хранитель леса.

Это было обычное утро. Петухи орали на рассвете, возвращая из сна в реальность. И стоило открыть глаза и подняться с жёсткой кровати — привычно наваливалось много дел и забот, не кончающихся до самого заката. Чон Юнхо родился и вырос в этой небольшой горной деревушке, окружённой с севера высокими холмами с крутыми склонами, с востока — бурной речкой, а с юга и запада — густым, едва проходимым лесом. Потому Юнхо, как и большинство жителей, никогда не бывал в других деревнях или городах, не видел других людей, не местных. Им и без того было хорошо: всё, что нужно для жизни, рядом, а среди жителей найдутся умельцы самых разных областей. Ремесла здесь передавались по наследству всеми со всем хозяйством. Так, Юнхо уже учился столярному делу у отца: ещё в детстве начинал с фигурок и безделушек, а сейчас уже мастерил мебель из собственноручно срубленных деревьев. Не всё шло гладко: стулья и столы не всегда выдерживали то, чего должны были, но Юнхо действительно старался угодить всем. Он любил людей, любил свою деревню — хотел для всех только лучшего, даже если сам лучшим ни в чём не был. Скорее, посредственностью. Он много раз слышал, как его называли так за глаза, ещё больше — прямо в лицо, без стеснения. И кивал, соглашаясь. По правде говоря, Юнхо не хотел быть столяром. Он часто задумывался о всяком, отвлекался, мечтал, уходил куда-то в себя, в свои мысли, в которых фантазировал о том, какой же мир за пределами их небольшого поселения. Насколько мир велик, насколько разнообразен. Может, в нём есть места и существам из сказок? Юнхо хотел бы переродиться одним из них, волшебным, способным в полной мере делать для людей добро. Но он был способен только на то, чтобы таскать в отцовскую — и в будущем свою — мастерскую брёвна и доски, домой — вёдра с водой из ближайшего колодца. Ещё помогал на полях, пока кожа сгорала под палящим солнцем. И всё это, чтобы его большая семья, в которой от был старшим из шести детей, ни в чём не нуждалась. Чтобы хватало еды, ткани для одежды, кожи для обуви и денег на какие-никакие покупки на местном рынке. Возможно, Юнхо старался слишком сильно. Или старался недостаточно. Не от него же зависел неурожай в этом году. Колосья спалило огненное солнце, на плодовые деревья напала какая-то болезнь. Ещё шло лето, а продуктов оставалось, чтобы прокормить всех жителей, от силы на пару месяцев. Старшины решили растягивать запасы на случай, если хороший урожай так и получится, к тому же отправили вниз по течению реки несколько лодок в надежде на то, что они доберутся до других людей, и те помогут. Но недели шли, и никто не возвращался. С каждым днём жители всё чаще шептались, что это духи прогневались и наслали беду. То ли за то, что в последнее время на лесную дичь стали охотиться слишком много, то ли за то, что духам давно никто не делал подношений. Старейшина, который ратовал за них, умер несколько месяцев назад — и, совсем немного погодя, начались первые беды с растениями. Поговаривали, что после долгого перерыва подношение должно быть особенным, крупным. И, слышал Юнхо от отца, входящего в совет, совсем недавно жрец связывался с духами, чтобы узнать, что же такое они хотят взамен на урожай и спокойную жизнь деревни. Это было обычное утро. Но, когда Юнхо пришёл к отцу в мастерскую и увидел его встревоженное лицо — сразу понял, что-то стряслось. « Благочестивый жрец сказал, что они пожелали в жертву мальчика, работающего с деревом ». В тот момент мир рухнул перед глазами, как и доски, которые Юнжо держал в руках. « Я пытался отговорить их всех, просил связаться ещё раз, но это ничего не принесло, сын. Мне очень жаль ». Значит, такова его судьба? « Я рассказываю тебе это всё, потому что хочу дать шанс сбежать. В углу сумка с вещами на первое время. Уходи прямо сейчас. Если терять тебя, то только так ». Юнхо покачал головой. Если его жертва спасёт его семью и всю деревню от голода и долгой, мучительной смерти, то он согласен перетерпеть любую, даже непосильную ему боль.

<…>

Так Юнхо и оказался здесь, в лесной чаще среди густых деревьев. Крепко привязанный к шершавому стволу, он дышал не без труда — грудь сдавливало при каждом вздохе, отчего вскоре заболели и лёгкие, и рёбра, а руки стали затекать. Ноги подкосились, и только прочные узлы не давали упасть прямо на землю, покрытую ковром из зелёной травы. Должно быть, она именно зелёная, потому что другой ей быть невозможно. Юнхо не видел: его вели сюда, завязав глаза, чтобы, даже если он сможет освободиться, он не нашёл дорогу обратно. Прежде, чем оказаться тут, они петляли по лесу не меньше получаса. Старейшины были добры к нему и сожалели о том, что происходит, но не жалели самого Чона, прося затянуть верёвки посильнее. И, обрызгав его какой-то странной водой, пахнущей травами, обратились к духам с молитвой. А следом ушли быстро, беспокойно, даже не попрощавшись. Он знал, что так будет. Он слышал от старших, что много лет назад, когда взбунтовались лесные птицы и склевали весь урожай, старейшины проводили подобный обряд. Потому было не страшно. Пока Юнхо не остался один и не потерял счёт времени. Он не понимал, стемнело ли уже или пока нет. Он вздрагивал от каждого звука, каждого шороха листвы, который доносился по ушей, и покрывался мурашками, когда слышал вдалеке волчьи завывания. Пугала не сама участь, а неизвестность. И нескончаемый поток времени, в котором Юнхо тонул, в котором от усталости мутило, сознание отключалось, и он уже не понимал, где он и зачем, лишь безвольно обмякал, как тряпичная кукла. Неготовый к смерти, он ждал её, пока минута за минутой терял остатки связи с реальностью. И вернулся вдруг — от лёгкого, едва ощутимого касания к своей охладевшей за те часы щеке.

<…>

Эфемерное прикосновение кажется ненастоящим, придуманным сознанием. Юнхо дёргается, отстраняется, отворачивая голову, но чьи-то пальцы ловят его подбородок и поворачивают к себе. — Мальчик, работающим с деревом? — звучит приятным голос где-то совсем близко, будто прямо над ухом. Мужской, он глубокий, бархатистый и почти басистый, заставляет окончательно потеряться в пространстве. Он будто влияет как-то, но это необъяснимо. Юнхо кивает, несмотря на то, что рука всё ещё придерживает его подбородок. Он не уверен, может ли разговаривать с тем, кто перед ним. И ещё меньше внутри уверенности, что он вообще ещё жив. — Ответь, почему ты выбрал это дело, — продолжает голос с неуловимой интонацией. Будто они есть там все, какие только существуют, но в тот же момент — ни одна, никакой. Юнхо набирает в лёгкие побольше воздуха, прежде чем подать свой тихий, осипший от страха голос: — Потому что мой отец этим занимается, и отец моего отца занимался, и его отец… — Весь твой род, вся твоя деревня по сей день продолжает уничтожать лес. Матерь Природа страдает от этого, — звучит с укором. — Поэтому я здесь, — вздыхает Юнхо. Он участь свою знает и принимает. Однако минута, другая — прикосновения больше не чувствуется, но ничего более не случается. Пока вдруг с его глаз не снимают повязку. И Юнхо наконец видит того, кто разговаривал с ним. Он не похож на бестельного лесного духа, отнюдь. Высокий, стройный и широкоплечий, с собранными в хвост пшеничными волосами и длинными, заострёнными на концах ушами, он больше походит на эльфа из тех самых сказок, которые Юнхо любил слушать в детстве. Он не может насмотреться: на лицо, такое идеальное, сверкающее в редких закатных — или рассветных — лучах, на грустный, сосредоточенный взгляд, на мягкие на вид волосы. Говорят, что эльфы настолько прекрасны, что человеку одного взгляда на них достаточно, чтобы влюбиться на всю жизнь. Юнхо эта фраза кажется правдой. На плече у незнакомца лук и колчан со стрелами, а почти всё тело скрыто длинным лёгким платьем в цвет летней листвы, из-под которого снизу выглядывают светлые широкие штанины. Вдруг в руке сверкает металл — длинный нож, по форме совершенно необычный-изогнутый, а по размеру напоминающий скорее кинжал, появляется будто их ниоткуда. Хотя, наверное, на самом деле из рукава или потайного кармана. Юнхо жмурится, уже готовый принять свою участь. Надеется лишь, что смерть его не будет долгой или слишком болезненной, хотя стерпит любую, лишь бы это помогло. Но вместо всего, что успел себе придумать, слышит и чувствует, как режутся верёвки и спадают к его ногам, высвобождая. От бессилия он тут же падает на колени и руками упирается прямо в землю — да и те еле держат, затёкшие, исполосанные следами от тугих пут. Эльф присаживается рядом, вновь касается чужого подбородка. Безо всякого отвращения, только хочет в глаза заглянуть. — Возвращайся, — говорит он приказно. — И передай всем, что лесные духи — пускай будут они, если вы именно в них верите, — просят не трогать деревья в этом году. Нам больно каждый раз, когда вы уничтожаете их. Мы мучаемся долгими часами, чувствуя всё, что происходит. Юнхо не знал. И теперь ему бесконечно стыдно, совестно и хочется извиняться до потери сознания, но всё, что он может из себя выдавить, поражённый — слабый кивок головой. Тут же понимает, что всё не так просто. — Они не примут меры обратно, если я вернусь, — Чон в досаде кусает губы. — Такие, как я, не существуют для них после окончания обряда. Я не должен возвращаться. И они, должно быть, уже стёрли всю память обо мне, — он вздыхает и добавляет: — Но я вернусь, если на то твоя воля. Только укажи мне путь. Юнхо совсем не ожидает, что эльф, поднявшись, протянет руку и поможет ему встать. Его рука приятная на ощупь и тёплая, как у человека. Он показывает, в какую сторону идти, и отстраняется на несколько шагов, увеличивая между ними дистанцию, будто собираясь провожать. — Скажи напоследок своё имя, — просит Юнхо тоном, почти умоляющим. — Хочу запомнить его, хочу запомнить тебя. « Минки ». Он повторяет это имя многократно, чтобы из головы не вылетело, пока не выбирается из лесу на опушку.

<…>

Уже совсем темно, лишь луна со звёздами освещают дорогу. Юнхо идёт долго, пока не замечает вдалеке первые огни деревни и неподалёку от себя — чей-то силуэт, осевший около протоптанной дороги. Чон подходит чуть ближе и теперь без труда узнаёт родного брата. Тот, наверное, надеялся на возвращение старшего и ждал его настолько, что заснул сидя, оперевшись на цветущий куст. — Чонхо, — зовёт его Юнхо, аккуратно потряхивая за плечо. Брат приходит в себя достаточно быстро и, поняв, кто перед ним, в испуге пятится, отползает в сторону, будто от чудовища. — Что ты?.. Как ты?! — недоумевает он. — Ты ведь должен быть мёртв! — Я пришёл передать послание от лесных духов… Юнхо прекрасно понимает, что жизнь его не вернётся на круги своя. Даже если его примут обратно, он навеки останется лишним, неправильным, ведь духи не приняли его, жертву или дар — неважно, как называть. Значит, с ним что-то не так, неправильно. Потому места там, где был дом, теперь ему нет. Пересказав всё, что должен был, он разворачивается и идёт обратно. Почти сразу слышит за собой шаги — и тогда срывается на бег, пока не скрывается в лесной чаще. Идёт вглубь, ранится о торчащие ветки, неудачно раздирает рукав рубахи и царапает щёку, вновь дезориентированный, но на этот раз от того, что даже то блеклое лунное свечение не пробивается сквозь густую листву. — Минки! — зовёт он отчаянно, продолжая путь. Слышит шорох, останавливается. — Минки! Минки?.. — повторяет почти отчаянно, сам не зная, на что надеясь. Когда навстречу выходит лисица и смотрит на Юнхо осознанно, будто человек, он всё понимает. И следует за ней, ведущей всё дальше и дальше, пока они не оказываются на небольшой поляне. Зверёк скрывается за кустами, вновь оставляя Юнхо одного, озарающегося по сторонам в поисках чего-то — или кого-то. Минки появляется внезапно, шагает по высохшей на солнце траве беззвучно и останавливается напротив, достаточно близко, чтобы до него можно было дотянуться рукой. — Зачем ты вернулся? — мрачнеет он, говоря. И отрезает: — Тебе здесь не место. — Мне и там теперь не место, — качает Юнхо головой. Рассматривает чужое лицо пристально, молча восхищаясь красоте. Однако ещё что-то, кроме восхищения чувствует. Что-то в груди, тёплое, будто разливающееся внутри. — У тебя доброе сердце, я это ощущаю, — когда Минки вытягивает руку и ладонью касается прямо там, где это самое сердце бьётся, Юнхо вздрагивает. От неожиданности, от сметения. От того, что становится ещё теплее. И самое главное — он совершенно не понимает, откуда такие чувства. Они просто есть, будто самой природой заложено, что они должны появиться именно в этот момент. — Я ощущаю, — продолжает Минки сосредоточенно, — что ты должен был вернуться ко мне. — Так было заложено Матерью. Значит, сама Природа так распорядилась, чтобы они встретились — причём дважды. Значит, это судьба — Юнхо верит в судьбу, как в неизбежное, чему следует, не сомневаясь. — Должно быть, — размышляет он, — это всё неспроста, и мы должны были встретиться. Минки ничего не отвечает, лишь руку убирает и вглядывается в лицо напротив. — У тебя ещё есть шанс, Чон Юнхо, вернуться домой. — Там больше не мой дом. Я ощущаю, что он где-то здесь, — Юнхо позволяет себе ответное прикосновение к груди и, не встречая сопротивления, прижимает руку сильнее, чтобы почувствовать, как быстро и беспокойно бьётся чужое сердце. — Прежде, — хмурится Минки, — мне не доводилось так близко общаться с людьми. Но… — он рассматривает чужое лицо, вдруг прикасается к волосами поправляя их, растрёпанные, и проводит рядом с царапиной на щеке. — Спасибо, что пришёл вновь. « Когда ты уходил, я почувствовал потребность тут же тебя вернуть и остаться рядом. Хоть это и неправильно для нашего народа ». Иногда достаточно одного взгляда, чтобы понять: перед тобой именно тот, с кем ты в счастье проведёшь всю жизнь.

<…>

Минки жил в лесной чаще последние сто пятьдесят лет из своих двухсот — это не так много по эльфийский меркам. Его дом был околдован и незрим для людей, его вечными спутниками были животные, а редкими гостями — другие эльфы для ближайшей из деревни, скрытой непроходимой для чужаков чащей. Минки же охранял лес: лечил деревья, спасал животных, иногда убивал тех, кто их истреблял. И мучался в агонии в те моменты, когда люди вырубали деревья. Увидев всего однажды, как Минки дрожит, как от боли надламываются его брови, Юнхо пожалел о всех тех неисчислимых походов в лес, когда он сам рубил, вырывал корни. Он готов был встать на колени, лишь бы Минки его простил. Но Минки не держал зла. Потому что светлые чувства оказались сильнее, потому что он влюбился, едва завидел тогда Юнхо, напуганного и несчастного, ожидающего своей участи. Что-то такое тянуло к нему. Должно быть, их души соединились в тот самый момент, когда оказались рядом. Юнхо остался в его доме, в ту же ночь заснул на его постели, вымотанный, в изодранной одежде и заляпанный грязью. Так и остался там. Постепенно привыкал ко всему, отличающемуся от некогда привычной жизни. Собирал ягоды, фрукты, овощи, корни с грядок Минки, учился их готовить по его собственным рецептам. Ходил с ним по лесу, держал за мягкую руку с изящными длинными пальцами, ощущая то самое внутреннее умиротворение, которого, оказалось, до этого не хватало. Любил. Сильно и искренне. Вопреки всему, то не было против природы — сама Природа подарила им друг друга. Целовал. Нежно и долго, растягивая мгновения в минуты, руками изучая стройное, безупречное в своей красоте тело, а разговорами добирался до самой души. Обнимал. Крепко и часто, при любом удобном случае. Лицом к лицу, сбоку, со спины — Юнхо любил чувствовать тепло чужого тела, любил быть предельно близко. Просто любил. Как никогда. Как никого другого. И Минки отвечал тем же. Они были миром друг для друга. По-своему счастливые, они проживали месяцы и годы рядом, лишь создавая больше общих воспоминаний, привязываясь сильнее. Они так и не смогли ответить, почему вдруг почувствовали то самое влечение, то внутреннее тепло. Но были безмерно благодарны тому, что так случилось.

<…>

Свой самый сильный страх Минки никогда не озвучивал. Люди стареют в разы быстрее, и он не знал, что с этим делать. Юнхо возмужал у него на глазах, и вот уже стал выглядеть его старше. Но с первыми морщинами пришла неизвестная болезнь, уложившая его в постель за считанные дни. Как бы Минки не умолял Матерь Природу, какие бы дары не предлагал — болезнь не отступала, лишь становилось хуже. Перед глазами — пелена. И в голове всё смешалось в единое, неясное, где различим только образ любимого Минки и где перепутаны, переставлены во времени все те многочисленные воспоминания, связанные с ним. — Минки, Минки… — почти в бреду шепчет Юнхо, ища его взглядом. Минки кладёт ладонь на его лоб — горячий, почти огненный — и его руку сжимает в своей. Это помогает не поддаться сейчас эмоциям. — Я тут, милый, — он старается говорить чётче, громче, чтобы Чон его услышал. Но всё равно приходится повторить ещё пару раз, чтобы чужой расфокусированным взгляд остановился на его, Минки, лице. — Я делаю, всё, что могу. Однако ничего не выходит — Юнхо не помогают никакие травы, никакие настойки, ничего из того, что получилось достать или сделать. — Спасибо, — он улыбается слабо, но так искренне. — Но я чувствую, что умираю, Минки. Тот едва держится, чтобы не разрыдаться. Слёзы не помогут, лишь усугубят — если ему суждено проводить Юнхо так рано, то он должен сделать так, чтобы его последние часы жизни были счастливыми. — Прости, — глаза Минки всё же предательски наполняются слезами, хотя Чон, возможно, этого даже не замечает. — Прости, я… — Тут нет твоей вины, — Юнхо слабо сжимает его ладонь. Сил совсем нет. — Не плачь. Я обязательно вернусь к тебе. И ты поймёшь, что это я. На щеках остаются солоноватые дорожки, и Минки мелко дрожит, склонившись над возлюбленным. — Не хочу отпускать тебя. Мы пробыли вместе так мало… — Но так счастливо, Минки, — улыбка вновь расцветает на чужих устах. — Пожалуйста, поцелуй меня напоследок. Минки припадает к его губам отчаянно, но нежно, ловит каждый вздох, пока собственные слёзы капают на чужие побледневшие щёки. Он отстраняется, когда понимает: Юнхо не дышит. Болезнь забрала его так же стремительно, как когда-то он ворвался в жизнь Минки. Он хотел бы быть человеком. Тогда бы он мог умереть совсем скоро, не через долгих несколько сотен лет, которые он должен прожить, так предназначено, охраняя лес. И все они будут протекать с воспоминаниями о единственной любви — запретной, человеке, которого не принял никто из эльфийского народа. О любимом Чон Юнхо.

<…>

Наутро прямо за дверью сидит щенок. Пушистый, рыжий и весёлый, он смотрит на Минки почти осознанно и льнёт к нему, будто уже давно его знает. Минки больше не сдерживает слёзы — на этот раз счастливые. Он никогда не будет одинок.