Ночные телефоны

      Ступившая на гололед нога в который раз опасно скользнула в сторону. Он со стопроцентной вероятностью уже заработал себе ангину, если не воспаление легких. Мама будет злиться.       — Сука! — возглас утонул в раздирающих горло слезах.       Антон пробегал — нет, пролетал — квартал за кварталом, за спиной вспыхивали в оранжевом свете фонарей вырывающиеся из его рта облачка пара. За всю свою жизнь он не помнил такой морозной зимы, с таким сильным ветром. И непонятно было, что его хлестало сильнее — пронизывающий буран или сосущий под ложечкой страх вновь оказаться на два шага позади.       Мимо мошками мелькали сверкающие тепло-желтым светом окна домов, из их открытых форточек тонкими струйками били в нос запахи отбивных, фаршированных перцев, борща и еще какой-то еды, которой пахло дома у любой семьи.       Подошва теплых берцев продолжала упорную борьбу с гололедом, щедро обсыпанным песком, который абсолютно не делал положение дел лучше, просто превращая дороги в грязное месиво. Ноги промокли насквозь, их не старались уже защитить от декабрьского пронизывающего холода обитые овечьей шерстью внутренности ботинок.       Руки… Как же сильно хотелось их спрятать в перчатки или в карманы, но так же сильно Антон боялся на очередной взлетной полосе из гололеда выронить маленькую записку, написанную на обратной стороне чека из местного гастронома.       «Слушай свое сердце, Антон» — весело сказала ему тогда загадочная Женя.       А он, дурак, не понял.       

***

      После разговора с Женей на душе было гадко.       Антон угрюмо ввалился домой, бросил быстрое «я дома» вертевшейся на кухне маме, отказался от супа и поспешил убраться в комнату. Не хотелось, чтобы мама видела его, пусть и не заплаканные, но абсолютно стеклянные глаза. И так слишком уж часто мама за него переживает, это только его проблемы.       На табурет под письменным столом с остервенением была закинута куртка, туда же с грохотом последовал школьный рюкзак.       — Антоша, что у тебя там падает? — крикнула с кухни мама.       — Ничего, мам! У Гречки прилив энергии! — послышалось мяуканье недоумевающей кошки, которая до этого мирно сопела на кровати.       Было одновременно и душно, и холодно, отчаянно хотелось воздуха. Антон чуть ли не на четвереньках доковылял до окна, после чего распахнул его и осел на пол, прижимаясь спиной к горячей батарее. В комнату ворвался морозный вихрь, спугнувший пригревшуюся на кровати Гречку, и та, недовольно мяукнув, поспешила ретироваться в более приятный климат гостиной.       Резвый сквозняк захлопнул за кошкой дверь, но транслирующий новый выпуск «Рабыни Изауры» телевизор на кухне заглушил этот очередной детский выпад.       Антон притянул колени к груди и уткнулся в них, зарываясь пальцами в спутанные от сырой погоды волосы. Хотелось забыться, ничего не помнить, никого не знать, не мучиться от чувства брошенного.       Тихо гудела трансформаторная будка на улице. На стене часы пробили восемь вечера. Спину колол жар батареи. Нужно было садиться за уроки, ведь по математике на завтра им задали тучу заданий, по географии в его карме три долга по контурным картам, а по химии заданием было в принципе смириться, что она завтра у Антона в расписании.       Новый порыв холодного ветра.       Саша его променял. И это факт.       Антон сильнее зарылся пальцами в волосы, словно пытаясь вычесать из головы, из памяти весь пережитый негатив.       Он будто бегает за собственной тенью, за клочком тополиного пуха или за солнечным бликом. Каждый раз, когда Антону казалось, что вот-вот и за углом очередной многоэтажки его будет ждать Сашка. Целый и невредимый, без страшных кругов под глазами, без трясущихся рук и такой же веселый, каким он был всегда. С распростертыми объятиями, он ляпнет какое-то дебильное приветствие в стиле «о, мастер спорта по долбоебизму!». Невольно Антон даже усмехнулся, объятый пеленой приятных воспоминаний.       Но он оказался настолько отвратительным другом, что Саша не удосужился даже намекнуть, что завтра о нем не будет ни слуху, ни духу. Что Антону по крупицам придется выискивать информацию не то что о Саше, а о людях, которые оказались к нему в десять раз ближе, чем Антон.       Когда по щеке скатилась первая обжигающая слеза, Антон даже не заметил этого. А потом вторая, третья и четвертая. Пятую слезу он растер по уже зареванному лицу.       Он остался в дураках. О побеге Саши знали все вокруг, весь мир, кроме его «лучшего друга».       — Саша… Сашка-а… — позорно, как ребенок шумно всхлипнул Антон, прижимая руки к мокрому от слез лицу. Стыдно.       Дрожащие от рыдающих спазмов руки забегали по карманам в поисках новенького плеера Sony, который Сашка подарил ему на день рождения. Дорогущий, Антон много раз пытался выпытать, где и на какие шиши Сашка его откопал, но тот всегда только дико ржал, когда Антон пытался хотя бы приблизительно угадать цену плеера.       Каждый раз, когда Антон опять начинал плакать, рассказывая что-либо Саше, тот, и бровью не поведя, доставал свой старенький, похожий на вафельницу mp3-плеер и включал британскую рок-группу The Smiths. На полной громкости и положив между их головами наушники, чтобы они оба могли слышать тихое «Oh, is this so strange…». Почему-то только их песни были у него на этом плеере.       И они лежали голова к голове на одной большой подушке, пропахшей кошачьей шерстью и дешевым стиральным порошком, слушали тихие завывания из плеера и в какой-то момент Антон напрочь забывал о всех своих проблемах. Его успокаивающе гладили по руке. В голове звучали электрогитары в танце со звенящими барабанами, блеющий голос солиста затягивал все сильнее и сильнее.       И тогда, как по щелчку, становилось тихо на душе.       — Твою мать! — в истерике прошипел Антон, глядя на летящий на пол плеер и живописно отлетающую у него в сторону заднюю крышку. — Да что ж это такое… Ему же и года нет… Сука!       Антон двинул ногой отлетевшую крышку, как будто именно она виновата во всех его бедах. Он хотел было вновь уткнуться в колени взмокшим от размазанных по нему слез лбом, когда его взгляд споткнулся о белоснежную пластинку, что выпала вместе с черной крышкой плеера.       Пластинка в руках оказалась чеком из местного магазина. Антон фыркнул от абсурдности ситуации. Ну кто в здравом уме запихнет чек после покупок в заднюю крышку плеера? Никто, кроме…       Он перевернул чек на другую сторону. «Беги в гололед, не бойся лезвий И по ножу однажды придется пройти Верь сердцу ты и слушай разум трезвый Мой милый друг, мне тебя с собой не унести»              …было написано отвратительным, но таким родным почерком. У Антона ёкнуло сердце. Этот осел действительно накарябал очередной стишок на чеке после пьянки и засунул его в плеер?       Антон вновь перевернул чек. Глаз зацепился за дату второго декабря. Пару дней назад. Купленной значилась одна конфетка со странным названием «Сломанный телефон». Он похолодел.       Нет, почерк сто процентов Сашкин, тут даже вариантов других быть не может. Нервно дернув уголком рта, он снова обратился к строчкам списка покупок на чеке, затем еще раз прошелся по словам из стиха. Ничего не понятно.       В голове внезапно набатом ударило Женькино: «Слушай своё сердце, Антон!».       Сердце. Антон коснулся подушечками пальцев нагрудного кармана у рубашки. Приятным бугром отозвались лежащие там маленькие наушники от плеера.       Плеер. Напротив сердца.       Его глаза, словно обезумевшие, забегали по строкам стишка. Первой в глаза бросилась одурелая даже для Сашиного почерка одна из букв «л» в слове «гололед». Помусолив ее взглядом еще пару десятков секунд, Антон отделил от ее завитков цифру «2». Вот оно! Это точно была двойка!       Воодушевленный, он перескочил на следующее слово — «б0йся». Несмотря на манеру Сашки вытягивать буквы, здесь ноль был таким же очевидным, как и единичка, спрятавшаяся в слове «лезвий». На душе стало теплеть.       Через пару минут у него было 6 цифр — 2, 0, 1, 0, 0, 3. Но вот что с ними полагалось делать?       Антон попытался их всячески переставить, сложить, умножить, наложить их на алфавит, но каждая новая попытка терпела неудачу за неудачей.       В конце концов, обессилев, Антон откинулся головой к батарее, что продолжала отчаянно греть его замерзающую под декабрьской вьюгой комнату. Ему внезапно стало холодно. Видимо, разум стал трезветь после истерики.       Поднявшись на ноги, Антон хотел было закрыть распахнутое окно, когда его взгляд зацепился за афишу напротив его дома. Она гласила, что через пару недель с новогодней программой к ним должна была приехать в местный театр труппа «Алло, кто звонит?». Озарение обухом ударило по голове. Антон сжал челюсти и кинулся обратно к чеку.       Конфетка «Сломанный телефон».       «…телефон».       2, 0, 1, 0, 0, 3.       Антон почувствовал себя идиотом.       20 — 10 — 03       И сорвался с места. Налету натянул осеннюю куртку и застегнул ботинки, вылетел в подъезд, никак не отреагировав на возмущенные вопли мамы. Потом. Все потом.

***

      Светящаяся телефонная будка в одном из темных панельных дворов была похожа на портал в иной мир. Словно маяк она мерцала среди стаи одинаково облепленных брезентом «десяток». Удивительно, но даже лампочка внутри не была скручена, а дверь держалась не на честном слове.       Антон задыхался от долгой беготни. Его колотило, как в лихорадке и было непонятно, виноват ли в этом скачущий в крови адреналин или собачий холод, пронизывающий до костей.       Антон дернул за дверцу будки как утопающий за соломинку, и та, с жалобным скрипом поддавшись, дыхнула ему в лицо перегаром из сигаретного смрада, запаха затхлого пота и убойного аромата сладких духов. Антон поморщился. Вонище «Беломорканала» так и кричало: «Дальше Бога нет!», но чек, зажатый в окаменевшем от холода кулаке слишком уж сильно колол сердце, чтобы сейчас отступать назад.       Скрипнул пол в бычках и лушпайках от семечек, а затем эхом отозвалась захлопывающаяся за спиной дверь.       Антону показалось, что это не его красная и в черных от холода венах рука крутит колесико телефона. Не его сиплый вздох утонул в оглушающих гудках из холодной металлической трубки. В глазах амёбами плавали желтые лихорадочные пятна, горло саднило.       Гудок.       Антон сжал трубку возле уха до побелевших костяшек.       Еще один. Мучительно длинный.       От бессилия искривились обветренные и потрескавшиеся губы. Казалось, что сердце то ловило клиническую смерть, то вновь принималось еле слышно отбиваться о рёбра. От сбившегося дыхания кололо в боку.       Антон думал, что умрет, если гудки прекратятся и он, вновь всеми обманутый, в буран хромым псом поплетется домой.       Но он едва не умер, когда на другом конце провода раздалось низкое и хриплое:       — Алло?       — А... Алло! Я… — голос перецепился через собственное же дыхание, и Антон едва смог просипеть с трудом различимое: — Это… Антон…       На другом конце помолчали. Прокашлялись. А потом оттуда донеслось до боли родное и ласковое:       — Слышу, что это ты, Антошенька, слышу, — Саша улыбался.       — Саша! — сорванным голосом заорал Антон в трубку, которую прижал к уху настолько сильно, будто хотел в нее пролезть. — Сашенька! Это ты?! Саша! Сашка!       Раздался тихий смешок.       — Не-а, с привидением моим разговариваешь. Я, Тош, я, кто ж еще?       — Саша… Господи, Саша… — голос дрогнул, глаза начало щипать. Антон как маленький ребенок двумя руками схватился за трубку, словно боясь, что с ней что-то случится. Вслед за шоком быстро пришел гнев: — Почему ты мне ничего не сказал, ублюдок?! Да я, сука, чуть не поседел, когда ты не появился в школе! Ты…. Блять, да чем ты вообще думал, скажи мне?!       Саша молчал.       — Почему ты даже не удосужился хотя бы намекнуть мне, куда ты съебешься, почему ты это сделаешь и от кого?! Блять, да неужели я настолько далек от тебя, что ты мне базовых вещей доверить не можешь?! А если бы я не нашел этот сраный чек, то что? Бегал бы по улицам до одурения, каждому прохожему в морду бы заглядывал, пока колпак не поедет?! Але! Саша, ты вообще слушаешь меня?! — язык все резвей вертелся во рту, все быстрей Антон находил слова, чтобы выплеснуть накипевшие за эту неделю чувства.       В трубке вздохнули.       — Не кричи ты так, Антош, совсем же голос потеряешь.       — Да ты…! Блять, да как тут не кричать-то, а?! — рявкнул Антон, сгибаясь пополам от взрывающегося в венах адреналина. Внутренности болели. — Я был у тебя дома, Саша, да я клоповника засранней в жизни не видел! Почему ты не говорил, что у тебя дома даже еды нормальной нет? Что ты живешь буквально на помойке?! Что из близких у тебя только тетка, перегаром которой мух травить можно, а? Почему ты мне ничего не рассказывал? Почему ты не говорил, какие у тебя проблемы дома?! Почему я узнаю, что ты сидишь на наркоте от твоей же, сука, барыги?! Она мне…       — Ты был у Милены? — перебил его Саша обеспокоенным голосом.       — Блять, был! Еще как был! И про твои веселые выходные я тоже наслушался! — огрызнулся Антон. — Вот скажи мне, в какой момент жизни у тебя в башке внезапно щелкнуло: о, а сдрысну-ка я куда подальше, нихера не скажу своему лучшему другу, а он пусть как собака каждый мой харчок на улице обнюхивает, классно же будет, и…       — Антон, — голос Саши звучал настолько устало и просяще, что Антону захотелось самому себе в морду прописать за визг, который он тут устроил.       — Что?       — Ты, вероятно, сейчас не поверишь ни одному моему слову, — он запнулся и с пару секунд ничего не говорил. — Но все, что я скажу — прозвучит от чистого сердца. Без единой капли лжи. Ты… — Саша то и дело замолкал, говорил сбивчиво и медленно, словно боялся оступиться, сказать что-то не то. Боялся, что Антон не поверит и бросит трубку. — Ты готов меня выслушать?       Антон потер переносицу. Адреналин стал отпускать, его уже не трусило так сильно, как пару минут назад. Разум постепенно прояснялся, на языке стали всплывать все более обдуманные и рациональные мысли.       — Валяй, я все равно никуда не денусь. Хуже точно уже не будет.       Саша вздохнул и замолчал, видимо, собираясь с духом. Антон его не торопил.       — Для начала скажи: что ты успел узнать за те дни, пока меня… не было? — было слышно, как тщательно подбирал Саша каждое сказанное слово.       — Ну, Милена за полчаса выдала мне всю твою подноготную; я добазарился с твоей теткой — за нее мы с тобой еще поговорим, это какой-то мрак, — чтобы она меня пустила осмотреть твою комнату; и с Женей успел поговорить, но единственная крупица информации, которую я смог из нее выудить — что тебе тут делать нечего и что ты не вернешься, — Антон даже не заметил, как выровнялся его голос, адреналин выветрился из организма и эфемерное, едва ощутимое облегчение стало потихоньку обнимать его за плечи. — Наверное, это и все.       Саша хмыкнул.       — Женя прям вообще-вообще ничего полезного тебе не подсказала? — его голос звучал так, словно он вот-вот собирался назвать Антону ответ на загадку, над которой тот уже давно ломает голову. Нежно и совсем чуть-чуть снисходительно.       — Ну да! Она только сидела, пыхтела своими тонкими сигаретами-соломками и, как попугай, повторяла: «Он не придет, он не придет»!       — Тогда скажи, какая дата находится на чеке, который ты нашел в плеере?       — Второе декабря, пару дней назад, — автоматически выпалил Антон.       — А с Женей ты когда виделся?       — Ну, часа полтора прошло, наверное…       — А к плееру она прикасалась?       Антон почувствовал себя идиотом. Потому что весь их разговор с Женей его вымораживало то, что она постоянно вертела в руках плеер да нахваливала Сашку, мол, ай, какой Собакин молодца, такую вещицу раздобыл, ну и ну, во дает, ну каков герой, да если бы у меня такой был…       Паззл сложился.       — И… Давно ты это все запланировал? — надтреснутым голосом спросил Антон.       — Пару недель назад точно, — было слышно, как Саша кивнул.       — И много людей втянуты в это все?       — Этого я тебе сказать не могу.       — Но ты мне пообещал, что будешь говорить от чистого сердца, разве не так? — Антон почувствовал, как гнев вновь начинал щекотать ему нервы.       — Все так, но еще я сказал, что не буду врать, а не что выложу тебе все до мельчайших подробностей, — в голосе Саши не было ни капли раздражения, только безмерная усталость, словно ему самому с огромным трудом давался этот разговор. — И я не вру тебе, Антон.       Антон ничего не ответил, лишь плотнее сжал губы. Видимо, Саша воспринял это молчание за согласие на продолжение разговора.       — Как ты думаешь, почему я попросил Кашину передать тебе этот номер телефона? — видимо, он говорил про Женьку.       Антон вздохнул и помолчал пару секунд. Сквозь щели в будке задувал снежинки буран.       — Без понятия, на самом деле. В начале мне казалось, что ты расскажешь все, от «а» до «я», но теперь я в этом очень сомневаюсь.       — Ну, в этом ты, наверное, прав, — уклончиво ответил Саша. — Но на самом деле я попросил передать этот номер телефона тебе, чтобы ты лично от меня кое-что услышал. Антон… — Саша запнулся, но, прокашлявшись, твердо отчеканил три слова: — Не ищи меня.       У Антона на загривке волосы встали дыбом. Он решил, что ему это показалось, что, вероятно, бушующий ветер исказил звук или же помехи порубили Сашины слова, раскидали не в том порядке.       Глаза резко растеряли фокус и Антон, чтобы не потерять равновесие, уперся головой о железный корпус телефона. Разум плавился.       — Чего-чего…? — произнес он опешившим голосом.       — Не ищи меня. Забудь про мое существование. Живи дальше... — Сашин голос надломился и теперь каждое новое слово звучало так, будто он оно причиняло ему страшную боль: — …будто и не встречал меня. Будто никогда не знал такого, как я. Найди себе девушку, влюбись и живи счастливо. Забудь, что я был твоим другом. И все, что я рассказывал о себе тоже забудь. Мне нет пути домой, у меня его больше нет. И воспоминаний обо мне у тебя отныне тоже быть не должно.       Саша не плакал. И говорил настолько аккуратно и неторопливо, будто уже много раз в голове прогонял этот монолог. И звучало это не так, словно он читал реплику с листочка, он…       Антона бросило в жар.       Он действительно так думал. Саша говорил то, что решил уже очень и очень давно. Он вынашивал эти мысли не один день, и теперь ему оставалось только их озвучить. Эти слова звучали абсурдно, в них не хотелось верить, но Саша продолжать добивать Антона раз за разом:       — У меня здесь нет близких людей, я… — Саша перевел дыхание. — Я самозванец здесь. Антон, ты ведь помнишь, что я тебе прошлой зимой рассказал?       «Конечно же помню», — хотел сказать Антон, но горло стиснул необъяснимый спазм, не дававший даже слово вставить.       — Антон, да меня камнями забьют, ты же знаешь. Я должен был уйти еще очень давно, я…       — Сашка, ты чего такое говоришь-то? — одуревшим голосом наконец-то прохрипел Антон.       Саша не ответил.       — Саш… — он зачем-то прижал ладонь ко лбу, закрывая половину лица. — Не в этом же дело, правда? Ну ты же пообещал не врать, помнишь? Помнишь же?       «Это ведь было всего пару минут назад». А может, часов. Антон потерял счет времени в этом проклятом портале среди «десяток». Страшно хотелось в горячий душ, забиться под одеяло, не слышать гнетущих стонов вьюги, от которой его отделяли тонкие стеклышки провонявшейся «Беломорканалом» будки.       У него дрожали от бессилия и чувства обреченности колени. Все было зря. Саша ему снова бесконечно врет, не доверяя ни грамма откровения. И непонятно было, кто в данном получал больше ножей в бока — Саша, не имеющий возможности достучаться до Антона или же Антон, вновь обманутый самым родным человеком в его жизни.       Из трубы послышался рваный, дребезжащий, сухой всхлип. Но Саша не плакал.       — Антон, я никогда не встречал таких сильных людей, как ты, — говорил Саша каким-то чудным, не своим голосом. Столько в нем было нежности, что он казался посторонним, третьим в их диалоге. — И никогда не встречу, я…       Саша на секунду оторвался от трубки, словно прислушиваясь к чему-то. Как через вату Антон услышал:       — У меня совсем не осталось времени, Антош, — быстро затараторил Саша. В ушах оглушительно бухало сердце. Антону казалось, что он наблюдал за каким-то спектаклем со стороны, как зритель, а не как актер. — За мной по пятам следует ужас, и, Боже помоги, чтобы он коснулся только меня. Антон! Когда кровь моя вишневой смолой закончит вытекать из тела, прошу, лбом в пол упираясь, себя ты не вини! Антоша!       Саша уже почти кричал. Было странно слышать его голос одновременно и так громко, и так тихо. Да и в принципе, такой размеренный человек, как Сашка голос-то никогда и не повышал. Всегда говорил вкрадчиво, его речь ласкала слух. Интересно, а вокалом он когда-нибудь занимался? Надо будет спросить завтра в школе.       — Антон, я помню, что я обещал тебе тогда, зимой! — Саша продолжал срывать голос. Антон слышал его все хуже и хуже, несмотря на абсолютно чистый эфир. Никогда он не слышал, чтобы в таком долгом телефонном разговоре не возникло бы ни помеха. — Но мне уже терять нечего!       Пальцы начали слабеть. Сжатая в руке трубка все сильнее и сильнее отторгала, хотелось ее выбросить в выбитое справа маленькое окошечко.       — Прости меня, мой милый Антоша.       Глаза слипались, в них будто песку насыпали.       — Я тебя…       Брямс.       Трубка вылетела из рук и, театрально стукнувшись о пол, словно акробат на полотне осталась висеть на проводе в паре сантиметров от пола. Оттуда больше не слышались крики, а лишь утопающие в помехах гудки.       Метель закончилась. Теперь снаружи безмятежно опускались пушистые снежинки.       И Антон завороженно смотрел на них.       Интересно, что же Саша такого хотел сказать ему?       Антон медленно вышел из будки, оставив трубку болтаться под телефоном.       И заковылял домой.

***

      Рома, вернувшись домой, обнаружил Сашу судорожно смолящим какую-то тонкую сигарету на балконе. Взгляд у него был до того ошалелый, что его стало жалко.       — Ты уже фильтр куришь, закругляйся, — он щелкнул по сигарете в посиневших от холода пальцах и та, не встретив сопротивления, полетела вниз. Рома положил руку на плечо Саше и слегка развернул его к себе. — Нормально все? Чего-то случилось такого?       На его лице застыла маска неописуемого ужаса. С таким лицом обычно на казнь идут, не менее. Сашины губы растеклись как перед плачем, но донесшийся голос звучал скорее пусто, чем истерически:       — Ром, я, блять, только что сжег мост домой.