попкорн и старое радио.

— Приём. Радио шипит помехами. — Мы двое выживших на острове Хадже-мьён, провинция Чолла-Намдо. Ответьте, если слышите нас. Приём. Он повторяет послание ещё дважды, прежде чем отложить рацию и убавить громкость на радио — его они никогда не отключают, всё надеясь услышать чей-нибудь голос. С начала страшной эпидемии бешенства прошёл почти год. И уже десять месяцев никто из них двоих не видел по-настоящему живых людей. Лишь заражённых, лишённых рассудка и всего человеческого — умерли, если не физически, то морально, уподобившись диким зверям, ставши даже более жестокими. Хотя никто из них не был в этом виноват. Правительство, пока не было уничтожено, говорило о мутации вируса и о том, что всё под контролем. Может, так и было первые несколько дней. Но хорошо, что Сан и Ёсан решили сбежать ещё во второй. Они познакомились за неделю до дня «Х» по чистой случайности. Ёсан впервые приехал с семьёй на остров, где они купили небольшой коттедж — родители его устали от городской суеты и, наладив удалённое управление бизнесом, решили уединиться в спокойном месте. Ёсан был не в восторге, хотел лишь посмотреть, что это за место, которое они выбрали, и вернуться в Сеул через пару недель. Первый день он прогуливался по улицам, на второй — пошёл на пляж. И там не смог оторвать взгляда от парня, собирающего океанскими волнами выброшенные на берег ракушки. Он был более, чем красив, а ещё быстро заметил на себе пристальный взгляд — и улыбнулся, прежде чем подойти и познакомиться. Они удивились неожиданной схожести в именах, обменялись номерами и встретились там же на следующий день. И после, и в третий раз, и в четвёртый. Вместе плавали в прохладной воде, прятались от горячего солнца и обнимались под закатным лучами. Они смотрели, как солнце скрывается за горизонтом, будто утопает в море. — Мне скоро уезжать отсюда, — вздохнул тогда Ёсан, заметив, что теперь Сан смотрит на него как-то по-особенному. Не хотелось давать ему ложных надежд и оставлять одного. — Ничего, — отмахнулся тот. И, подумав, добавил с надеждой: — Ты ведь вернёшься? У Ёсана, честно, в планах этого не было. Но теперь он хотел бы. — Да. Он поцеловал Сана первым, стремясь доказать, что действительно вернётся. А потом заберёт его в город, хоть тот и противился: родительскую ферму было не на кого оставить. Она была единственным источником дохода. Украшения из ракушек — так, сезонная подработка. Ёсан пообещал, что отдаст все свои накопленные деньги, если это позволит им быть вместе. Сан согласился. Шёл шестой день их знакомства, так быстро переросшего от неловкого приветствия к пламенным, ярким чувствам в груди. Утренние новости тревожили: говорилось о вспышках какой-то эпидемии в крупных городах Кореи. — Может, пока останешься здесь? — предлагал тогда Сан. В конце концов, они были на острове, куда добраться можно только по воде. Сюда болезнь может и не дойти, если паромную переправу закроют на время. — Я могу… — замялся Ёсан, — переночевать у тебя? Наутро новые новости уже пугали. И масштабы эпидемии, и кадры, как обезумевшие люди нападают на других, и массовые беспорядки, вызванные заражёнными. Всё выходило из-под контроля слишком быстро. — Знаешь, — усмехался Сан, — я никогда не верил, что в нашем мире может происходить что-то такое, настолько похожее на фильм о зомби. Ёсану было не до шуток. Следующие несколько дней они вдвоём наблюдали, как многие жители покидают свои дома: к берегу соседнего острова подошли китайские корабли для эвакуации беженцев из захваченной эпидемии Кореи. Проверяли симптомы, некоторых убивали на месте, но многих забирали. — Мне кажется, в такой ситуации глупо идти туда, где много людей, — хмыкнул Ёсан. Остановить родителей не смог, но Сан остался рядом. Городок пустел стремительно, первые заражённые появлялись на улицах. Страшно. Ёсан не выходил из дома Сана неделю, пока тот, вооружившись битой, ежедневно обходил территорию фермы. Хорошо, что эта мутация вируса действовала только на людей. В конце концов все заражённые были убиты, а оставшиеся горожане, около двух сотен, образовали общину. За день до этого правительство страны было уничтожено, телефонная связь и интернет пропали окончательно. Потому они остались, отрезанные от внешнего мира, на этом небольшом острове. Разделили провизию, распределили обязанности, принялись работать… Ёсан никогда в жизни толком не работал, потому ему это давалось сложнее, чем остальным. Его деньги перестали иметь ценность в этом новом мире. Остались важны навыки и знания — он целыми днями работал в поле вместе с Саном, собирая как раз созревающий урожай. Ноги болели, руки покрывались мозолями, когда ещё старые не успевали проходить. Ёсан не хотел, чтобы его « жить » вдруг превратилось в « выживать », но именно так и произошло. Он держал ладонь Сана крепко, чуть сжимая, всякий раз, когда они оказывались вне дома в тёмное время. Было нескончаемо страшно даже рядом с ним, сильным, вооружённым. Он — настоящая гора. Но в то же время мягкий, влюблённый и по-настоящему любящий. Стоило им остаться наедине, как Сан сгребал а объятия и целовал, где только мог дотянуться, лишь бы подарить приятные ощущения, лишь бы облегчить чужую тревожность. Лишь бы всё было хорошо. Спустя полтора месяца мирной жизни на остров приплыла лодка с небольшой группой выживших. Их сторонились, на первое время поселили на окраине городка. И не зря. Среди них оказался заражённый. Он проявил себя под ночь, когда приехали он днём. Очень странно, что тогда никто не заметил симптомов. Ёсан их помнил наизусть, хотя на всякий случай переписал себе то последнее сообщение, которое приходило всем до отключения связи.

Сообщение от 07.09.2024

ПАМЯТКА ОТ МЧС РЕСПУБЛИКИ КОРЕЯ

ПРИЗНАКИ ЗАРАЖЕНИЯ ШТАММОМ ВИРУСА RABIES-V-24

ПЕРВЫЕ СУТКИ: • Головная боль • Общее недомогание • Повышенная температура • Потливость • Нарушение аппетита и сна • Резкость в движения, повышенная активность ВТОРЫЕ СУТКИ: • Покраснение слизистых • Светобоязнь • Водобоязнь • Галлюцинации • Необъяснимое или неадекватное поведение • Человек перестаёт узнавать людей и места ТРЕТЬИ СУТКИ: • Потемнение сосудов, они неестественно выделяются на коже • Понижение температуры от 34°С и меньше • Отсутствие речи и рефлексов • Резкие движения • Плохая координация • Агрессия по отношению к движущимся объектам • Агрессия к другим людям с попытками напасть и укусить

ПРАВИЛА ПОВЕДЕНИЯ ПРИ ВИДЕ ЗАРАЖЁННОГО:

• Осторожно, с минимумом шума покинуть его поле зрения • Уйти в безопасное место • Не допускать попадание его слюны или крови на ваши слизистые или открытые раны • Бежать, если заражённый проявляет к вам агрессию Только вот бег не всегда помогает. Эти твари, бывшие когда-то людьми, не знают усталости. Потому тогда, когда городок стала охватывать паника, Ёсан и Сан забаррикадировались дома. Не выходили почти неделю, лишь следили, что происходит. Ёсан впервые убил человека — нет, существо, лишь в прошлом человека, — когда они наконец вышли. За следующие две они уничтожили несколько десятков этих тварей. Стреляли, били битами, расставляли ловушки, сжигали… Пока не осталось, кажется, никого. Ни людей, ни заражённых. Только они вдвоём на этом небольшом, некогда живописном острове, заваленном теперь трупами. Их пришлось таскать к воде, чтоб уплыли по течению. Тяжело, противно, больно, горестно. За время, проведённое в общине, Ёсан успел узнать этих людей, а Сан вообще знал их всю жизнь. Тогда Сан впервые плакал, пряча от возлюбленного лицо, и нехотя принимал его нежные жесты в попытке успокоить. Тогда стало по-настоящему тяжко выживать. Конечно, заражённые — их, не придумав другого названия, они кличили обычными зомби, — ещё остались на острове. Одиночки, которые были упущены во время зачистки, находились по большей части в достаточно отдалённых частях суши, но так или иначе — шли на источники шума, пока не добирались до фермы Сана. Там шумела сельскохозяйственная техника, генераторы энергии, да и Ёсан предпочитал передвигаться по городку на машине, чтобы быть защищённым хотя бы металлическим корпусом и стёклами, — а это всё привлекало полуслепых тварей. Наведывались они не так часто: раз или два в неделю, а то и меньше, ведь и оставалось их уже совсем немного. Других людей, живых, Ёсан и Сан больше не видели. На остров никто не приезжал, попытки связаться были тщетны. Даже сигналы, подаваемые поздними вечерами в море на азбуке Морзе, костры, выложенная их хлама надпись «SOS» прямо посреди острова — ничто из этого не давало результатов. Либо выжившие не могут их найти, либо им просто плевать — к такому выводу пришли юноши и решили жить так, уединённо и в относительной безопасности. Тем не менее, укрепили забор фермы, поставили на окна дома решётки, заменили двери на более прочные. И за эту безопасную территорию старались часто не выходить, а если приходилось — пытались обезопасить себя настолько, насколько это вообще возможно. Хорошо, что в распоряжении было так много чужого имущества. Это можно было назвать мародёрством, но другого выхода, чтобы выживать, не было. Продукты, топливо, оружие, одежда, средства гигиены, лекарства — вещи первой необходимости, которые Сан и Ёсан забирали из чужих опустевших домов без зазрения совести. Другое, по сути, имело мало ценности. Но Кан часто прихватывал всякие безделушки: небольшие настольные игры, духи, крема и прочее для ухода. Ему, привыкшему, что это всегда под рукой, было сложно отказаться. Ему было сложно жить эту так изменившуюся жизнь. За десять месяцев, проведённых только вдвоём, они обшарили чуть больше половины домов на острове. Их, право, было не так много в целом. Не везде оказывалось хоть что-то полезное. Не везде было безопасно. Иногда внутри встречались полуразложившиеся трупы или ещё живые, но истощённые без человеческого мяса зомби — как выяснилось, без него они могут протянуть от силы полгода. А, раз они до сих пор встречались, живые, значит, где-то находили трупы. Это пугало. Каков шанс, что однажды они доберутся и до ещё живых людей?

<…>

Последние дни у Ёсана руки от злости и от тревоги подрагивают после каждой новой попытки связаться с людьми. Безрезультатность удручает, и хочется уже выть от отчаяния. У него есть Сан, но ему всё равно не хватает социума. Хотя, по правде говоря, просто не хватает той простой, размеренной и с редкими приключениями жизни, которой он так резко лишился. Да и, дело в том, что их запасы не вечные. Йода для очистки воды осталось от силы на три месяца; запасов, если предположить, что в нетронутых домах достаточно круп и консервов, а в этом году получится хороший урожай риса и овощей, хватит ещё на год. А дальше… относительная жизнь грозится покатиться по такой наклонной, которая в итоге приведёт к голодной, мучительной смерти. Или к превращению в одну из этих тварей — напасть на ослабшего человека куда проще. Потому нужно что-то думать, что-то делать, выбираться… Или, скорее, просто не терять надежды, что на их попытку связаться ответят. Сан обнимает Ёсан сзади, за плечи, пока тот снимает наушники и убирает микрофон. Чужие руки сильные и тёплые, согреют и не дадут в обиду — Ёсан чувствует себя в объятиях крошечным, защищённым. Но даже так внутренний страх его не покидает. — Давай проверим наши запасы, поужинаем и спать, хорошо? — мягко предлагает Сан. — Завтра рано вставать, помнишь? Поедем в город. Потому что надо пополнить припасы, чтобы их хватало на недели вперёд. На всякий случай. Ведь никогда не знаешь, что ещё может произойти. Ёсан кивает и подставляет щеку под поцелуи. Он уверен, что без Сана не протянул бы и месяца. Ведь Ёсан не знал этих мест; плохо готовил, часто зря переводя продукты, не умел очищать воду, защищаться, потому что особой силой никогда не обладал; боялся темноты и громких звуков, от вида крови его воротило; на агрессию словесную реагировал тем же, от физической — бежал. Ёсан не был по-настоящему неумёхой или трусом, просто вырос он совсем в другом месте, в городе, где не знал особых бед, где не приходилось работать руками и не доводилось не получать того, что он хотел. Сан открыл ему другую сторону этой жизни, пускай и в таких условиях. На ужин была тушёнка из консервы, овсянка и свежевыпеченные сладкие булочки. На этот раз их делал Сан, хотя и Ёсан научился. Он вообще многому здесь научился — кажется, узнал даже больше, чем за всю прошлую жизнь. Запасов продовольствия, по подсчётам, оставалось на две недели спокойной жизни. И это не считая то, что скоро должны быть первые урожаи. Неплохо, но уже самое время ехать за новыми продуктами. Тем более, кажется, завтра должна быть хорошая, солнечная и в меру тёплая погода.

<…>

Сборы всегда занимают много времени. Несмотря на высокую температуру, Ёсан и Сан надевают два слоя одежды, дополнительно защищали шею, предплечья и голени чем-то наподобие брони, сделанной из слоя плотного брезента и слоя непромокаемой ткани, отрезанной от чьей-то палатки. Обязательно высокая обувь и обязательно перчатки, а на голову — маска, защитные очки и шлем. Конечно, в последнее время зомби им почти не встречались, но нельзя расслабляться. Все эти меры предосторожности не раз выручали, даже, можно сказать, спасали, потому пренебрегать ими казалось чем-то глупым. Лучше быть осторожным, чем мёртвым. Ёсан, как всегда, за рулём. В чём он действительно хорош — так это в вождении. В Сеуле он оставил свой новенький кроссовер, подаренный родителями на совершеннолетние, потому здесь без труда освоился сначала на похожем, но более старом, а потом и на внедорожнике. Обе машины были взяты из чужих домов — в семье самого Сана был только трактор и, хоть работал исправно, шумел просто ужасно, привлекая лишнее внимание. Они выезжают за территорию фермы, запирали ворота на замок — отпирать их конечно, занятие не самое быстрое, зато они безопаснее любой другой системы. Фермы располагались на востоке и севере острова, ближе к морю, когда как на юге и западе — пляжи, а в глубине — основная инфраструктура. Многоквартирные дома можно было пересчитать по пальцам двух рук — всё остальное составляли принадлежащие одной-двум семьям, несколько гостиниц и административных зданий. Магазины, одна больница, полицейский участник — в общем, это был когда-то самый обычный провинциальный городок. Сейчас же, опустевший, он постепенно подвергается власти природы. Кирпичи и бетон со временем сдадутся пол натиском прорастающих сквозь них побегов неизвестных растений, крыши протекут и подвалы затопятся от дождей. Что-то сгорит, что-то сгниёт, что-то останется, но уже никогда не вернётся в прежнее состояние. Природа торжествует над человеческим умом и, как бы Ёсан не пытался найти в этом своеобразную эстетику, отсылки к былым временам, эти виды поросшего растениями города его просто удручают. Они останавливаются посреди одной из улиц, сверяясь с бумажкой картой — на ней отмечены все места, где они бывали, и те, куда они собирались в ближайшее время. На повестке дня стоит наведаться в пять небольших домов, стоящих по соседству, а после проехать пару кварталов к дому полицейского — там должно быть что-нибудь полезное. Они уже пытались туда пробраться, но замок не поддавался, а на окнах оказались решётки — в этот раз Сан взял болгарку, чтобы распилить одну из них и всё-таки оказаться внутри. — Готов? — спрашивает он, когда они наконец подъезжают к первому дому. Ёсан посмеивается, кивая. — Ты всегда там забавно звучишь через эту свою маску, — добавляет он и выходит из машины, оставив ключ зажигания в замке. У них есть уже отработанная, проверенная схема: Сан всегда идёт первым, потому что умеет вскрывать дверные замки и не боится получить от заражённого прямо в лоб, а Ёсан страхует сзади, оглядывается по сторонам, чтобы не пропустить никакую опасность. Спустя столько месяцев он уже уверенно держит металлическую биту в руках — наиболее удобное оружие, ведь уменьшает вероятность испачкаться а крови заражённого — и бьёт ей, чуть со временем помятой, прямо по чужим головам. Людей, которых он знал, но которых больше нет. Они с Саном часто разговаривали про то, делают ли сейчас лекарство. Скорее всего делают, но кто? В Корее ситуация плачевна, но как в других странах — они не имеют ни малейшего понятия. Может, там ещё хуже. А, может, иностранцы смотрят на происходящее как на забавный ужастик. Может, им вообще нет дела до того, чтобы спасать других. Или лекарство вообще человеческому уму непостижимо. Или те, кто стал зомби, уже не станет обратно человеческом… Может, есть хотя бы вакцина? Размышлять об этом можно было бесконечно. В какой-то момент заниматься этим просто надоело — надо было беспокоиться о себе самих, а не о других людях. Тем не менее, Ёсан хотел верить, что его родители смогли эвакуироваться и выжить. Должно быть, они теперь где-нибудь в Китае или Японии. Хотя, они бы уже нашли способ связаться с сыном. Они бы его не бросили. Значит… — Чисто, — кратко отчитывается Сан, заходя в дом. Как и во всех остальных четырёх. Никаких опасностей не оказывается, разве что в одном на кухне были уж очень крупные, противные крысы. Но они испугались первого же громкого звука и ретировались в дырки, прогрызанные в плинтусе. Итого в багажнике оказалось два десятка банок разнообразных консервов — часть, уже просроченные и вздувшиеся, пришлось оставить, — дюжина килограммов круп, три пачки соли, две пачки сахара, несколько новых ножей и точильный камень, три разного размера аптечки и четыре новеньких комплекта постельного белья. Ну, и так ещё, по мелочам. Не плохо, но и не густо. Бывали дни и лучше. Видимо, всё зависит конкретно от того, кто жил в доме — большинство молодых людей не делали запасы, питались в кафешках или покупали полуфабрикаты, когда как пожилые привыкли откладывать про запас. Время перевалило за полдень, когда машина остановилась на полпути к дому полицейского. — Что такое? — Сан, снявший маску, звучит уже не так забавно. Но Ёсан всё равно улыбается. По другому поводу. — Сходим в кафе? У нас ещё много часов в запасе, а мы там не было уже очень давно. Сан хмурится, но Ёсан смотрит на него так отчаянно просяще, что он не может отказаться. И вот они уже сворачивают влево, проезжают несколько кварталов к центру. Там находится кафе, оставленное, как и всё вокруг. Однако там всё ещё работает аппарат для приготовления сахарной ваты — он слишком большой, чтобы вынести его и довезти до фермы, да и это на самом деле пустая трата ресурсов, сахара. Но иногда, буквально раз в месяц, они позволяют себе вернуться туда и запустить его. На немного вернуться в прошлое, когда в этом кафе играла музыка и за разноцветными столиками сидели люди. Когда было светло и чисто, на пахло потом и кровью, сыростью и травой. Когда не было никакого мутировавшего вируса — лишь обычная, размеренная жизнь курортного острова. Они осматривают всё кафе, включая подсобные помещения, прежде чем вновь снять маски — никого нет, безопасно. Ёсан стягивает перчатку, чтобы удобнее было запускать аппарат, подключённый к одному из их портативных аккумуляторов, и вот уже в расход идёт одна из найденный пачек сахара. Пушистое облако сладкой ваты образуется быстро, будто из ниоткуда, будто Ёсан наколдовал своими руками. Сан смотрит завороженно, но не на вату — на своего дорого возлюбленного. — Однажды, когда мы вернёмся на большую землю, — начинает Чхве тихо, меланхолично, — я куплю такую для тебя. И попкорн. — И попкорн, — кивает Ёсан. — Жалко, что машина для его приготовления не работает. Но они иногда готовят его дома. Правда, это не выглядит так волшебно. Садясь рядом, Ёсан опускает голову на плечо Сана и прикрывает глаза, представляя, будто вокруг них всё другое, светлое и свежее. Получается с трудом. Однако, главное, что рядом Сан — он, отрывая кусочки ваты, протягивает Кану, и тот ест с его рук, чуть смущаясь. А потом целует его губы, разделяя с ним этот приторно-сладкий вкус.

<…>

Часы показывают половину второго, когда юноши выходят из кафе и вновь садятся во внедорожник. Разворачиваются, возвращаясь на ту же улицу, проезжают немного и наконец останавливаются около нужного дома. На Сане теперь другие очки, чтобы защитить его глаза от искр, а Ёсан прихватывает с собой пистолет. Не то, чтобы он умеет хорошо стрелять, но умеет. Интересно было научиться, ходил в тир… То было не совсем легально, но, пожалуй, уже не имеет значения. Сан уже тренировался быстро работать с болгарской пилой, но она всё ещё тяжёлая и выглядящая опасно, к тому же шумная. Но выбора нет — в доме полицейского, как он сам сказал, умирая, достаточно большие запасы как еды, так и оружия. До сих пор они не пригождались, но патроны теперь на исходе. Да и, вдруг там найдётся что-то, чем можно будет подать сигнал? Болгарка шумит почти оглушающе для стоящего в метре от окна Ёсана. Он озирается по сторонам, держа биту наготове, пока Сан методично режет металл. Прутик за прутиком — это происходит предельно медленно. Из-за угла дома напротив показывается шатающийся силуэт — заражённый. Он идёт со средней скоростью, резко и раскоординировано переставляет ноги. Исхудалый, в ободранной одежде с ссадинами по всему телу и ярко выделяющимися венами, он не вызывает отвращения. Уже нет. Ёсан привык. Он только сильнее сжимает биту, готовясь врезать со всей силы, едва только зомби подойдёт поближе. Ёсан смотрит в его мутные глаза, на искривленный, окровавленный рот, следит за угловатыми движениями, слышит неприятный рык — не видит в этом существе человека. Спасать тут некого, можно только облегчить его страдания. Он идёт навстречу, вынужденно отходя от Сана, и с небольшого разберу вышибает заражённому мозги — если таковые ещё в его голове остались. Добирает несколькими мощными ударами, на какие только сил хватает. Выдыхает. Всё нормально. Вокруг больше никого. Ёсан идёт обратно к возлюбленному, когда кто-то вдруг сбивает его с ног, острыми ногтями царапает руки и наконец впивается зубами в бок. Он оглушается собственным криком и болью, пропускает следующий момент, когда Сан уже оказывается рядом и расправляется со вторым зомби, девочкой-подростком. С удивительно сильными челюстями — они прокусили оба слоя ткани. И Ёсан чувствует, как рваная рана кровоточит. Ещё сильнее он чувствует чужой шок, страх, растерянность. Отчаяние. — Поехали домой, — Ёсан говорит с невиданным спокойствием, постаравшись подавить все эмоции. — Потом, всё потом… Сан кивает. И вот они уже въезжают за ворота, добираются до дома. Кан выкидывает испачканную одежду и быстро рану обрабатывает, не подпуская Сана и на метр к себе. Только когда заканчивает, забинтовывает и всё, что может причинить ему вред, убирает, наконец даёт себя обнять и поцеловать в уголок глаза, прямо в красноватое родимое пятно. Чхве дрожит мелко-мелко, едва сдерживает слёзы. Он не хочет верить. Этого не может быть. Это неправильно. Так не должно было случиться. — Моя вина, — начинает Ёсан шёпотом, поглаживая чужую спину. — Я недоглядел. Это только моя вина. Он ощущает, что Сан плачет, потому как вздымается его грудь, и слышит тихие всхлипы. — Ты знаешь всё, — продолжает Кан, однако. Но должен всё проговорить, хотя и эту тему они обсуждали. — Когда я перестану узнавать тебя, тебе придётся… Он и сам готов заплакать, но слёз нет. Лишь внутренняя боль — в разы сильнее физической, но в разы меньше той душевной, какую сейчас испытывает возлюбленный. — Придётся… — Ёсан поджимает губы. Это сложно сказать, — …застрелить меня. И выбросить по течению. Но, если захочешь похоронить меня, то сделай это за пределами фермы. Чтобы поменьше видеть, и почва не испортилась. И, если у тебя будет возможность, уплывай отсюда, пожалуйста. « Я знаю, ты не вытерпишь долго в одиночестве ». Рана ноет. « Я хочу, чтобы ты был в порядке и был счастлив ». Ёсан никогда не думал о том, что умрёт так рано. « А пока давай жить так, как прежде. Хотя бы сегодня ». Сан смотрит глаза в глаза, со всей нежностью и болью, проникновенно, ласково и уже в отчаянии. Ёсан не знает, как его успокоить. Лишь губами щеки касается — большего нельзя, может заразить. По-хорошему, ему стоит уйти прямо сейчас, отстраниться и провести последние дни в одиночестве, на безопасном расстоянии. Но он не может. Он хочет запомнить эту жить по-другому. Это всё не должно быть зря. — Что будешь на обед? — Пиццу, — без раздумий просит Ёсан. Его последний ужин должен быть по-настоящему вкусным. И Сан старается, проводя на кухне почти два часа. Всё это время Кан ходит по их общей комнате, не в силах унять откуда-то взявшуюся энергию, и мучается от головной боли. Но пицца лучшим, что он пробовал в своей жизни.

<…>

— Приём. Радио привычно шипит. — Мы двое выживших на острове Хадже-мьён, провинция Чолла-Намдо. Ответьте, если слышите нас. Приём. Ёсан вздрагивает — показалось, среди помех он услышал человеческую речь. Он настраивает радио, переключаясь на соседние частоты… — Говорит корабль «Вэилай» ВМС Китая, — звучит на корейском с сильным акцентом. Саня сидящий рядом, едва не падает со стула. А Ёсан пытается понять, не послышалось ли ему. — Мы собираем выживших с островов провинции Чолла-Намдо. У нас есть лекарство. Ответьте, если вы нас слышите. Приём. Погасшая надежда вспыхивает внутри с новой силой. Одновременно у обоих. — Хадже-мьён, двое выживших, один ранен заражённым! — почти кричит Ёсан в микрофон и тише добавляет: — Приём. — Слышим вас, Хадже-мьён, — шипит рация. — Какой день? Приём. — Первый. Приём. — Мы будем у вас через пять часов, Хадже-мьён. Подойдём к координатам тридцать пять — пятнадцать, сто двадцать шесть — тридцать. Готовьтесь к эвакуации. Как поняли? Приём. — Готовимся. Конец связи. Сан обнимает так крепко, что у Ёсана, кажется, начинает кровоточить рана. Но он молчит, лишь окольцовывает Чхве руками, прижимает к себе, вдыхает родной запах. Их спасут. Всё будет хорошо. — Пошли, соберём вещи, — просит он наконец, когда боль уже не особо терпима. И, хоть у них были рюкзаки с вещами, если эвакуация произойдёт внезапно и быстро, они собирают всё по-новой, укладывают лучшие вещи из тех, которые есть. На всякий случай берут все наличные и немного золотых украшений — неизвестно, что сейчас в мире. Это может пригодиться. Впереди — снова путь на автомобиле. И после на моторной лодке приходится плыть прямо в открытое море, на обозначенные координаты, ориентируясь по всё той же бумажной карте. Ёсан чувствует, как от высокой температуры будто горит изнутри. Он усиленно пытается делать вид, что всё в порядке. А Сан поджигает специальный факел, и тот горит целых полчаса, пока на горизонте наконец не показывается корабль. Они поднимаются на борт, крепко держась за руки. Их разлучают тут же, но только лечения ради. Сан провожает Ёсана взглядом, пока тот не скрывается за поворотом. А через неделю они воссоединяются. И на этот раз останутся вместе навсегда.