Коррида в подворотне

Сеньор Аделино… Он появился из ниоткуда и расхаживал по моим улицам в короткой щегольской испанской курточке с твёрдыми подкладками на плечах и какими-то позолоченными выкрутасами, как матадор. У него были длинные светлые волосы до плеч и маленькие, такие же светлые усишки. Что же, ему не повезло разозлить такого крепкого бычка, как я! Аделино был мне отвратителен, и Аделия, моя прекрасная, неверная, подлая негодяйка Аделия рядом с этим немощным существом среднего пола совсем падала в цене. Неужели, она и ему лизала ушки, и он тоже кричал «Ой! Ой!»… А что, если не только ушки? Я невольно рисовал в уме его тщедушное тельце без признаков растительности и мне становилось противно. Я всегда знал, что Аделия была своенравной девицей, некоторым из которых, действительно, приятно видеть подле себя такого щупленького петушка, как Аделино… Но разве не приятнее побеждать сильного, чернобрового, бородатого мужчину? Я таял с ней! Я пищал, как нетроганный ранее мальчишка! Я отринул Бога и приносил на ее алтарь все, что она просила!.. Ой! Ой! Мне невыносимо стало видеть в зеркале свои уши после того, как служанка Аделии выложила мне все, чем они там занимались с ее «племянничком» сеньором Аделино — как ушат дерьма на меня вылила, потому что я сразу вспоминал нашу любимую секретную ласку. Мне невыносимо стало видеть чулки в витринах французских салонов, потому что я вспоминал ее длинные ноги. Эти дешевки смеялись надо мной, над «назойливой мухой», «тумбой», «святошей», курили сигареты и плевали на мою фотографию. Срывали купленные на мои деньги шелковые юбки и трахались!.. Наверняка, этот Аделино стонал громче. Ну и мерзость! Когда я приходил под ее окно в последний раз, прихватив молоток (чтобы, в крайнем случае, выломать дверь и разбить там всем головы — так силен был мой гнев), сеньор Аделино осмелился сам выйти на балкон. На нем была одна жилетка — видимо, накинул, выскочив из постели этой злодейки. Без куртки он был совсем хиленький, плечи торчали, а грудь была безволосой, как я и думал. Подлец не испугался меня, но и разговаривать со мной не захотел. Он скрылся в доме под визгливый смех Аделии, решительно настроившись окатить меня помоями, а я, в это время, с позором ретировался, швырнув молоток в кусты. И разрыдался прямо на чьем-то крыльце от своей ничтожности… В Париж, к шлюхам. Нет, в Иерусалим, к святым местам. И к шлюхам! Подальше отсюда, подальше от паршивого Лиссабона, Господи, туда, где ничто не будет напоминать мне об этом унижении… В Иерусалим я, в итоге, попал, но до этого со мной, горемычным, произошло еще много чего плохого и хорошего (плоха или хороша следующая история, я не уверен), паломничество — это же вам не до кабака сходить, хотя я бы еще крепко подумал, что из этого приятнее. В следующий раз я встретил Аделино случайно в какой-то подворотне, и, к сожалению, был без молотка и немного подвыпившим. Я пошел там, потому что не хотел никого встречать из-за дурного настроения, а он, видимо, потому, что шел блудить. В ту же секунду, как я заметил этого малолетнего слюнтяя в испанской куртке — такого ни с кем не спутаешь, вся гордость славного португальского рода де Алентеже закипела в моей крови, я приблизился к мерзавцу и сообщил, что прямо сейчас придушу его жалкую шейку голыми руками, а потом вырою большую могилу и закопаю там его тело лицом к лицу с еще живой Аделией. — Лети отсюда, муха… — Устало ответил Аделино, не принимая мои пьяные угрозы всерьёз, и поправил кушак. — А я уже прилетел… На запах дерьма! — Я сделал ещё один шаг навстречу юнцу, и он не отступил, — Думаешь, мне еще нужна Аделия?! Мне она не нужна… После того, как ты лапал её своими тонкими ручонками. К черту Аделию! Меня тошнит от вас обоих! Во мне не осталось любви, только ненависть… — Так отойди в уголок, раз тебя мутит, — Усмехнулся сеньор Аделино одними губами, но по его глазам, возвысившемуся голоску и внезапно прорезавшемуся кастильскому выговору я явно понял, что он, все-таки, немного напуган — с юнцом давно так не обращались, — Вероятно, дело не в нашем счастье, а в том паршивом вине, которым ты заливаешь свое горе. И, к слову, Аделия говорила, что я пахну приятнее тебя. Я почувствовал, как от лица моего отхлынула кровь, и, в ярости схватив Аделино за полы куртки, я грубо прижал его к стене, а потом немного приподнял за подмышки над землёй, чтобы наши лица были на одном уровне. Он уже было испуганно качнул своими худыми ножками, но одернул себя. Гордый. — Слушай, ты… Щенок недобитый… Если ты не умолкнешь, меня вырвет тебе в рожу, клянусь, у тебя ужасный голос… Я представил эту отвратительную картину в уме и, поверьте, искупаться в моей блевотине — это было меньшее, чего он заслуживал, и чего я ему тогда наобещал, как вы помните. — Поставь меня, Рапозо. Мне больно! — Вскрикнул Аделино, — Что ты вообще привязался, а?! Иди проспись! Ты бы ведь уже придушил меня, если бы так хотел. Ты ведь не убьёшь меня. Ты боишься адского пламени, Рапозо. Свет разума, внезапно, промелькнул в моей голове. Или же это от выпитого вина моё настроение быстро менялось. Так или иначе, я тяжело вздохнул и опустил Аделино на поверхность, потому что, и правда, понятия не имел, зачем к нему привязался. Придушить его я, конечно, все ещё очень хотел, но, видимо, не «так», что бы ещё при жизни гореть за это в аду, когда в мире столько приятностей. А с Аделией все было кончено. Я ещё раз оглядел её нового любовника и не ощутил к этой предательнице ничего, кроме прохладного презрения. В мире полно женщин, которые меня захотят, пусть они и не подарят уже незабываемый поцелуй в ушко. Да и какие права у меня были на Аделию? Однако, мы с сеньором Аделино так и стояли друг перед другом, как два идиота — никто не желал уходить первым, будто бы мы находились не в грязном вонючем закутке, а держали важнейшую стратегическую позицию, от которой зависел исход войны за португальское наследство. — Ну, и чего ждёшь-то?.. Чего ты щуришься-то, петух напомаженный? — Начал я снова заводиться, но уже больше из хулиганства, чем из ненависти — мне все равно хотелось намять ему немного бока, раз уж мы пересеклись, а он ещё и так вызывающе себя ведёт, игнорируя мою телесную мощь. Мне бы хватило ещё одной малейшей провокации от него. Но если бы Аделино развернулся и ушёл, я бы не стал преследовать его, все-таки, не этому учил нас Господь Иисус Христос, — Ещё не понял, что я тебя, если и не сотру сегодня с лица земли, то одним пальцем завалю? Ты сам просил отпустить тебя. Ради Бога, проваливай, иди сейчас, если не хочешь потом ползти! Ох, какую ошибку он совершил… Излишне самоуверенный сеньор Аделино, очевидно, глубоко оскорбленный моими словами и тем, что я прижал его к стене, молча снял с левой руки алую, тонко расшитую золотом перчатку и небрежно хлопнул меня по бородатой щеке. Если вы думаете, что сразу получить в лицо кулаком — более унизительно, просите, но вы ничего не знаете о чести! Он не спешил спасать свою задницу — это был откровенный вызов (красная тряпка, если хотите), на который наши деды отвечали, доставая свои рапиры... Если, конечно, сеньора Аделино, его отца и его деда не рожали в канаве. Это благородное оружие убивает чисто — шух, шух — и ты искромсал противника насмерть, не сильно, при этом, испортив его вид, чтобы жена потом поменьше рыдала у гроба… Аделия, впрочем, заслуживала увидеть сеньора Аделино с разможженной двуручным мечом белобрысой башкой! Но у вашего покорного слуги Рапозо де Алентеже не было ничего кроме пьяной бравады, уязвленной гордости и кулаков, поэтому я встал в стойку, милоство дав ему пару секунд осознать свою ошибку, и попытался лупануть по носу. Трезвый Аделино уклонился, и мой кулак угодил ему в щеку, да и то сказать, не сильно. Так, проскользнул. Мы начали драться. Я распалялся с каждой секундой все сильнее, и удары мои ускорялись — засранец по ходу дела сбросил вторую перчатку, чтобы лучше владеть кулаками, он неплохо уворачивался и скакал вокруг, как воробей, пытаясь, видимо, извести меня — поначалу я даже в него попадал, правда, это не были такие удары, которые завершили бы драку. Но ведь и он, неожиданно для меня, бил больно, даже учитывая то, что мои чувства притупились от алкоголя, хотя из-за роста не мог так просто разбить мне лицо, а сосредоточенности в нем оставалось больше. Мне это надоело. Я собрал все свои силы и гнев и, наконец, мощно ударил его под ребра. Аделино приглушенно ахнул и согнулся, схватившись за бок. В этот момент я, в первый раз, замялся, ведь был добряком по природе своей. У него уже были разбиты кулаки, губа, на скулах краснели следы от моих ударов, он тяжело дышал. Я слышал, как стучит в ушах моё грешное сердце. Неужели я собирался убить его?.. И, вот, пока я размышлял о своей душе, подлый юнец раздуплился и пнул меня под коленкой — он потерял много сил после моего последнего удара, но его презренные туфли были на небольшом каблуке, поэтому пинок оказался очень болезненным. Я вновь вскипел от ярости, сжав зубы от боли и чуть не потеряв равновесие, но устоял и полетел на противника как бык, ударив его по носу своим лобешником. Сеньор Аделино отлетел к стене, схватившись за нос, и притих, сквозь его белые пальцы потекла кровь. Он поднял взгляд и злобно посмотрел на меня, медленно убрав ладонь от носа — видимо, я победил! Расслабив уставшее, горящее от многочисленных ударов тело, я выдохнул и приблизился к Аделино, сдерживая довольную улыбку. Мне приятно было видеть, во что я превратил его смазливую мордашку. Неплохой вечер, все-таки… Был бы, если бы он не кинулся мне в морду как какая-то драная помойная кошка и не оцарапал мне щеки! Я почувствовал, как уровень нашего диспута снижается с каждой секундой. У меня уже не было сил и желания бить его и, чтобы хоть как-то выровнять ситуацию, я повалил Аделино на землю. Мы вцепились друг в друга, выкрикивая оскорбления, катались в пыли и грязи, рвали друг на друге одежду, тянули за волосы! Тот даже укусил меня за руку, когда я попытался набить ему рот подножным песком, но я не остался в долгу и плюнул ему в лицо сукровицей, принеся гордецу Аделино еще больше боли. Внезапно, нас обоих окатили из окна какой-то дрянью. Я отцепился от сеньора Аделино и оценил ситуацию. Конечно, это была грязная вода с очистками от рыбы — чешуей, потрохами, костями — сегодня ведь была пятница, постный день, когда Иисус Христос был распят за грехи наши. Я поднялся на ноги и изумленно посмотрел наверх, пока Аделино отполз и попытался очиститься. — Сколько можно?! Черт подери, а, двенадцатый час на дворе, что это за петушиные бои! — Из окна на нас глядел сердитый пожилой мужчина с пустым ведром, — П-шли отсюда, оба! И заикнитесь мне только о своих правах или испорченных тряпках, за которые я вам должен денег — у меня и моей жены есть право спокойно потрахаться после тяжёлого рабочего дня, бездельники, сосунки! Я устыдился, потому что сочувствовал иногда простому люду, моим неотесанным португальцам, ну и испугался, что меня могут опознать, рассказать бедной тётушке Патросиньо о моем прискорбном поведении, которая от нервов ещё дуба даст раньше времени и, главное, все её денежки пойдут святой церкви (ах, зря она молилась за своего мальчика святому Алоизию Гонзаге!), и собрался уже тихонько уйти. Но Аделино был не местным и, по натуре своей, крикливым малым, поэтому горячо взъярился на побеспокоенного сеньора. — Ах, ты!.. Даже не надейся, папаша! — Подскочил Аделино, будто бы у него второе дыхание открылось, — Я завтра же пойду со своими вещами и вот этим моим другом, который все подтвердит, в местный суд! Мою семью знают во всем Мадриде! — Так ты ещё и испанец вонючий?! — Рассмеялся мужик, хотя, по-моему, в таком случае лучше плакать, — Давай-давай, иди в суд, повеселишь хоть народ… — Иди повесели старуху своим наперстком! Я затрясся от смеха, когда он это крикнул, но успел сообразить и за плечи оттащить Аделино в сторону, потому что разозленный хозяин швырнул в него пустое ведро. Мой новый дружок, с которым мы оказались теперь в одной дырявой лодке посреди вонючего океана дерьма (и, который, слава тебе, Господи, оказался достаточно разумен, чтобы не называть моего имени), опомнился, ловко стянул свою туфлю на каблучке и, прежде чем я успел что-то предпринять, она полетела в окно. Слава Богу, тот сеньор увернулся, и ему она принесла меньше боли, чем мне! — Ну, ну, буян, тише, всё закончилось… — Обхватил я Аделино, прижав его руки к телу, и потащил за собой, но он раскричался пуще прежнего и принялся махать ногами, скинув вторую туфлю. Я наклонился, не отпуская сеньора Аделино, поднял каблук и мягко подросил его в то же окошко. — Сынишке подаришь!.. — Миролюбиво крикнул я хозяину. — Да такое только если дочке, — Сухо ответил он и громко хлопнул ставнями, но, видимо, удовлетворенный. Мы вышли из подворотни на Божий свет, и я отпустил умолкшего Аделино, протянув ему его сброшенные перчатки, которые я, исключительно по доброте душевной, успел прихватить. Пустую улицу заливала холодная Луна. — О, Боже, какой позор!.. Я не могу показаться в таком виде ни в гостинице, ни у Аделии! — Сокрушался Аделино, стряхивая с себя остатки потрохов. — Ну и поделом тебе! Зачем ты на меня тогда ещё раз набросился? Все… Я поехал, — Сказал я, но, как вы догадываетесь, никуда не поехал. — Ага, удачи в поиске слепого извозчика-сифилитика, величайший Рапозо де Алентеже. Прощай. —…Какого дьявола ты несёшь, кретин? Какого ещё сифилитика? — Думаешь, тебя посадит в свою карету хоть один человек, у которого есть нос? Я помолчал пару секунд и первый разразился громким хохотом и долго не мог остановиться. Аделино тоже рассмеялся, но у него заболели ребра и он затих, облокотившись рукой о стену. Из глаз моих потекли слезы то ли от смеха, то ли от обиды и унижения, я шмыгнул носом, поднял взгляд на Аделино с расквашенной физиономией, в пыльной разодранной испанской курточке, с рыбьей чешуей в мокрых волосах, подумал, что выгляжу сейчас не лучше, и все началось по-новой. — А ты… Смешной, Аделино… Ох, черт, только попробуй ещё хоть раз попасться мне на пути…