Virgin Suicides

В старой зале трещит камин. Ветхое кресло протяжно скрипит, стоит сидящему на нем юноше пошевелиться. Иногда в такт скрипу раздается мерное постукивание по стоящему совсем рядом резному столу — тонкие пальцы, спрятанные в отдающие желтоватым оттенком в свете огня бинты, тихо настукивают известную одному только парню мелодию, напоминающую не столько мотив колыбельной, сколько биение сердца. Влюбленного сердца. Он хотел бы услышать любимую колыбельную вновь, но единственное, что может себе позволить, это завести с трепетом собранную музыкальную шкатулку, под звонкие переливы которой запляшет карусель. Не сейчас, правда, но может. Парень любил эту шкатулку, всем сердцем любил. Но не сильнее, чем человека, подарившего ему играющую диковинку. — Почти закончил… — шепчет себе под нос парень, касаясь кистью цветочного рельефа на светлой камье. Там, где краска ложится тонким слоем, вместо белесых лилий рождаются черные, мрачные, одинокие… родные. Необходимые… Цукаса печально улыбается своему отражению, продолжая окрашивать белые цветы в черные. Зеркало в руках парня отсвечивает пламенем, и на мгновениее блондин замечает в нем чужие черты. На лице, как пятно тягучей краски на глиняном рельефе, растекается улыбка. — Еще не все, — нежно шепчет он, трепетно проводя ладонью по стеклу, — Совсем скоро будет готово. Подожди немного… прошу. Кисточка ложится на стол, и ее место в руке занимает аккуратная, кажущаяся кукольной курительная трубка. Тенма делает вдох — легкие заполняет приятный дым, на языке ощущается сладость, и он пьяно улыбается, пусть алкоголя в нем не было с последнего вечера по случаю дня рождения герцогини Отори. Столько времени прошло… Он скромно усмехается, выдыхая дым на зеркало — в мрачной дымке происходит волшебство, не иначе, ведь глиняный узор оживает, оплетая раму темной лозой, из которой расцветают настоящие лилии. Как он и хотел. Черные… «Почему именно темные цветы?» — когда-то спрашивал он, украшая тоскливый головной убор белоснежным венком. Руи, его дорогой, прекрасный Руи, отвечал, скромно пряча взгляд — «Потому что никто их не любит, Цукаса-кун» — Не понимаю, как это связано? — продолжал расспросы Тенма. А его собеседник лишь невинно краснел, стоило блондину случайно, не иначе случайно, сплести их пальцы воедино. — …Если их никто не любит, то свою любовь им подарю я, — объяснял Камиширо, смущенно улыбаясь. Его тихий, вдумчивый голос, легкий румянец, сверкающие при свете дня янтари, мягкая улыбка… Он всегда был слишком чист, слишком ярок для мира. Тенма понял это с их первой встречи, когда молодой наследник рода мастеров зеркального дела зашел в какую-то неприметную лавчушку с игрушками. Хотел порадовать сестренку — выбрать что-то новое, куклу ли, домик, плюшевого мишку… Но нашел что-то большее, чем игрушка. — Могу ли я чем-то помочь вам? — спрашивал Руи, только справивший четырнадцать лет. Молодой дворянин, грации и манерам которого позавидует славная часть аристократов, в тот же миг заставил Тенму впервые в жизни потерять дар речи. Тогда он, кажется, все-таки купил какую-то куклу — сестра была в восторге от тонкой работы мастера над розововласой фарфоровой леди, а Цукаса — терялся в собственных эмоциях, стоило только вспомнить очаровательного мальчишку за прилавком. Руи стал смыслом, но не столько возвращаться в лавку, сколько жить и быть рядом. Всегда рядом. — Ох, вы и сегодня пришли? — дружелюбно улыбался парень, вырезая нечто, похожее на ярмарочную карусель, — Могу предложить вам чай? Я сам собирал, у него приятный медовый аромат. — С удовольствием, — дарил улыбку в ответ Тенма. Их скромные беседы за чаем перешли в полноценное знакомство — Руи представился первым, и его имя и кроткий поклон Цукаса заточил в памяти навеки, раз за разом вспоминая лишь взглянув на подаренный Камиширо чайный сервиз. Сокровище, до которого касаться разрешено было только им двоим — даже прислуга не смела трогать подаренный дворянину набор. Никогда и ни за что. — Почему мы не встречались раньше? — спросил однажды блондин. Его дорогой друг уклончиво отвел взгляд, — Эй, Руи, не красиво так открыто увиливать от темы! — Просто моей семье не хватило денег на мой дебют в двенадцать лет, — все-таки ответил мальчишка, — Поэтому было решено перенести его на восемнадцатилетие. Если бы молодой господин не обратил внимания на мою скромную лавку, то мы бы не встречались еще четыре года точно. — Брось, Руи! Какой еще «молодой господин»? Зови меня Цукаса, мы ведь… — Друзья? — предположил Руи, и в его голосе — неприкрытая надежда. — …Верно, — кивнул Тенма, тепло улыбаясь, — Мы — друзья. — Ох, это… совсем не по этикету, но… я счастлив. — Я тоже, Руи. Очень счастлив. Это было… не совсем ложью. Точнее, чистая правда, в которой чего-то не хватало. Тенма понял, что ему мало быть «друзьями», когда Руи исполнилось шестнадцать. Приглашенный на скромный торжественный вечер в особняке Камиширо, Цукаса ни на мгновение не отводил от парня взгляд: его выразительные глаза, пушистые ресницы, как у фарфоровых кукол, собираемых Руи на заказ, искусные губы, светлая улыбка… тонкие запястья, кажущиеся хрустальными грациозные пальцы… Он пригласил парня на танец, не в силах противостоять вскипающему изнутри чувству: нежность, страстность, трепет, жажда — все смешалось в коктейль, навек ставший для Тенмы настоящим ядом. Ядом, от которого Цукаса никогда не искал спасения, ибо был безмерно счастлив тонуть в нем. В тот вечер руку Камиширо он так и не отпустил. Лишь когда усаживался в свой экипаж, и то — будь его воля, так и остался бы навек, держа ладонь Руи в своей. Эти чувства отличались от прошлых, они были силой, они были страхом, страстью… Они были любовью. — Ты кого-нибудь любишь? — спрашивал Тенма, во время прогулки с Руи по саду в его особняке. Камиширо останавливается у бурых роз, изумленно глядя на блондина, в голосе которого не было присущей ему легкости. — Ох, это… довольно нескромный вопрос, — смущенно отвечал парень. Цукаса хмурился. — Так «да» или «нет»? — Я… не могу сказать, Цукаса-кун. — Почему? Мы ведь… друзья! — Да, но… — Ты не доверяешь мне? — манипуляции. Шантаж. Грязь, которую так ненавидел Цукаса, он все чаще использовал на Руи. Ему было стыдно. Было мерзко. Но он правда должен был. Чтобы спокойнее спать по ночам и улыбаться Камиширо так, как всегда, он должен услышать его «нет» Но Руи ответил ему… — …да, — заливаясь призрачным румянцем, прошептал Руи и, молча развернувшись, отправился в сторону дома, — Мне… стало дурно. Думаю, на сегодня наша прогулка подошла к концу. — Р…Руи, стой! Подожди, кто она?! Руи! — До завтра, Цукаса-кун. — Руи!.. Это… было совсем не то, чего хотел блондин. Он не мог позволить кому-то вмешаться, вплести свою нить в их судьбу, ведь как… как Руи может любить кого-то?.. Значит ли это, что он испытывает те же чувства, что и Цукаса, но… не к нему? К какой-то незнакомке, грязной, лицемерной леди из светского общества? Несмыслящей крестьянке? Они же просто втопчут его чувства в землю, запачкав невинные лепестки цветущих в душе парня цветов… Нет… Он не мог позволить навредить тому, кого любит всей душой. Потому что любить без ответа — больно, а любить того, кто это не оценит — наверняка больнее. «Я собираюсь сделать ему предложение» — сказал он родителям и сестре за семейным ужином, вызвав настоящий ужас. Его переубеждали — это временное увлечение, помутнение рассудка, возраст, не любовь — как можно любить парня, когда вокруг так много красавиц, таящих от одного только взгляда Цукасы? Но он настаивал, был непреклонен — Руи скоро восемнадцать, и он не упустит шанс сделать его своим на совершеннолетие любимого, раз и навсегда показав всем, кому тот принадлежит. — Цукаса-кун, ты уверен, что не против стать моим партнером на праздничном вечере? — спрашивал Руи, когда Тенма, устроив голову парня на своих коленях, заплетал ленивыми косичками его челку, — Это… может отбросить тень на твою репутацию, и… — К черту репутацию. Посплетничают и забудут, а вот мы — навсегда запомним твое совершеннолетие, — ласково отвечал блондин, аккуратно гладя бледное лицо юноши. Тот смущенно улыбнулся, почувствовав на щеке прохладные пальцы. — Ты так говоришь, словно готовишь какой-то сюрприз. — Почему же «словно»? — А? Правда?! — Ага, — улыбается Цукаса. Золотистые янтари лучатся беспечной радостью, и Тенма чувствует, что сгорает, но от этого лишь теплеет на душе — в Руи он готов не просто гореть, а растворяться… — Можешь рассказать? Я же не выдержу, Цукаса-кун! — Не-а, никаких намеков. — Совсем? — Совсем, — категоричео заявляет парень, но, увидев в чужих глазах грусть, продолжает чуть мягче, — Просто пообещай мне кое-что. — Что же? — Что скажешь «да», что бы я у тебя ни спросил во время «сюрприза», — заговорщецки тянет Тенма. Руи на мгновение теряется — изумленно приоткрывает рот, и смотрит на Цукасу так, что не понятно — верит или нет, но… лицо парня залил румянец, и он, спешно отворачивая голову, отвечает тихое «угу» Но дает твердое, уверенное «Да», когда Цукаса, на глазах тысячи дворян делает ему предложение. Его глаза наливаются слезами, и в них, в этих прозрачных самоцветах, Тенма видит их будущее — вечность вместе, вечность счастливы, кто бы что ни говорил. Только они друг для друга — никакой больше боли из-за страха потерять, уступить Руи кому-то еще, навеки упустить из рук… Его прекрасный, невинный, чистый Руи был только его. — Теперь, когда мы повенчены, а совсем скоро сыграем свадьбу, — на одном из свиданий, заговорил Цукаса, — скажи — кем был тот человек, которого ты любил? — Неужели ты сам не понял? — искренне удивлялся Руи. Тенма хмуро качал головой, — Это был ты, Цукаса-кун. Я думал, что по тому, как я вел себя с тобой, все было яснее некуда, а тот вопрос — не более чем возможность подразнить… я ошибся? — В выборе меня? Нисколько, — тепло улыбнулся Тенма, а Руи — также мягко в ответ. Это был счастье. Это были дни, наполненные любовью, но… — Боже, вы видели? Я и не знала, что наследник Камиширо такой красавец! Мошки… — А его манеры? Настоящий джентльмен, прелесть! А его стиль? Такой загадочный! Букашки… — Ах, такой очаровашка! Я была бы так счастлива, окажись он моим мужем! Насекомые. — Может, попробуем заговорить с ним? А там, вдруг, и познакомимся ближе, потом еще ближе, и он уже не супруг Тенмы, а? Цукаса ощутил новое чувство, заполнившее его душу. Это была не страсть, не жажда, не трепет — они все еще жили в нем, но накрытые пеленой из… страха. — Руи… пожалуйста, не говори ни с кем без меня на приемах, — просил он, не выпуская чужой руки из собственной. Камиширо выглядел уливленным, но вскоре улыбался Тенме. — Хорошо, Цукаса-кун. Мне все равно достаточно общения с нашими общими друзьями, а пустые любезности с незнакомцами… утомляют. — Спасибо, Руи, — нежно шептал на ухо любимого Тенма, нарочно чуть задевая сережку парня, — Люблю тебя. — И я тебя, Цукаса-кун, — смущенно отвечал парень. Этого было мало. — Эм, Руи… Ты можешь не улыбаться кому-то, кроме меня? — забравшись в объятия любимого, просил блондин. — Почему? — спрашивал парень. — Мне не нравится, как люди смотрят на тебя, когда ты улыбаешься… — Ох… не думал, что у меня настолько некрасивая улыбка… — печально усмехнулся Руи. Тенма встрепнулся. — Не говори глупости! — вспыхнул он, — Твоя улыбка — красивее всех в мире! — Тогда как люди на меня смотрят, если не с отвращением? — искреннее любопытство, разрывающее сердце Тенмы изнутри. Ах, его прекрасный возлюбленный… — Так, словно хотят забрать тебя у меня, — негромко отвечает Тенма, точно понимая, как глупо это звучит. Он стыдливо отводит взгляд, закусывает губу, проклиная свои страхи, но не слышит высмеиваний — чувствует, как его макушку накрывает мягкий поцелуй, а за ним слышит звонкое: — Хорошо, Цукаса-кун. Отныне мои улыбки — только для тебя. Хорошо? — Спасибо, Руи… Люблю тебя!.. — И я тебя, Цукаса-кун. Этого было мало. Всегда мало. — Руи. — Да? — Ты можешь… «Не быть с другими таким… таким красивым, невинным, искренним!..» — хочет сказать Тенма, но понимает, как отвратительно это звучит. Так сложно, так непонятно, так, так… тяжело не обидеть, тяжело не сделать больно, однако… страшно, безумно страшно, что когда-нибудь, в обмен на обожающие взгляды и чужую любовь Руи отдаст всего себя, а может наоборот, из-за постоянных просьб Тенмы или… — Хорошо, Цукаса-кун, — постоянно прерывал его мысли Камиширо, с нежной улыбкой оставляя на губах любимого сладкий поцелуй, — Я все понял, ты можешь ничего не говорить. Будем проводить чаепития дома, только для нас и самых близких друзей. — Только для нас… — просит Тенма. Руи кивает, вновь одаряя поцелуем. — Только для нас, Цукаса-кун. Люблю тебя. — Угу… Руи… был слишком. Слишком добр. Слишком понимающ. Чист, невинен, искренен… он слишком любил, но Тенма… все еще боялся, сгорая в собственном страхе как в Аду. Он любил Камиширо. Но с ним стало невыносимо, ведь… вдруг, когда-нибудь Руи выберет не его. Люди, нравы, мечты, планы — все меняется, и гарантии того, что чувства его любимого не изменятся нет. Тенма кусает его пальцы, до приглушенных вскриков и проступающих алых капель. Тенма выцеловывает его шею, оставляя на гладкой коже алые лепестки и яркие бутоны из укусов. Тенма царапает ему руки, спину, шею, надеясь раз и навсегда закрепить на любимом и в нем, что Руи — принадлежит ему, только ему, навсегда-навсегда, но… Все следы сходят, сердце Камиширо — не изменяет Цукасе, однако Тенма впадает в отчаяние, только глубже укореняясь в мыслях, что если Руи захочет уйти, он не сможет его удержать. «Может быть проще убить тебя мне?» В первый раз Цукаса пугается этой мысли. Не смеет взглянуть Руи в глаза, весь день избегает его, но ночью все-таки не выдерживает, и до самого утра не выпускает отчего-то расстроенного Камиширо из объятий. — Все в порядке? — спрашивал его блондин. — Да, — ложь. И осознание того, что Руи врет, только сильнее скручивает все внутри. — Я люблю тебя, Руи… — отчаянно шепчет Цукаса, — Ч-что бы ты себе ни придумал, я люблю тебя больше мира! — Тогда, прошу, Цукаса-кун… будь рядом. Никогда больше не избегай меня. Умоляю… — не просил, не требовал — молил парень. — Прости… Я правда очень люблю тебя. — Спасибо… я тебя тоже. Очень сильно. Слишком добрый. «Может быть…» Слишком любящий. «…проще…» Слишком драгоценный. «…убить тебя…» Слишком… «…мне?» Руи был слишком. Когда эта мысль приходит во второй раз, Тенма понимает, что теперь не избавится от нее так просто. Он более не избегает Руи, но то, что творится в голове и сердце скрывает. Когда страшная мысль посещает его в третий раз, он задумывается. В четвертый раз смеется над ней. В пятый — мечется из-за нее в панике. В шестой — проклинает самого себя. В седьмой — называет себя идиотом. Когда же мысль приходит в восьмой раз, он понимает, что это уже не мысль. Это — идея. И из нее в голове парня расцвел план. Жестокий, мерзкий, беспощадный план по отношению к тому, кто его так любит, но… Он не знал наверняка, как сохранить их любовь навсегда. Однако в смерти любимого видел тот самый способ, ведь, хах, Тенма придумал, как навек заключить того, кто научил его любить, в мир, принадлежащий только Цукасе. Теперь он действительно знал, как сделать Руи своим. Раз… И навсегда. В тот вечер он пригласил его на позднее чаепитие. Любимая беседка в оранжерее их усадьбы, накрытый сладостями и чаем в подаренном когда-то Руи сервизе стол. Свечи, немного, совсем чуть-чуть волшебства в виде призрачных бабочек, танцующих под цветочной крышей беседки… он ждал Камиширо, не зная, как посмеет поднять руку на любимого — навредить Руи значило предать его, а Тенма так не хотел этого делать… Но стоило Камиширо зайти в беседку, Тенма потерял дар речи. В глазах любимого — страх, молчаливая боль, горькая обида и… любовь. Безмерная, душащая своей нежностью и преданностью любовь. Он знал, что хотел сделать Цукаса. И он был готов к этому. Руи печально улыбнулся, садясь напротив Тенмы. — Что же… полагаю, это наш последний вечер вместе? — Руи… — болезненно сжимая десертный нож, шепчет блондин. Камиширо качает головой. — Все хорошо, Цукаса-кун. Тебе не стоит извиняться или что-то объяснять… Все в порядке. — Я не могу не просить прощения, Руи, — возражает парень. Дворянин мягко улыбается, а спустя мгновение — накрывает ладонь любимого своей. Тенма чувствует, что вот-вот расплачется, — Прости… — Тш-ш, не грусти, Цукаса. Все будет в порядке. — Я идиот… у меня проблемы с головой, с сердцем, я придурок, я- — Ты человек, которого я ценю. Уважаю. И люблю больше жизни, — трепетно шепчет Руи, нежно гладя ладонь милого, — Если моя смерть принесёт тебе покой… все в порядке. Я готов умереть за тебя. — Ты ведь понимаешь, что все это — не правильно?.. — Конечно понимаю… Но ты хочешь этого, — Руи искренне улыбнулся, — А я давно решил, что в моей жизни ты — самое важное. Руи был… слишком. Всегда… — Я убью тебя, Руи… сотру из памяти всего мира, раз и навсегда вычеркнув твое имя из всех источников, — горько выдыхает парень, — Этот грязный, грешный мир нне достоин тебя… я боюсь, что когда-нибудь он поглотит тебя, очернит, заставит страдать и.! — Я все понимаю, Цукаса. Все нормально. — Я не достоин тебя… — А кто, если не ты? — ласково говорит Камиширо, а с глаз Тенмы срываются первые слезы, — Ну, ну, не плачь, любимый… Я не выношу твоих слез, ты же знаешь — сам готов расплакаться… — Я знаю.! — Почему же плачешь? — Потому что люблю тебя, Руи!.. — на всхлипе отвечает блондин. Камиширо качает головой. — Насколько сильно ты меня любишь? — К черту воздух, я тобой дышу, Руи! Ты — мой мир, мое сердце, мой смысл!.. Я-я не смогу без тебя!.. — …и именно поэтому у меня нет другого выбора!.. — в отчаянии шепчет Тенма. Камиширо лишь нежно гладит его руку. Ах… — Прости, прости, прости!.. Но ты, я настолько люблю тебя, что.! — Я тоже, — обрывает его печальной улыбкой Руи. Цукаса громко всхлипывает, — Я тоже. Поэтому я сейчас здесь, с тобой. — Руи… — Давай… сделаем это. Иначе я повисну на тебе с объятиями и не отпущу, что бы ты ни сделал! — пробует шутить парень. Ему было страшно. Страшно, когда Тенма, закусив губу, поднялся с места. Когда взял десертный нож и приблизился к любимому. Но Тенма смотрел на него с такой отчаянной любовью, что Руи не мог не улыбаться. Им было страшно, им было очень страшно, но… — Все хорошо, Цукаса-кун… я люблю тебя. Запомни навсегда-навсегда, — просил Руи, своими руками приставляя нож к сердцу. — Я всегда это знал… И буду помнить вечность, — дрожащей рукой сжимая оружие, отвечал Тенма. — Спасибо, Цукаса-кун. За все, что было… спасибо. — Ты… готов? — Это, наверное, будет больно, ха-ха… — Прости… — Все хорошо… красный мне тоже к лицу, да? — Тебе все к лицу, Руи. Всегда было. — Ну и льстец… — Я не льщу т- Тенма не успевает договорить: с тихим вскриком, Камиширо давит на нож — он входит в парня быстро и легко, так, что Цукаса успевает только ахнуть, тут же выпуская оружие из рук. — А…ау… — пытается улыбнуться Руи, но больно настолько, что получается совсем плохо, — Я знал, но… а-ай.! — Р-Руи… — дрожащим голосом шепчет Тенма, бросаясь к любимому. На лице Камиширо проявляется чрезмерная бледность, — Т-ты… я-я… — Все… все хорошо, — выдыхает парень, слабо цепляясь за чужие руки, — Цукаса… — Д-да?! — Поцелуй меня?.. — неслышно просит Камиширо. Тенма чувствует, как его сердце пропускает удар, когда касается губами возлюбленного — последний поцелуй выходит коротким, рваным, и парень до крови закусывает собственную щеку, когда слышит последний выдох Камиширо. Он смотрит на его бледное лицо. «Доволен?» На ресницах парня застыли хрустали — слезы, в которых ранее виделось счастливое будущее для них двоих, теперь предвещали только одинокое спокойствие. «Доволен…» Золотистые янтари помутнели — атласной простыней их накрыла мутная поволока, и Цукаса, нежно огладив скулу любимого, прикрывает его глаза. — Спасибо… — шепчет он, стирая собственные слезы, — Прости… спасибо, Руи, и… п-прости… Он осторожно поднимает тело любимого на руки. Больно ударяется о стол, но что там — плевать на рассыпавшиеся пирожные и пролитый чай. Все, что имело значение, это парень на его руках, которого следовало отнести в мастерскую. Ведь мир, который ждет их двоих, сам себя не создаст, да? …Камин звонко трещит новыми поленьями, когда Тенма тяжело вздыхает, откладывая инструменты в сторону. Зеркало в его руках испускает чудесный цветочный аромат, отполировано до блеска и переливается в лунном свете, смешанном с языками пламени. Он наконец-то закончил — все усилия были не напрасны… — Руи… — шепчет Тенма, осторожно касаясь ледяного стекла, — Я закончил… хах, прости, что так долго… Зеркало молчит — оно и понятно: как зеркало может говорить? Точнее тот, кто находится по ту сторону — к сожалению, холод отражения не в силах передать родной голос. Но в том мире, там, где они вечность есть друг у друга, ничего не помешает услышать нежное «люблю тебя» сказанное самым дорогим человеком. По стеклу пробегает едва заметная дрожь, и мгновение спустя Цукаса видит его — ясные янтари, легкий румянец, теплая улыбка… Он касается руки Тенмы — совсем неощутимо, ведь Руи там, а Цукаса — еще здесь, но… — Люблю тебя, — одними губами говорит блондин и в ответ получает понятное без слов «я тоже» Скоро он присоединится к Руи в их собственном, совершенном и чистом мире, а пока… Пока его сердце бьется без страхов от осознания, что тот, кто показал ему первую любовь, теперь навек принадлежит лишь ему одному.