ошибка на ошибке.

Олег не может пока вернуться из Сирии. Контракт подписан, да и не отпустит его никто, пока пленными не обменяются. А Вад, гадина такая, уже как неделю прохлаждается в Питере, отдыхая от ужасов войны. Но Волков быстро находит ему занятие: сообщает, что готов любую сумму заплатить за спасение Разумовского. Дракон, улыбаясь про себя, отвечает, что много не попросит, лишь пожить с ними месяцок после того, как Волков домой вернется. Последний, конечно, странному условию удивляется, но не перечит особо, все же, ради Серёжи на всё пойдет. Второй ошибкой было согласиться, первой — вообще знакомиться с Драконом. Вадим, спасая программиста из психлечебницы, прихватил оттуда занятный блистер с таблетками. Покрутил в руках, осмотрел, ухмыльнулся. Предположительно из-за них Разумовский находился в абсолютно овощном состоянии, когда Дракон забирал его из ужасно давящей комнаты и нёс в руках его исхудавшее тело на съемную квартиру, расположившуюся где-то в малонаселённом районе, с минимумом соседей. Там-то и начинался весь ужас, открывался портал в ад, а вместе с ним - ящик пандоры. Как только Олег прибывает из Сирии, Вадим услужливо забирает его на машине. Когда возле Волкова тормозит черная девятка с тонировкой, то ему и думать не надо — он точно знает, кто сидит за рулём и, как обычно, терзает зубами бедную зубочистку. Ехать им около часа с учётом пробок, так что времени на поболтать у них море. И разговор, как и ожидалось, первым делом заходит о Разумовском. Как только Олег открывает рот, чтобы задать вопрос о состоянии его ненаглядного, в глазах Дракона загорается что-то хищное. — Такой сладкий он у тебя, послушный. Хороший мальчик, одним словом, просто золото золотое, — Дракон говорит расслабленно, будто рассказывает, какую сковородку вчера урвал по акции. Такой тон Олега напрягает, да и что значит "сладкий и послушный"? Когда и каким образом Вадим это узнал? Что, простите, здесь вообще происходит? Срочно нужно узнать, что случилось за эти пару недель, в которые Олег, можно сказать, "довоёвывал". А если они с Серёжей... Да нет, такого точно быть не может, рыжик же ждал его. Не наплюет же он на свою верность, да? Хотелось в это верить.. В конце концов, он Олега ждал на полгода дольше обещанного, так что наверняка и не думал налево ходить, верно? Верно. Стоит надеяться. — Только телом слабенький. А так красивый, не поспоришь, как куколка. Хрупкий очень, хиленький, осторожнее с ним надо. Но ты ж сам понимаешь, я слов вроде "осторожнее" знать не знаю... — Вад, ты что с ним делал? — Олег взрывается. Невозможно больше это терпеть, ну правда. Дракон явно хочет, чтобы сослуживец спросил, поинтересовался, иначе не стал бы так упорно его выводить из себя. И Волков правда взрывается, краснеет даже, злится безумно. Вестись до последнего не хотел, ведь прекрасно знал, что Вадим, может, и покажется кому-то обычным "тупым качком", но на деле проявит себя как умелый манипулятор, знающий, на какие болевые точки давить. Вот и надавил, собственно, на Волчьи, ведь хорошо понимал, что тот к рыжему своему относится как к целому сокровищу, а не как к обычному программисту-хикке с проблемами с головой в лице страшного галчонка. — Если его хоть пальцем тронул, я клянусь, я- — Ты со мной договорился, чтобы я его спас и месяц потом пожил как "третий лишний", пока с работой и жильём все не устаканится. Спасти я спас, да и тебе лучше же сделал.. в общем, сам узнаешь, не хочу раньше времени тебя радовать, Поварешкин. Обороты сбавь, все живы-здоровы. Оставшаяся дорога проходит под аккомпанемент из попыток Дракона подпеть песням Леди Гаги на ломаном английском. Олег сидит как на иголках, постоянно озирается по сторонам и в бешенстве заламывает пальцы, пусть те уже и прохрустели множество раз всего-то пару минут назад. Останавливаются они, на удивление, не у старой панельки, а у приличного дома. Странно, что тут мало кто живёт. Дом-то неплохой. Подъезд встречает прохладой и запахом сырости, а еще видом на доску объявлений с подранными флаерами. Аренда квартиры, починка техники... На лифте они поднимаются уже в давящем молчании, что казалось слишком громким из-за одной только уверенной улыбки Вадика, что отражалась в зеркале на одной из стенок. Что ж ты замышляешь такое, Горыныч? Лифт чуть поскрипывает, и Волкову думается, что на душе у него сейчас также скрипят когти кошек, будто разрывающие сердце от ожидания. Двадцать секунд подъема кажутся вечностью, и вот перед двумя теперь уже бывшими военными сначала раздвигаются дверцы лифта, а потом уже и открывается огромная железная дверь. В квартиру Волков влетает как целый вихрь. Мечется по дому, и, сориентировавшись, влетает спальню и видит ужасную картину. Серёжа, весь испуганный и тонкий, как скелет, сидит, вжавшись в угол между стеной и кроватью. Сидит, судя по всему, в футболке Вадима, иначе было бы трудно объяснить, с каких это пор футболка самого Волкова так сильно растянулась. Да и такой, кажется, у него и не было никогда, так что сомнений не осталось. Серёжа боится, сидит, съежившись, и смотрит отчужденным взглядом куда-то сквозь обоих мужчин. Олег сразу видит, что рыжик под чем-то, тяжело не заметить эту пьяную поволоку на пустых глазах. Наверно так и будет выглядеть колодец, когда воды останется совсем немного, на самом дне. Пустой и сломленный. Волков уж было тянется к объекту влюбленности, но Вад присекает на корню все попытки делать что-то не так, как надо, перехватывая ситуацию в свои огромные, как медвежьи лапы, руки. — Короче говоря, я решил немного его воспитанием заняться. Пришлось, правда, таблеточки некоторые прихватить из ранних мест его пребывания, но ему только на пользу пошло. Смотри, — стянув с широких плеч куртку, блондин подмигивает Волкову и подходит поближе к испуганному рыжику, похожего, скорее, на лисёнка, лапа которого попала в капкан браконьера. Только вот Сережу на шубу не пустят, участь его, казалось, даже хуже. — Иди к папочке, куколка, — Вадим чуть присаживается перед кроватью и расставляет в стороны свои огромные руки. Разумовский на трясущихся конечностях подползает ближе и неловко обвивает ватными, как и все тело, руками шею Дракона, который в мгновение ока подхватывает исхудавшего юношу и, устроившись на краю кровати, усаживает к себе на колени. На Волкова смотрит с насмешливой уверенностью, мол, погляди, что сделал. — Вот видишь, какой он у тебя покладистый. Только тесный, наверно, до безумия.. Сейчас и проверим, да, куколка? — на этот раз обращается уже к Разумовскому, который действительно похож на безвольную марионетку в чужих лапищах: бледный, тонкий, покорный, с бездонной синевой глаз. Олегу даже странно на это смотреть, ведь раньше его маленький огонёк таким не был. Тело как током прошибает от осознания того, что от его Серёжи осталось только имя и волосы с медным отблеском, что сейчас были неумело собраны в хвост на затылке. — Отпусти его! Изверг, блять, — Олег резко дергается в сторону мужчин, на что Разумовский вздрагивает и жмется к Вадиму, как к устоявшейся фигуре сильного человека, который в состоянии защитить его. Волков тут же осекается и медленно подходит ближе, как к зверушке в контактном зоопарке. Протягивает руку и на пробу проводит по потускневшим волосам, таким же мягким, какими Олег их помнил, когда только уходил в армию. Только тогда они были ярче, а взгляд был полон жизни и амбиций, направленных на проект по разработке приложения. Теперь Сережа не отстраняется, приглядывается только к бывшему военному и, признав в нём друга детства и, по совместительству, возлюбленного, тянется за объятиями, на что получает по рукам от Дракона. — Чем ты его накачал? — Да погоди ты, Поварёшкин, не всё так сразу. Понимаю, конечно, потрогать хочется, но нельзя пока. Он только-только ко мне привык, не ломай кайф, — Вадим осторожно гладит Разумовского по периодически подрагивающей спине, снова отвлекая его внимание на себя. Гладит по щеке, улыбается, заглядывает в глаза программиста, будто они парочка. У Олега едва глаз не дергается, его это до безумия злит, ведь не этого он ждал, пока был в армии, не об этом ему снились сны. Он мечтал прижать к себе Серёженьку, своё солнце, своего лисёнка, который, конечно же, был весь такой сильный и независимый, популярный и богатый, но все равно нуждался в твердом плече Волкова, который с детства хотел этим самым плечом быть. Но все мечты его разбились о скалы планов Вадика, его собственных, коварных планов. — Видишь-ли, когда он проспался после того, как я его забрал, то был вообще никаким. Вёл себя грубо, развязно, ну я и дал ему таблеток. А под ними он весь такой, знаешь, кроткий и покорный, так что я этим решил воспользоваться и к твоему приезду перевоспитать, чтоб тебе с ним удобнее было. Только не ест ничего практически, хоть насильно в рот заталкивай, — Конечно, каждый в этой комнате знал, что Вад делал это все не для Олега, а для себя, лишь бы потешить собственное эго и лишний раз доказать своё превосходство над Волковым, к которому сейчас так тянулся Разумовский, сидевший на его коленях. Вад всегда был коварнее, чем казалось. — Видишь, вон, как тянется? Это он соскучился так. Сейчас я кое-что закончу и отдам его тебе, лады? Олег молча усаживается в кресло где-то в углу комнаты под строгий взгляд Дракона. Хочется, конечно, не этого, а теплых рук Серёжи на своей шее, но пока с ситуацией ничего поделать не получится. Вариант с диалогом отпал сразу же — Дракон что-то запланировал, значит, он это "что-то" осуществит. Ввязаться в драку не выйдет, Вадим, мало того, что Разумовского спас, так еще и по физической силе и технике раза так в два самого Волкова превосходил, так что в драке он бы не только по роже получил, так еще и Серёжу напугал. У него сейчас состояние слабое, нестабильное, лучше поберечь его от подобных страстей, чтобы не ломать и без того шаткую психику. Блондин видит чужое тучное лицо и усмехается, пододвигая поближе Серого. — Ну что, куколка, развлечемся немножко? — в ответ на свой вопрос Вадик получает тихие всхлипы и такое же тихое "не хочу". Он злится, кусает губы, кидает на Волкова подозрительный взгляд и пытается хоть как-нибудь снова прогнуть Серёжину волю под свои желания. — Почему не хочешь? Животик болит? Голова? Настроение плохое? Малыш, ну давай немножечко постараешься, — на все уговоры рыжик не реагирует, лишь поворачивается назад и обреченно смотрит на Волкова, на лице которого застыл чистый ужас. Но внутри что-то приятно кольнуло от осознания того, что даже под какими-то непонятными препаратами Разум все еще сохраняет ему верность. Вадим понимает, что к чему, и резким движением поворачивает голову Разумовского на себя, заглядывая в кристаллы голубых глаз. — Малыш, забудь про Олега, его тут нет, хорошо? Есть только мы вдвоем. Я и ты. И я очень, очень тебя хочу. Ты же не откажешь папочке? У Дракона не дар убеждения, у Дракона власть и таблетки. А у Сережи сломленная этими таблетками воля, так что манипулировать им легче лёгкого. Побочек у таблеток как у дурака фантиков, и Вадим пользуется этим так, как только может, выжимает из чужого вегетативного состояния последние соки. От этого даже как-то... мерзко. Оно и ясно. Широкие ладони стягивают с худых бедер черные боксеры и кидают куда-то на кровать. Рыжик весь дрожит и жмется к Дракону, нежный такой, напуганный, что сдерживать своего внутреннего монстра дальше просто невозможно. Тот лишь длинные волосы треплет и целует куда-то за ухом, шепча, что все будет в порядке. Юноша кивает и даёт блондину снять с себя огромную футболку, еще секунду назад скрывавшую всю худобу юного тельца. Волков ужасается тому, как сильно его Серёжа похудел. Конечно, он с детства был субтильным таким, маленьким, но сейчас и вовсе напоминал привидение. И это привидение едва не утекало сквозь пальцы Вадима, когда тот яростно облизывал и обсасывал тонкую шею, оставляя бордовые следы на жемчужной полупрозрачной коже. Тянет в сторону ягодицу, проходится по сжатому колечку мышц. Разумовский вздрагивает, жмется ближе, то-ли пытаясь остановить неприятное действо, то-ли требуя ещё. "Стесняется" — смеётся про себя Вад и, вытащив из тумбочки смазку, щедро выливает её сначала на пальцы, а затем уже и между тощих ягодиц. Трет, дразнит, делает все, лишь бы рыжик скулил и умолял сделать уже хоть что-нибудь. Это льстит. Льстит, и поэтому два пальца разом скользят в теплое нутро, давят на нужную точку и заставляют выгибаться, стонать погромче. На качественную растяжку Вадима не хватает, поэтому он в спешке расстегивает джинсы. Грубая ткань скользит ниже, за ней — более тонкая, и вот уже Разумовского натягивают на толстый и твердый член, поддразнивая, как последнюю сучку. Внутри у Дракона распаляется что-то дикое, первобытное, отчего хочется чуть ли не сожрать бедняжку, оставив его лишь частицей себя, а не полноценным человеком. Волков видит, как из его мальчика вытрахивают остатки трезвого сознания. Внутри что-то с треском ломается и летит вниз. Вад лишь иногда нежничает, успокаивая без конца ревущего и скулящего Серёжу, а в остальном — дерёт так, что Олегу наверняка придется потом всего бедняжку обрабатывать, залечивать все синяки на бледном худощавом тельце. Все меняется слишком быстро, и вот уже Разумовский сидит на чужих бедрах, а Дракон осторожно поддерживает его, обхватив тощую грудь под ребрами. — Давай, малыш, покатайся на папочке. Я же знаю, ты хотел пожестче. Сережа не может сопротивляться. Его разум и тело полностью во власти Вадима, который наглейшим образом этим пользуется. Ему всегда было плевать, каким именно путем достичь цели, главное — достичь. Ради желаемого он готов был пойти на самые крайние меры и никто не мог его остановить. Никогда. Вот и сейчас он ритмично вдалбливается в чужую теплую дырочку, легонько придушивает, шепча сальности. Ему нравится тело программиста, нравится его беспомощность. Тонкие руки и ноги, почти девичья талия, веснушки, выделяющиеся на фоне бледной, едва ли не белой кожи. А внутри еще и тепло, даже горячо, и когда по чувствительному комочку нервов проезжается твердый и не менее горячий член, Сережа сжимается, стонет, плачет и хочет еще. — И где вся твоя преданность, малыш? Как после этого я могу не называть тебя шлюшкой? — они снова меняют позу. Теперь Сережа вынужденно обнимает Дракона за шею, а тот держит юношу на весу, не прекращая поток пошлых комплиментов. — И личико-то какое красивое, и попка аппетитная, и сосочки розовые... Ты и впрямь куколка, Сереж, а куколки должны быть послушными, понимаешь? — еще пара движений и Разумовский, выдохшийся от этого ада, заканчивает себе на живот, Вад же — внутрь. И, подарив напоследок рыжику поцелуй настолько мокрый, что у последнего по щекам потекло, одевается. — Что ж, мне по делам пора, а вы тут развлекайтесь, молодожены. Удачи. Как только грузное тело покидает спальню, Волков чуть ли не прыгает к объекту обожания. Разглядывает его мокрое тело и слипшиеся ресницы, любуется припухшими губами, как вдруг видит, что к нему тянутся дрожащие ручки. Олег ныряет в объятия содрогающегося от рыданий тела и жмется поближе, прижимается щекой к чужой груди, слушает, как заполошно бьется сердечко. Из вздымающейся груди вырывается сначала сипение, а затем тихий всхлип, отчего бывший военный жмет мальчонку ближе к себе, целует в ключицу. — Серёж, я скучал..