Взгляд со стороны безумца

Обожествлен, не вознесен, порочен сколь и чист, исцелован самим дьяволом и любим юный ангел отравлен окровавленным клыком убийцы, слизавший сам же яд, в дурмане воет перед ним. Разделенно одиночество туманит разум под грибом, трещат лацканы и мир упал на дно, а те за ним, сплетая крылья и хвосты, сдирая кожу в мясо о разбитые чертоги разума, возвысившие купола над миром их во силе ночи. И эти раны будоражат дух, вкушает святой небес людей слои за слоем мясо змия, точит клык о кожу, слезшую старой чешуй с губ и ниже, ниже. Он здесь, сейчас безумен, но так же счастлив, познав глубины ада вместе с падшим проводником по людским мукам далеких уж веков. Почерневший угольком крылатый смотрит вверх, молитвенной стрелой пронзает мольбой глаз: зрачок разверзнулся штормовой вязью черных нитей, волной взбешенной вниз и вниз, пока рубаха пропиталась тем смрадом, страхом, болью, гневом, звериной сущностью, инстинктом. Затоплена квартира, они не дышат минут так семь, воздуха нет, и те вдохнули, взорвались прямо в морях, сместились плиты, пол скрипит, вулкан извлек урок и рвется ввысь разбить из связь потоком жара. Черна вода кипит, бурлит, и срезанная плоть, свалившаяся сгустком с кости готовым мясом, всплывает на поверхность, кровь окрашивает взгляд и наркотический приход несет не панику под сердцем, а валит тяжесть на пол. Футон встречает их чуть позднее с перекатами по полю, маковым цветам. Измазаны в сонной пыльце хватаются за что угодно в цветных телах, дымящихся акварельными, пастельными туманами. Сей танец стал похож на бой стай медовых пчел, пылящихся в цветах скорее, обгоняя остальных на два десятка мешков нектара больше, чем сможет вкусить вор из племени людей. Избавлен от рубашки сверкает небес посланник закатами во тьме изласканными напротив взглядом убитого во сне дитя. И как же жаль ему, что тот не оживет даже с усилием на грудь, дыханием со своих же губ, но может ли оживший сотни раз попробовать облегчить боль от ран исполосованного трупа, глядящего в него и пустоту как в едино существо. Лебединые крыла укрывают их обоих легких покрывалом, а дикость выветрилась с пылом невольного наркомана. И удивление в груди рождаемое, слышимое тигром утопится в ласкающих ладонях. Черту еще не перешли и случай уж совсем не тот, что надо, но лоскуток за лоскутом шелка спускается в ложбинку меж бедром и тазом, неровной прядью скатывается с шеи и шрамы терпят трепетность момента, повтор калечущих их действий, но языком, следящим алым сухую кожу, уродованную рвано. Подопытный не двигается - умер, столь нежно стирают борозды на шее соленые дожди с ресниц облаком белых. И монолитом восстает над ним крылатый, роняя тихий стон молитв не богу, а самому убитому, сгнившему под ним. Позднее он раскроет подноготную любви, сорвет все мясо с кости черной и взглянет в это изнутри. Судить не станет? Станет. Как тут не корить? Но на боль укусов без контроля руками вырвет сердце и своим заменит, заставивит испытать все те же чувства. Он повторяет за тобой - ты целуешь зеркало и те же пятна крови с губ на нем лелеешь, словно с ним же породил дитя, что снова погубил, увидев в нем себя. И вы разрушите друг друга, сорветесь в танец невесомых в падении с высоток города чертей, погрязнувшего в том же, что полюбил ангел в демоне роднее принципов небес. Однако важен ли для вас финал, странники бесстрастно истерзавшие слова и перешедшие на письмена древнейшено наследства от зверей? Не милый ангел ли сейчас удовлетворяет порок желаний дичающего дьявола над ним? И клонится он кошкой белохвостой, преданно раскрыв метку под невидимый ошейник, разинув бедра в стороны вратами в рай для жителя темных краев. Принятие приглашения не заставляет себя долго ждать и млечный путь сияет в полумраке на пунцовых от тянущей боли щеках. Не первый раз плачешь и не последний, лучше взгляни выше, не зацикливаясь на простых мелочах. Взывай к богу иль к сатане, но помни, что имя его на тебе будет выкованно прямо под грудью, где рождается узел и раболепство, твое до усталости в мышцах, разбитого в дребезги пота на ягодицах. Не страшно же это. Ты принимаешь рожденье сверхновой, а в ощущеньях лишь новы миры - пустота разливается, большой взрыв миновал. Даже в великом "ничего" есть столько всего, а бог твой боится, что упустил уже все. Но ведь покажешь ему, что помимо "всего" у него есть немного еще: "с виду нежный и хрупкий, но вполне себе сильный". Так ведь сказал он спустя несколько мгновений? Какова глупость, что неуязвимый убийца кричит регенирирующему о хрупкости душ. Хотя, ладно, достойны вы оба, сильнейшие в мире спасители их, недостойных ваших страданий плебеев, истекающих желчью на потеху другим. Но что тут другие в удушьи картонных стен общежития, разряженных драконьим дыханием в спину, отекающую холодной водой душевой? Рука на руке, незаживший шрам к шрамам многовековым и ты засыпаешь уже на груди в душной весенней квартирке, пока реальность ходит ходуном в такт дыханию только оголившейся груди. До будильника всего четыре часа, однако на работе могут подождать и следующего утра.