого изначально вообще не должно было быть. — Я не виноват, что у тебя постоянный бардак и постоянно ничего не найти, — следующие дверцы закрывают с ещё большим остервенением, из-за чего хлопок точно услышат соседи. — Не хлопай, мебель здесь не причем, — сухо бросает Волжский, отводя взгляд в сторону. — А ты не тарабань, — напротив, колко отзывается Вильгельм. — Свой дрянной характер ты и сейчас прекрасно демонстрируешь, без этого стука. — Кто бы говорил про дрянной характер, — бурчит Гриша, но отбивать пальцами столешницу перестает. — После тебя вообще неделями всё искать приходится, — немного тише добавляет он, складывая руки на груди. — Потому что всё должно на месте стоять, а не валяться черт знает где, — показательно перекладывая стакан из общества кружек обратно к стаканам, произносит Вильгельм и закрывает ещё одни дверцы: уже не хлопает, но всё равно получается халатно. — Оно и не валяется, просто у некоторых ненормальный бзик на порядок, — нога дергаться перестает, передавая эстафету желвакам, что ходили под кожей. — Ну простите уж, — язвительно выплевывает Твангсте через плечо. — Никак не могу перебороть врожденную хваленную немецкую педантичность. — Начинается, — многострадальчески тянет Гриша, запрокидывая голову, и шумно выдыхает. — Теперь всю жизнь будешь этим пустяком попрекать? — Да, буду. Специально буду попрекать, чтобы в следующий раз думал, что городишь, — сухо цедит он: на мгновение гнев в его голосе словно начинает сходить на нет, однако рукоять ножа, сжатая до побеления костяшек, казалось, вот-вот треснет в его руках. — Простите уж, от природы дрянной характер не поддается исправлению, — колко парирует Волжский и, широко раскинув руки, возвращает левую руку на стол со стуком. — А ты и не пытался его исправить, — чуть тише отзывается он: немного растерянно, видимо, оказался застигнутым врасплох собственными словами, однако, несмотря на это голос остается таким же твердым и уверенным. На мгновение повисает тишина. Жгучая, неприятная — слишком тихая. В которой, кажется, было слышно, как в венах бурлит кровь. — Раз не нравится, не приезжал бы. — Я уже жалею, что наплевал на всё и приехал. Фразы вылетают одновременно. Калининград широко распахивает глаза. Смотрит на доску с помятым лимоном. Невольно смотрит на Волжского. Тот, кажется, тоже не ожидал подобного поворота, но тут же отводит взгляд, снова шумно выдохнув. Твангсте чувствует, как собственный взгляд тяжелеет, темнеет. Он не смеет более задерживать своё внимание на этом человеке. Волгоград мелко дергается, когда со стороны слышатся глухой стук и треск чего-то явно деревянного. С каким-то удовольствием хмыкает и оборачивается — в столешницу гарнитура был воткнут нож. Лезвие немного изогнулось, что было видно и невооруженным взглядом, а деревянная доска и вовсе расщепилась на две части. Шутка ли — кончик ножа, по предварительному осмотру, вошло в столешницу на пол ногтя. Воистину тевтонский воин. — Прекрасно. Пришли к тому, с чего и надо было начинать, — по голосу слышно, что Калининград пытается говорить спокойно, однако получается так себе. — Может и вовсе начинать не стоило, — хмуро хмыкает Гриша, подперев лицо ладонью. Рваный выдох вырывается сам — Твангсте даже осознать этого не успевает. В груди неприятно щемит. — Я тебя услышал. Не переживай, ноги моей здесь больше не будет, — холодно отзывается он и, поднимая руки, словно кому-то сдаваясь, направляется к выходу. Теперь уже Волжский широко распахивает глаза. Поднимает взгляд, ошарашено смотря на приближающегося Вильгельма. Чёрт. Вскакивает со стула, преграждая ему путь. — Опять перевернул всё. Знаешь же, что я не это имел в виду, — Гриша тянет к нему руку, дабы остановить его и оставить здесь, рядом с собой, но его руку вдруг перехватывают, обдавая сталью во взгляде. Волжский знает, что подумал Твангсте после его слов. Твангсте знает, что Волжский говорил не про то, что он подумал. А думал ли Вильгельм? — А мне что-то подсказывает, что именно это ты и имел в виду, — цедит Калининград, сильнее сжимая хватку на чужом запястье. Да, что-то подсказывает. И это что-то явно называется распаленной злобой и частично задетым собственным эго — будь неладен герр Фрейд. Он небрежно отпускает чужую руку и проходит мимо, оставляя Волгоград позади. Быстро, не оглядываясь, проходит по гостиной, что-то бурча себе под нос. Берлин и Астрахань, сидя в дальнем углу дивана, провожают его растерянным взглядом, но ничего не говорят — вполне хватило недавнего разбора полетов. — Прекрасно, пусть так, — Гриша разворачивается на пятке, чтобы лицезреть его спину. — Думай, как хочешь. Услышал он… Может ты и услышал, но только то, что сам хотел услышать. К твоему сведению, надо уметь не только слышать, но и слушать. — Я внимательно тебя слушал, не переживай, — раздается из коридора голос Твангсте. — И услышал только то, что ты сказал, ни больше, ни меньше. Слабо лязгает связка ключей. Хлопает дверь. На полке от хлопка падает книга. Волгоград останавливается посреди гостиной и вслушивается в тишину. Ушёл. Он, выдержав ещё одну паузу, лишь недовольно прыскает. — Тоже мне, — бросает он и, стащив ключи с тумбочки, где стоял телевизор, направляется к выходу. Дверь хлопает во второй раз. На полке вторая книга падает на первую. Берлин и Астрахань переглядываются и тут же отодвигаются друг от друга. На кухне закипает чайник.

***

— И что делать будем? Шпрее откладывает какой-то журнал на колени и медленно оборачивается. Вопросительно изгибает бровь, невпечатленно смотря на собеседника. — Ничего, — пожимает плечами, бросив несколько секунд на разглядывание Рахима, которого он, кстати, первый раз в жизни видит. — Пусть сами разбираются, это их проблемы. — Но эти проблемы из-за нас, — прежняя дурачливость с лица Тарханова испарилась, оставляя место только серьёзности. — И ты это прекрасно знаешь, не отнекивайся. — И не собирался, — Берлин беззвучно цыкает: нет, собирался и собирался очень яростно. — А если уедет без тебя? Не боишься? — хмыкает Рахим, переводя взгляд на часы на стене. — Не уедет, Волжский с его ключами ушёл, — снова пожимает плечами немец и запрокидывает голову на спинку дивана, смотря в потолок. — Ладно, допустим, в этом есть и наша вина, не так много, конечно, но есть. И что ты предлагаешь? Устроить им романтический ужин, а самим куда-то улетучиться, чтобы они спокойно всё обговорили? — со смешком произносит Берхард, прикрывая глаза. Над ухом щелкают пальцами. — Отличная идея, — с улыбкой отзывается Рахим и предвкушающее потирает руки. Берлин поднимает голову и недоуменно смотрит на Астрахань. Во взгляде немца так и читается «я согласен, приступим к делу». Или, возможно, «ты совсем идиот?», но Тарханов этот вариант сразу откидывает.

***

За дверью слышится чей-то громкий разговор. В замке два раза проворачивается ключ. Как только поворачивается ручка, кто-то на кого-то шикает, призывая к тишине. Тишины, конечно, не случается, ибо спор, разразившийся по пути домой, не терпел никаких отлагательств. Зря, что ли, от них люди на улице шарахались. Коридор моментально наполняется тихим, но разгоряченным шёпотом, то и дело перебивающих друг друга Твангсте и Волжского. — Нет, это я первый начал, и это не обсуждается. — Иди к черту, я первый сцепился с Берлином. — Но это я сподвиг его на эту фразу, поэтому… — Я тебя сейчас поцелую. Шепот перебивает чужой тихий вскрик и беспорядочный шорох — Волгоград, решив не тянуть время, быстро перешёл к исполнению своей угрозы, чего Калининград, по всей видимости, не ожидал. — Стой, не здесь же, они могут… Волжский, тормози, грязно играешь. — Они могут покинуть квартиру, я разрешаю. — Да дай хотя бы обувь снять нормально. — Десять секунд тебе, время пошло. — Вот именно, время, спать пора. — Кстати, а почему так тихо? — хмуро тянет Гриша, неохотно отрываясь от изгиба чужой шеи, и настороженно прислушивается. Вильгельм, всё ещё упираясь ладонями в плечи Волжскому, напрягается всем телом. И правда, слишком тихо. Слишком тихо для тех, кто на входе в квартиру, вместо приветствия и знакомства сцепился колкостями. Калининград вдруг ведёт носом и шумно вдыхает. — Мне кажется, или горелым пахнет? — тихо бормочет он, чувствуя, как руки Волжского соскальзывают с его боков, оставляя неприятную пустоту. Они переглядываются. Из гостиной виднелся слабый свет чего-то. Калининград хмурится и осторожными шагами идет вперед первым. Гриша, аккуратно опустив ключи на тумбочку, идёт следом. Но не проходит и метра, как невольно сталкивается со спиной остановившегося Вильгельма. Вопросительно смотрит на него, но, не дождавшись никакой реакции, поднимает взгляд. Бровь ползет вверх, а губы расплываются в едва сдерживаемой усмешке. — Это что? Твангсте вместо ответа лишь пожимает плечами и неспешно проходит вглубь комнаты. Волгоград окидывает комнату взглядом — даже мишуру откуда-то вытащили. Он честно не помнит, где она лежала — убирал её Вильгельм. В марте. Ворча что-то про то, что её скоро по новой вешать надо будет, а у него она до сих пор висит. Немного смачивает пальцы слюной и тушит пламя свечи, что стояла на краю тумбочки. Этим двоим повезло — ещё пару миллиметров, и она бы соскользнула на пол. Кстати, насчет этих двоих. — Судя по всему банкет, — наконец отвечает Твангсте, рассматривая темно-зеленую бутылку. — Красное сухое, — хмыкает он и опускает пустую тару обратно на стол. — И судя по всему удавшийся, — с улыбкой добавляет Гриша, ногой отодвигая бутылку за бутылкой. — «Царская» даже есть, монархисты-забулдыги, — он прыскает со смеха и переводит взгляд на диван. На котором, привалившись друг на друга и пуская друг на друга слюни, спали виновники торжества. Словно не они ещё с утра обоюдно посыпали оппонента язвительными фразочками, стараясь задеть соперника сильнее. Ангелочки прям, если не учитывать то, что чуть не сожгли ему квартиру. — Знал бы я, что здесь поесть можно было, пораньше бы вернулся, — стягивая с блюдца кусочек яблока, произносит Калининград и обходит вытащенный с кухни стол. — Да, поляну накрыли на славу. Судя по остаткам, — соглашается Волгоград, туша очередную свечу. — Даже кактус приперли, — усмехается он, заметив растение посреди стаканов и рюмок. — Видимо, вместо сто одной розы. — Mein Gott… Волжский поднимает нахмуренный взгляд, когда слышит тихий возглас возле кухни. Быстро обходит стол и подходит ближе, останавливаясь за его спиной. Обводит кухню взглядом — вроде всё целое и на месте и… Взгляд цепляется что-то черное в углу. — Твою… В раковине, гордо возвышаясь, стояла гора. Гора — которую можно с легкостью окрестить королевской — посуды, в которой, похоже, намешали всё, что нашли у Гриши в квартире. — Я их прибью утром. — Предлагаю пораньше уйти из квартиры, а их запереть и держать здесь до тех пор, пока не приберутся. — Ладно. А потом я их прибью.