Кости судьбы

      В этом мире есть две вещи, которые Авантюрин ненавидит больше всего: дождь и свой день рождения.       И, конечно, по иронии старухи судьбы, у которой к нему явно особые счёты, в его грёбаный день рождения на Пир-Пойнте осень и льёт, как из ведра.       С самого утра он делает всё возможное и невозможное, чтобы все от него отстали. Запирается в кабинете, окружённый пирамидами бумаг и отчётов. Слава эонам, друзей у него практически нет. Обычно этот факт гложет его, но сегодня — как никогда кстати. Никто не будет досаждать с дурацкими поздравлениями.       Он даже не уверен, что большинство коллег знают о точной дате. Официальные поздравления он по-прежнему получает в день рождения человека, которого собственноручно отправил к праотцам. Согласно документам никакого Какавачи никогда и не существовало. Убийства тоже. Просто одну поломанную шестерёнку заменили на другую. И точка.       Если бы в жизни всё было так же просто...       Треклятые капли стучат по стеклу панорамного окна за его спиной. Авантюрин лихорадочно шарит по столу в поисках пульта от жалюзи. Находит. С остервенением жмёт на кнопку. Но звук, конечно, никуда не исчезает. Как и дождь.       Он с силой трёт глаза, словно пытаясь стереть нечто большее, чем усталость. Щелчок — из пачки выбивается уже пятая сигарета. Дым горчит на языке, но ему плевать. Руки нужно чем-то занять.       Стоит закрыть глаза — под веками вспыхивает алое зарево войны. Крики. Запах гари. Катика не просто умели убивать. Они наслаждались этим. Те, кто мог держать оружие, умирали быстро. Остальные — старики, дети, женщины, что не сражались — становились игрушками в руках кровожадных ублюдков.       Это утро запечатлелось в памяти, как выжженное клеймо. Казалось, стоит только закрыть глаза — и снова услышишь звон затачиваемых мечей, увидишь тяжёлые сизые тучи, что тянулись с севера, грозно и неторопливо. Воздух был пропитан запахом надвигающейся грозы. Но табор пробуждался не от страха, а от хмельной уверенности, что удача сегодня за ними. — Богиня Гаятра дарует нам своё благословение! — выкрикнул кто-то. — Сегодня победа будет за нами! — С поддержкой КММ им точно несдобровать! — подхватил другой.       Ему казалось, что это сон. Его трепали по волосам, будто он талисман, что способен обратить любое сражение в победу. Говорили, что он — их удача.       Сестра испекла праздничный пирог. Когда она успела? Всю ночь ведь просидела над доспехами и старым потёртым луком их отца. Конечно, она собиралась сражаться. Её тринадцать лет были едва ли преградой для этой войны. Она — глава семьи, и точка. — Это всё благодаря тебе, Какавача, — сказала она тогда, с улыбкой, даже не подозревая, каким страшным проклятьем обернутся эти слова.       Папка с отчётами летит в стену. Листы бумаги разлетаются по полу, оседая в беспорядке. Авантюрин зарывается пальцами в волосы, тихо рычит. Нет, отвлечься работой сегодня не выйдет.       Он сминает очередной окурок в пепельнице, встаёт и, не глядя, выходит из кабинета. Бессмысленная попытка сбежать от самого себя. Он знает, что это бесполезно, но сидеть на месте невыносимо.       Поразмыслив он нажимает кнопку лифта, поднимается на последний этаж и идёт к пожарному выходу. Дверь на крышу заперта, но у него есть ключ-карта. Парадоксально. Когда-то его привезли сюда в цепях, а теперь доверяют ключи от всех закрытых дверей.       Узкая лестница, пара ступеней — и он на крыше. Дождь льёт стеной, рубашка липнет к плечам уже через минуту. Холодный ветер пробирается под мокрую ткань, сжимает грудь. Противно. Но именно это сейчас и нужно.       Он запрокидывает голову, подставляя лицо под крупные ледяные капли. Глаза закрываются сами собой, но вместо темноты приходит воспоминание.       Когда катиканцы схватили сестру, он ещё не успел отбежать далеко. «Не оборачивайся» — сказала она напоследок, но он, конечно, как всегда не послушал. Маленький, глупый, упрямый мальчишка. Тогда, в свои без малого семь, он не понимал, что именно они делали с ней, повалив на мокрый от крови песок, прежде, чем убить.       Понял позже. В тюрьме. Когда охранники по ночам заходили в его камеру. Осознание, как выстрел в висок. В первый раз он даже не почувствовал физической боли, не ощутил глухого отвращения. Слишком занят был тем, чтобы раз за разом проговаривать себе в голове: она это пережила, она это пережила ради меня.       Он выучил мерзкое чувство до мельчайших деталей, запоминал каждый миг — нарочно, как наказание. Каждый следующий раз он говорил себе одно: это должен был быть я. Это я во всём виноват. — Это я во всём виноват, — повторяет Авантюрин, и голос его тонет в шуме дождя.       Проклятые капли стекают по лицу, и он осознаёт, что плачет, только когда глаза начинает резать от соли. Сколько он уже ревёт? Сколько он вообще тут стоит?       Судя по тому, что в пачке с трудом отыскивается сухая сигарета, а зубы отбивают чечётку — дохрена. Пальцы продрогли так, что прикурить удаётся раза с десятого.       Он опускается на парапет крыши, глядя вниз. Там, под ним, раскинулся город: огни фар, размазанные ливнем, и серое море зданий. Сколько этажей в этой чёртовой башне? Достаточно, чтобы наверняка.       Но этого было бы слишком мало. Слишком просто. Он выдыхает дым, такой же горький, как мысли, навязчиво шепчущие: _Ты не заслужил лёгкой смерти, ты вообще ничего не заслужил._       Какой-нибудь учёный хрен, вроде Рацио, назвал бы это «синдромом выжившего». Он и называл. И пару раз подсовывал свои умные книжки, которые Авантюрин в моменты особого отчаяния даже удосужился пролистать. Вот только лучше от этой писанины не становилось ни на грамм.       Были ещё таблетки. Белые, голубые, круглые, продолговатые. Он пробовал их глотать. Они обещали тишину, но приносили только тошноту и сон, от которого хотелось проснуться в другой жизни. Через неделю вся эта аптечная магия с шипением ушла в унитаз.       Во всей этой грёбаной вселенной был только один человек, который умел хоть ненадолго унять боль. Один единственный. Вероятно, худший из всех возможных. Человек, которого он ненавидел всем своим существом. И которого, несмотря ни на что, хотел сейчас видеть больше всего на свете.       С неба по-прежнему льёт, как из ледяного душа. Авантюрин машинально тянется к карману за телефоном, но осознаёт, что оставил его в кабинете. Чертыхается сквозь зубы. Идти обратно? Нет сил. И желания тоже. Может, так даже лучше. Кто вообще сказал, что он имеет право на утешение?       Он тяжело сползает с парапета, садится на мокрую бетонную поверхность. Обхватывает колени руками, упирается затылком в холодный край и поднимает взгляд в серое, словно замёрзшее небо. Капли падают прямо на лицо, но он даже не моргает.       Он снова проваливается в воспоминания. Кровь, стоны умирающих, распростёртые по земле тела... Он бежал вперёд, изо всех сил цепляясь за надежду, что где-то там, за горизонтом, его встретит отряд КММ. Что ещё можно что-то изменить. Кого-то спасти.       Тогда он не знал, что никто не придёт. Катика устроили засаду небольшому гарнизону, который пытался выдвинуться на помощь первым. Те, кто выжил, вынуждены были вернуться на базу. Они подали сигнал кораблям корпорации, но бушующая гроза и поднявшаяся песчаная буря сделали высадку на Сигонию слишком рискованной и нерентабельной.       Доброта корпорации заканчивается вместе с потенциальной выгодой.       Шестилетний мальчик не мог этого знать. Он просто бежал вперёд, цепляясь за надежду, которая с каждым шагом всё глубже утопала в песке.       Взрослому Авантюрину цепляться не за что. Потому он продолжает сидеть на крыше, глотая собственные слезы. Небо, низкое и серое, как будто давит на грудь, и он давно потерял счёт времени. Всё, чего он хочет, — чтобы этот проклятый день наконец закончился.       Пару раз он, кажется, отключается. Потому что совершенно упускает момент, когда успевает оказаться на крыше не один. Глаза опухли от дождя и слёз, но видеть ему и не нужно. Он прекрасно знает, кто решил нарушить его уединение. — Так и думала, что найду тебя здесь, — голос Яшмы звучит мягко, без привычной усмешки.       Сегодня поверх платья тяжёлый форменный китель, который она снимает и набрасывает ему на плечи. Авантюрин ненавидит это ощущение — ненавидит, что становится чуть теплее, чуть легче. — Вышел... подышать воздухом, — пытается выдавить сарказм. Но голос сорван, сиплый, хриплый от слёз и холода. Ложь звучит настолько убого, что он сам едва её выдерживает.       В горле застревает всхлип. Яшма присаживается на корточки и два она оказывается рядом, он вцепляется в её плечи похолодевшими пальцами. Сжимает с такой силой, что наверняка останутся синяки. Прерывисто дышит, хватая воздух рваными, сбивчивыми вдохами. — Каждый год... — он не хочет говорить, но слова вырываются сами собой. — Каждый год я думаю только об одном. Почему я? Почему не она, ни кто-то другой... кто-то, кто действительно заслуживал не сдохнуть...       Голос дрожит, ломается. Он всхлипывает громче, чем хотел бы, сжимает её плечи так сильно, что пальцы начинают ныть от напряжения. Ему больно, но он не отпускает. А Яшма даже не пытается высвободиться, не отталкивает его. И это почему-то делает только хуже. — Если бы не это проклятое пророчество, они бы не решились, понимаешь? Если бы меня сожрали пустынные собаки, то всё могло пойти по другому...       Его трясёт. Озноб и злость душат одновременно. Слабость бьёт по нервам, выворачивает изнутри. Он ненавидит себя за то, что не может справиться с этим, не может вытащить всё это дерьмо в одиночку. Даже этого — не может. Слабак.       И всё же, он роняет голову ей на плечо, жадно вдыхая знакомый запах тяжёлых духов и дорогого табака. Яшма вместо ответа целует его в висок. Вероятно, она бы обняла его, но он так крепко в неё вцепился, что она вряд ли может пошевелиться. — Почему? — снова спрашивает Авантюрин, как будто ему и в самом деле жизненно важно услышать ответ. — Почему до сих пор так больно? — Потому что ты до сих пор жив, — совсем тихо в пол голоса отвечает Яшма.       Она не из тех, кто станет разбирать чужую боль на части, пытаясь найти в ней смысл или успокоить пустыми словами. И Авантюрин, как ни странно, ей за это благодарен. Жалость — последнее, что ему сейчас нужно. — Увезти тебя отсюда? — спрашивает Яшма, когда он наконец разжимает свои побелевшие пальцы. — Только не ко мне. И не к тебе, — он тупо смотрит на её плечи, где остались красные следы от его пальцев. На секунду становится стыдно. — Куда-нибудь... подальше.       Яшма коротко кивает и встаёт. Затем протягивает руку, легко поднимая его на ноги. Она хрупкая только на вид. С её силой, подаренной опорным камнем, она бы и на руках его донесла, если бы захотела. И он это знает. Поэтому, несмотря на затёкшие ноги и слабость, старается хоть как-то пошевелиться. — Есть одно местечко, — говорит она спокойно. — Поехали.

...

      За то время, что они спускаются на лифте в подземную парковку, Авантюрин почти перестаёт рыдать. Слёзы ещё наворачиваются на глаза, но теперь — тихо и беззвучно. Он старательно тянет время, стоя спиной к зеркалу, чтобы не видеть своё отражение. Жалкий вид не вызывает у него ничего, кроме ярости. В голове пусто. Только хлюпает носом и подтягивает на плечах чужой китель, который нет ни малейшего желания возвращать обратно.       Яшма без слов протягивает ему пачку своих сигарет. Потом, открывая дверцу машины, кивает внутрь. Сегодня это чёрная спортивная чёрная тачка с салоном цвета тёмной фиалки.       Авантюрин плюхается на пассажирское сидение, прикуривает. Горячий дым наполняет лёгкие, смешиваясь с привкусом стыда. Он плотнее укутывается кителем, словно тот способен защитить его от всего мира. Ему плевать, куда они едут. Хоть в преисподнюю. Хуже не станет. — Подогрев включить? — спрашивает Яшма, перегибаясь через него, чтобы пристегнуть ремень безопасности. — Угу, — бурчит Авантюрин недовольно.       Он всё ещё злится на себя. На то, что от одного присутствия этой женщины становится легче дышать. А он, идиот, ничего с этим сделать не может. На всю грёбаную вселенную, провались она триста раз в чёрную дыру.       Руки дрожат, пепел сыплется на китель, и он, сердито фыркнув, смахивает его и обречённо вздыхает. Ненавистный дождь тоже не собирается прекращаться. Капли залетают в приоткрытое окно машины, едва они выезжают с подземной парковки, и его ощутимо передёргивает.       Яшма, не говоря ни слова, нажимает кнопку, закрывая окно со стороны пассажира, и одновременно открывает своё. И от этого простого жеста у Авантюрина почему-то снова начинает щипать глаза. — Ненавижу этот день, — говорит он злее, чем хотелось бы, когда тишины становится слишком много. — Почему нельзя было просто не рождаться, а? Стольких проблем бы не было...       Он протягивает руку, чтобы затушить окурок в пепельнице, старательно не глядя на Яшму. — Что? Думаешь о том какой я идиот и слабак? Правильно.       Он снова откидывается на сидение. Утирает мокрые ресницы тыльной стороной ладони и натягивает китель до самого подбородка. — Из нас двоих так думаешь только ты, — с терпеливым спокойствием отзывается Яшма. — Ага. Конечно. Скажи ещё, что тебе не противно, когда я такой. — Можно подумать, я впервые в жизни вижу, как ты плачешь, — на этот раз она всё же мягко усмехается.       Авантюрину хочется возразить, но у него нет ни одного подходящего аргумента. Для всех в этом мире ему всегда удавалось оставаться циничным подонком и острым на язык шутником. Для всех, кроме неё. — Это не делает зрелище менее отвратительным, — ворчит он недовольно, поворачиваясь на бок и утыкается носом в дорогую мягкую кожу сидения.       Яшма тихо смеется и опускает руку ему на плечо. — Если тебя это утешит, я смотрю на дорогу.       Авантюрин чувствует, как окаменевшие мышцы начинают понемногу расслабляться. Ему всё ещё хреново и больно, но теперь почти терпимо. — Поспи. Нам ещё далеко.       Он всё же приподнимает голову, чтобы разобрать куда именно они едут. Судя по тому, что за окном мелькают огни объездной трассы, куда-то в сторону тоннелей. Пир-Пойнт, так же как и Сянчжоу, не естественная планета. Он громоздится на старых гигантских кораблях корпорации, на которых, согласно легендам первые последователи Клипота возили материалы для постройки великой галактической стены. Стену они так и не достроили. А громадные машины теперь были соединены тоннелями, образуя некое подобие космических островов.       Но Авантюрину всё ещё слишком тошно, чтобы думать. Абстрактое «далеко» его вполне устраивает. Поэтому он устраивается поудобнее и закрывает глаза.

...

      Во сне он снова оказывается в плену песчаной бури. Она хлещет по лицу, царапая кожу, но Авантюрин знает — останавливаться нельзя. Ноги вязнут в песке, каждое движение даётся с трудом, но он продолжает карабкаться вверх.       «Не оглядывайся», — звучит в голове голос сестры. Тихий, настойчивый, полный страха. Но он не может сопротивляться порыву. Добравшись до вершины бархана, Авантюрин поворачивается.       Внизу зарево пламени. Яркое, жадное, поглощающее всё вокруг. Даже буря бессильна против его сияния. Ветер приносит запах гари, смешанный с тошнотворным смрадом обугленных тел.       Он запрокидывает голову и кричит в чёрное небо, но звука почти не слышно из-за завываний ветра. Крупные капли падают ему на лицо. Он вытягивает ладонь вперёд, чтобы поймать одну, но, взглянув на неё, видит — это кровь.       Авантюрин просыпается от собственного хриплого крика. Грудь тяжело вздымается. Он облизывает пересохшие губы, пытаясь вдохнуть. На мгновение замирает, слушая стук дождя по крыше. Всё кажется настолько реальным, что он боится открыть глаза — вдруг капли на стекле окажутся алыми? — Тебе опять снились кошмары, — голос Яшмы возвращает его в реальность.       Он проклинает всё на свете, пытаясь собраться с мыслями, и нащупывает её руку. Прикладывает прохладную ладонь к горящей щеке.       Только сейчас он соображает, что машина стоит на месте и наконец садится, пытаясь понять как долго он проспал. Судя по тому, что за окном какая-то одинокая потрёпанная заправка — не меньше часа. — Нам ещё далеко? — Не очень. Но я хочу кофе, а тебе не помешает хоть что-нибудь съесть.       От одной мысли о еде тошнота подкатывает к горлу, но спорить с Яшмой нет ни сил, ни желания. Авантюрин бросает ещё один взгляд на размытые дождём огни заправки и нехотя отлепляется от тёплого сидения.       Маленькая придорожная кафешка пахнет дешёвыми завтраками и кофе из автомата. Яшма здесь выглядит чуждо. Не только потому, что её бриллианты и платье от кутюр кричат о том, что место явно не её уровня. Но и потому, что сама она — непривычная. С растрепавшейся от дождя причёской, усталыми движениями и взглядом, в котором затаилось что-то новое. Что-то почти... уязвимое? Авантюрин даже не уверен, можно ли применить это слово к Яшме.       Она машинально крутит в пальцах ключи от машины, пока официант записывает заказ. — Куда мы всё-таки едем? — спрашивает он лениво, опираясь локтем на пластиковый столик. — Какой-нибудь ретрит для богачей? — Нет, — Яшма переводит на него взгляд и коротко вздыхает. — В дом. Он принадлежит мне. Авантюрин хмурится. — Не знал, что у тебя есть дом.       Он не понимает, почему это кажется странным. Яшма невероятно богата. Не просто богата, а до абсурда. Иногда он задумывался, откуда вообще берутся её деньги. Зарплата в КММ, акции, ломбарды — всё это не объясняло того, как она могла так беспечно тратить. Одни только его долги и подарки давно бы пустили по миру кого угодно. — Я в нём почти никогда не бываю, — коротко отвечает она. Её голос звучит слишком сухо, как будто она спешит сменить тему. Когда официант приносит заказ, она тут же надевает привычную маску: лёгкая улыбка, отточенная вежливость.       Тройной эспрессо, конечно, для неё. Огромная чашка латте, картошка фри, наггетсы и бургер — для него. Авантюрин смотрит на еду с тоской. Желания есть всё ещё ноль. — А почему сейчас мы едем именно туда? — спрашивает, чувствуя себя трёхлетним ребёнком, задающим вопросы только ради того, чтобы что-то сказать. — Можешь считать это подарком на твой день рождения, — Яшма лениво тянется к коробке с картошкой фри, макает пару кусочков в соус и подносит их к его губам. — Ешь.       Авантюрин обречённо вздыхает, но всё же открывает рот и послушно жуёт. Солёное, с маслянистым привкусом, но деваться некуда. Яшма, сделав глоток кофе, тянется за следующей порцией.       Он всё ещё крутит в голове её слова, пытаясь понять, что именно такого особенного в этом доме. Будь это просто очередная дорогущая недвижимость, Яшма бы никогда не назвала это «подарком». Его тянет спросить, но какое-то чутьё подсказывает, что лучше просто набраться терпения и подождать.

...

      Спать ему больше не хочется, поэтому остаток пути он просто смотрит в окно, ковыряя бургер, который Яшма всё же заставила взять с собой.       Он редко бывал в этой части Пир-Пойнта. Да и незачем было. Здесь тянулись районы элитных особняков и дорогущих корпоративных курортов.       Сначала за окнами мелькают современные дома с вылизанными фасадами, но чем дальше они несутся по трассе, тем мрачнее становится пейзаж. Гладкие холмы сменяются скалами, а здания стареют на глазах. Всё чаще попадаются величественные строения из серого камня. Кажется, архитектор этих мест пытался оставить вечное напоминание о могуществе последователей Повелителя Янтаря.       На фоне бесконечного ливня и сгущающихся сумерек это выглядит не то чтобы внушительно, скорее зловеще. Авантюрин невольно ёжится, глядя, как тёмные окна домов проносятся мимо, будто следя за ними.       Когда машина наконец останавливается, перед ним вырастает большой особняк из того же серого камня. Дом ухоженный. Строгий, мрачный, будто за ним следят только потому, что так положено. Крыша покрыта свежей черепицей, окна идеально чистые, а дорожка к массивной двери выложена ровно до миллиметра. Но кажется, внутри почти никто никогда не бывает.       Авантюрин выходит из машины и замедляет шаг, не отрывая взгляда от окон. Слишком тёмных, слишком неподвижных. Словно дом смотрит на него в ответ, оценивает. — Что это за место? — тихо спрашивает он. — Ты же хотел подальше, — бросает Яшма, пожав плечами. Но в её голосе звучит что-то странное, словно она сама чувствует напряжение.       Поняв, что прямого ответа от Яшмы не дождаться, Авантюрин только вздыхает и покорно плетётся за ней к серым ступеням крыльца. В конце концов, внутри хотя бы не будет этого проклятого дождя.       Но едва переступив порог, он словно врезается в стену чужого прошлого. Все прежние вопросы исчезают сами собой, уступая место новым, ещё более тревожным. А в груди почему-то становится странно тяжело.       С высокого портрета, который занимает почти всю стену мрачного, строго оформленного холла, на него смотрит мужчина. Красивый. Холодный. С идеальной осанкой и светло-фиолетовыми волосами, ниспадающими на плечи. На нём старомодная форма высших чинов КММ. — Это… — Авантюрин глубоко вдыхает, но не находит слов. — Мой отец, — спокойно отвечает Яшма. — Ты же столько раз спрашивал, где моя родная планета. Теперь знаешь.       Он застывает на месте, чувствуя будто всё вокруг застыло вместе с ним. Столько раз он пытался расколоть её, узнать хоть что-то из прошлого. И теперь, когда правда перед ним, она кажется почти невероятной и в то же время совершенно очевидной.       Ему всё ещё неуютно, как будто он вторгся на чью-то слишком личную территорию. Он медленно обводит взглядом мрачный серый холл: расписанные сценами из мифов о Повелителе Янтаря потолки, высокую лестницу и длинные коридоры, исчезающие во тьме.       Авантюрин видел заброшенные здания, пустые планеты, но здесь другая атмосфера — тяжелая, удушающая. Этот дом ощущается иначе. Эти стены будто никогда не знали тепла. Ни смеха, ни радости, ни любви. Его передёргивает от этой мысли. — Ты... здесь выросла? — спрашивает он, не сразу находя голос. — Да, — отзывается Яшма коротко.       Он задерживает взгляд на огромном портрете над лестницей. Мужчина с жёсткими чертами лица и пронзительным взглядом смотрит прямо на него. — А твои?.. — он не заканчивает вопрос, но слова уже повисают в воздухе. — Все давно умерли, — сухо отвечает Яшма, её пальцы касаются его запястья, сжимаются, словно пытаются вернуть его из чужих мыслей. — Пойдём.       Она тянет его в сторону гостиной. Камин вспыхивает, как только они входят, озаряя комнату фиолетовым пламенем. Сила стихии, — догадывается Авантюрин.       Эта комната такая же огромная, холодная и неуютная. Перед камином лежит шкура зверя с планеты, имя которой, вероятно, забыто даже архивами. Фиолетовое пламя пульсирует мягким светом, но его тепла едва хватает, чтобы согреть руки. Холод, накопившийся за день, продолжает цепко держаться внутри. — Я принесу вина. В кабинете должна быть бутылка, — голос Яшмы вырывает его из раздумий.       Авантюрин кивает, хотя ему не хочется, чтобы она уходила. Ощущение одиночества в этом месте почти давит, но выглядеть трусливым идиотом — худший вариант. Он наблюдает, как её фигура исчезает в тени коридора, и, засунув руки в карманы, начинает неторопливо обходить гостиную.       Массивная мебель с отполированными до блеска поверхностями, расписные панели, украшающие стены и потолок. Идеальный порядок, холод и пустота. Всё здесь напоминает саму Яшму.       Он любил воображать её родившейся на какой-нибудь обречённой планете, уничтоженной стеллароном или безразличием других, но это была ложь. Не было никакой трагедии.       И всё же, когда он пытается представить её ребёнком в этих мёртвых серых комнатах, внутри что-то сжимается.       Он останавливается перед массивным комодом из чёрного дерева. Среди мелочей взгляд цепляется за фотографию в серебряной рамке. Светло-фиолетовые глаза с отливом небесно-голубого он узнаёт сразу. Он запомнил их с самого первого раза, тогда в камере. Ни до, ни после он не встречал кого-то, чей оттенок радужки столь сильно напоминал бы его собственный. Пусть даже всего лишь по сочетанию цветов.       На снимке Яшме лет шесть. Идеально прямая спина, длинные волосы, убранные в сложную, не по годам взрослую причёску, строгое платье и едва заметная официально-безупречная улыбка.       Ему становится тяжело. Грусть накатывает неожиданно, и он возвращается к камину. Садится на шкуру неведомого зверя, скрестив ноги, и смотрит на пламя. Фиолетовый огонь гипнотизирует, заставляя забыться хоть на мгновение.       Яшма возвращается с бутылкой вина и бокалами. Судя по горьковатой усмешке на её губах, она сразу же догадывается о чём он думает. — Я ведь много раз говорила тебе: тут не о чем плакать, — она садится рядом, и фиолетовое пламя в камине мгновенно оживает, разгораясь ярче, будто приветствует свою хозяйку.       Авантюрин молчит, хотя в голове роятся тысячи вопросов. Но он знает: спрашивать бессмысленно. Яшма сама решает, что и когда говорить. Он и без того получил больше откровенности, чем ожидал. И что с ней делать, он по правде говоря, понятия не имеет. — Здесь… мрачновато, — наконец выдавливает он, наблюдая, как она разливает вино. — Даже моя прислуга не любит сюда приезжать, — Яшма протягивает ему бокал. — Только не пей слишком быстро. Этому вину больше лет, чем тебе. — Но меньше, чем тебе, — он невольно усмехается. Это первая улыбка за весь день, и она кажется почти чужой на его лице.       Сидеть с ней вот так, в этом холодном, пустом доме, в самый ненавистный день в году, под аккомпанемент ливня за окном — странное ощущение. — Я... никогда не думал, что ты родилась на Пир-Пойнте, — Авантюрин делает глоток вина и всё же кладёт голову на плечо Яшмы. — Хотя, это многое объясняет. Но не всё...       Яшма не отвечает сразу. Её рука скользит по его спине вдоль позвоночника, прохладная ладонь едва касается ткани рубашки. — И что же именно ты хочешь знать?       Авантюрин смотрит на неё с подозрением. С каких это пор он заслуживает такие откровения? Интуиция твердит, что это манипуляция. Его попросту отвлекают от собственных проблем. Но это — самая соблазнительная из манипуляций, с которыми он когда-либо сталкивался. — Ну... — начинает он неуверенно, пялясь на серебряную вышивку на её платье. — Если тот человек на портрете в коридоре твой отец, значит он был какой-то большой шишкой в КММ... Судя по этому дому, очень большой. А теперь...       Он осекается. Слова слишком сильно переплетаются с собственной болью. — Ну... Теперь есть только ты. — Он придерживался старых взглядов на политику корпорации. Ты же знаешь, что до реформ Алмаза, КММ переживала не самые лучшие времена...       Её пальцы вновь скользят вверх по его спине, осторожно зарываются в волосы. Он невольно подаётся навстречу, как кот, подставляющий голову под ласковую руку. — Политика старых членов правления была слишком мягкой, — продолжает она. — Они превратили инвестиции корпорации в бесконечные долги. В то время в совете акционеров началась настоящая война. Алмаз, в отличие от большинства, ставил будущее корпорации превыше всего. Его методы многим казались... аморальными.       Слова начинают складываться в более чёткую картину, и по спине Авантюрина пробегает неприятный холодок. — Твой отец был в их числе? — Верно, — Яшма едва слышно вздыхает. — Он, как и его приближённые надеялся, считал, что спасти можно всех. Но это не более, чем нарушение баланса. Во время очередного такого конфликта он лично сопровождал свой отряд на поражённую стеллароном планету... Никто из них не вернулся живым.       Она замолкает и Авантюрин чувствует, как в груди часто-часто бьётся сердце. — Ты... — Я поддержала Алмаза. Наша семья всегда хранила верность корпорации. И я сделала ровно то, что должна была сделать.       Авантюрин чувствует как ресницы снова становятся мокрыми и сжимает руку в кулак. Ну вот почему рядом с ней он всегда ревёт? Он ведь всю свою жизнь только смеялся в лицо боли, с тех самых пор, как ещё ребёнком попал в рабство и до тех, пока не встретил её... — Тебе было больно, когда... — Всем бывает больно, Авантюрин, — Яшма обнимает его за плечи. — Добро и зло существует лишь для тех, кто никогда не знал войны. Для тех, кто не был её частью. Война меняет тебя раз и навсегда. — Хочешь сказать, что легче не будет никогда? — Авантюрин усмехается горько, сжимая бокал чуть крепче. — Будет, — спокойно отвечает Яшма. — Со временем ты к этому привыкнешь. — Но разве это правильно... привыкать к боли?       Она молчит. Её рука всё ещё на его спине, но теперь объятие становится крепче, словно она пытается защитить его от чего-то невидимого. Или, может быть, от того, что уже поселилось внутри них обоих. Той темноты, которая подбирается ближе с каждым днём, глухо шепча, что рано или поздно поглотит их целиком. — Я не знаю, малыш, — произносит она наконец. И у Авантюрина внутри всё буквально переворачивается, рвётся на части. — Я не знаю...       В её голосе... Пустота? Смирение? Он не понимает. Не хочет понимать.       Он смотрит на её профиль, идеально чёткий в свете фиолетового пламени. «Она не нуждается в твоей защите. Никогда не нуждалась.»       И всё же он ловит себя на том, что хочет защитить её. От чего? От боли, к которой она уже привыкла? От тьмы, которую она давно приняла? Он чувствует, как внутри поднимается волна ярости — на себя, на неё, на этот проклятый мир.       Он отворачивается, пряча лицо, чтобы она не видела его слабости. Бокал в его руках дрожит, и он делает глоток, как будто это может утопить хоть часть чувств, разрывающих его. — Ты слишком сильная, — шепчет он, уткнувшись в бокал. И ненавидит себя за этот треснувший голос, за эти мысли, за всё, чего он не может изменить. — А ты слишком упрямый, — тихо отвечает Яшма, почти насмешливо, но голос звучит теплее, чем он ожидал. — Думаешь, это не сила?       Пальцы, до этого спокойно лежавшие на его плече, поднимаются к щеке, едва касаются, вынуждая повернуть голову к себе. Он не сопротивляется, но смотрит куда-то мимо, словно боится встретиться с её глазами. — Да какая из этого сила, — бормочет он. — Я... я ведь всё равно проиграю, правда?       Её рука мягко сжимает его подбородок, поднимая лицо, чтобы он наконец посмотрел на неё. — Проиграешь, — спокойно соглашается Яшма, и это почти выбивает у него почву из-под ног. Но прежде, чем он успевает возразить, она добавляет: — Но ты будешь сражаться до конца. Разве это не то, что важно?       Он не выдерживает. Просто тянется к ней, резко, почти грубо, будто боится, что она оттолкнёт его или исчезнет, как тень. Их губы сталкиваются, обжигающе, жадно, как будто в этом движении они пытаются утопить всё, что разрывает их изнутри.       Её пальцы впиваются в его плечи, а его руки сжимаются вокруг её талии, будто хватка может удержать их обоих от падения в бездну, что открылась под ногами. Он чувствует постыдный привкус своих слёз, её дыхание, перемешанное с его собственным, и эту странную, невыносимую близость, которая отзывается болью в груди.       Это не нежность — это попытка утонуть в другом, чтобы хоть на мгновение забыть о том, как всё рушится вокруг. И всё же, это лучшее, что у него есть в этом сраном мире, летящим под откос со скоростью горящего поезда...       Сильный порыв ветра с грохотом распахивает оконные створки. Или, может, это не ветер вовсе. Может, это сам дом — уставший от благородной тишины, въевшейся в каждый камень.       Капли дождя падают на спину, но Авантюрин не обращает на них внимания. Он прижимает запястья Яшмы к шкуре неизвестного зверя и целует её с такой жадностью, как будто хочет сожрать живьём.       Когда он отстраняется, шумно втягивая воздух, на её подбородке остаются красные разводы. Кровь. Или помада. Какая разница? Всё, что они делают — больно. — С днём рождения, Какавача, — произносит Яшма, тихо, почти лениво, чуть приподняв голову.       Авантюрин долго смотрит на неё. Взгляд цепляется за мелочи — прядь волос, прилипшую к её щеке; красные отметины на запястьях, что оставили его пальцы; тень усталости в уголках глаз, которую она упрямо не признает.       Она не утешает. Она просто делит эту боль с ним, делает её наполовину своей. Не обещает, что станет легче. Не говорит, что всё пройдёт. И в этом её правда. Жестокая, обнажённая, настоящая.       И всё же, сейчас, в этом холодном доме, среди звуков дождя и треска открытых оконных рам, он чувствует странное облегчение. Ему больше не хочется умирать.       Он шумно выдыхает и отворачивается к окну. Гроза не утихает, но здесь и сейчас даже это кажется правильным. Никакого затишья, никакого мира.       Потому что война — это всё, что они умеют.       И свою он всё ещё намеревается выиграть.