Why'd you only call me when you're high?

      Мелодия рингтона разрывает столь блаженную и желанную тишину вместе с долгожданным сном. Макс не спал всю неделю, разгребая долги по учебе и работая как не в себя, чтобы оплатить аренду за квартиру и купить себе чего-нибудь съестного. Стоило голове Ферстаппена только коснуться подушки, так он моментально вырубился, погружаясь в царство Морфея. Так что тот факт, что его столь нагло и бесстыдно лишали того, чего он по праву заслужил, привел Макса в бешенство. Был велик соблазн поставить смартфон на беззвучный и отрубиться вновь, проснувшись где-то в обед, благо завтра был выходной, и Максу не нужно было никуда идти. Но желание послать звонившего человека на три веселой буквы перевесило здравомыслие и усталость (спасибо, отец, за взрывной характер), и голландец, даже не глядя на имя абонента, поднял трубку.       — Алло? — рыкнул Макс в трубку, потирая слипшиеся от сна глаза. Парень, будучи полусонным, еле-еле соображал, так что перспектива огрызнуться на внезапно позвонившего отца и отхватить за это позже, никак не волновала Ферстаппена. Хотелось лишь наорать на человека, который явно не знал, что в три часа ночи нормальные люди спят (Макс, как показала практика, к числу нормальных людей не относился, но не суть дело!) и хорошенько вправить ему мозги.       Отсутствие ответа по ту сторону линии взбесило голландца еще больше. Какого черта? То есть, этот ублюдок не только разбудил его посреди ночи, так еще и, судя по всему, решил разыграть его! Неприемлемо!       «Ну, держись у меня, я тебе такое наговорю, выродок» — подумал про себя Макс, сцепив зубы. У него и в обычном состоянии понятия фильтра «мозг-рот» не было; Ферстаппен говорил все, что ему придет на ум, не беспокоясь о реакции собеседника или о последствиях его необдуманных слов. Как говорится, «подумай дважды? О, я не думаю даже единожды».       — Если ты решил, что можешь прервать мой драгоценный сон ради какого-то дурацкого пранка, я, клянусь, найду твою семью, тебя и… — Макса ничуть не беспокоило, как злобно и агрессивно он звучал, как казалось, с пустого места. Даже то, что этот самый «пранк» может быть опубликован в Интернете, опозорив голландца и выставив его в ужаснейшем свете, было последним, о чем он думал.       — Продолжишь молчать? Или, наконец, блять, скажешь, зачем-       На сей раз собеседник подал голос.       — Макс, mon cher, ты мне так нужен сейчас… — Знакомое прозвище, знакомый голос. Макс отскакивает от своего телефона как ошпаренный, словно Сасси или Джимми, когда голландец случайно разливает воду на пол при попытке наполнить их миски.       Блять, блять, блять.       Макс стоит в нескольких метрах от своего телефона, который так и остался лежать на кровати. Нет, только не это, только не Шарль, только не его бывший, только не сейчас. Господи! Боже, научи его сначала смотреть, кто ему звонит. Говорил же отец, что сначала стоит глянуть в глазок перед тем, как дверь открывать. Тут то же самое.       Голландец стоял так еще с минуты три, не отрывая диких глаз от гаджета. Макс поклясться готов был, что, будь у него шерсть, она бы встала у него дыбом. Впрочем, стоять так долго поодаль от телефона было бессмысленно. Макс, возьми себя в руки. Просто возьми смартфон в руки и скажи: «Мы сошлись с тобой на том, что бы забыть о существовании друг друга. Ты мне больше не нравишься. Забудь мой номер, мой адрес, номер моей квартиры, имена моих кошек, мою любимую еду, расписание моих пар»… Черт, Макс до сих пор был влюблен в Шарля, и та тупая ссора ничего не изменила между ними. Ладно, возможно, статус их отношений и отношение Шарля к Максу, но со стороны голландца, к сожалению или, возможно, к счастью, особых изменений не было.       Пересилив себя и мысленно отчитав себя голосом Йоса, парень все же прошел к кровати и неуверенно взял телефон в руки, прижав его к уху. Шарль пьяным голосом что-то говорил о том, как он скучает по Максу, как ему плохо спится без него под боком, как Лео скучает по четвероногим брату и сестре и что, вообще, жизнь без тебя, «мон шери», совсем не та. Господи, Макс никогда еще не слышал и не заставал Леклера таким пьяным. Монегаск всегда был ценителем вкусного и дорогого винца, но напиваться до такой степени было совсем не в стиле Шарля. Ферстаппен с трудом различал слова, так как монегаск постоянно проглатывал какие-то буквы, но суть улавливать он все же смог.       — Мне нужна компания. Ну как, хочешь развеяться этим вечером?       — Шарль, — Голос Макса дрогнул, что для него было нехарактерным, — Почему ты звонишь мне только будучи пьяным?       — Мне так одиноко, Макс. Я так скучал по тебе. Мне тебя так чертовски не хватает, я…       — Ты там один? — Перебив тираду Шарля, не так уж и мило поинтересовался Макс. Шарль был пьяный вдрызг, и Ферстаппен был бы очень плохим бывшим, нет, человеком, если бы он оставил Шарля в таком состоянии одного.       — Да. Боже, прости, я был таким идиотом, мне так жаль-…       Голландец уже не слушал Леклера. Накинув на плечи висевшую на плечиках джинсовку и наспех напялив на ноги джинсы, Макс вместе с ключами и телефоном выбежал из дома. Холодный октябрьский воздух ударил в лицо Ферстаппена, и тот вздрогнул. Черт, нужно было одеваться потеплее. Так или иначе, на данный момент холод волновал его не так сильно, как тот факт, что он и не знал, куда ехать.       С божьей помощью голландцу удалось упросить хнычущего Шарля (который звучал и вел себя как Лео, когда Макс отказывался пускать его к ним с Леклером в кровать) передать трубку ближайшему трезвому человеку. Пальцы Макса, державшие телефон мертвой хваткой, дрожали не то от холода, не то от напряжения. К счастью, адрес бара узнать все же получилось, и Макс оперативно вбил его в такси.       Голландец потерял момент, когда Шарль вернул себесвой гаджет, слишком погруженный в свои мысли. Он нервно топал ногой, кусал обветренные губы, стучал пальцами по чехлу смартфона, думая о том, как непривычно слабо и неуверенно звучал его голос при разговоре с человеком, у которого Макс едва ли не выпытывал расположение бара, и о том, когда же уже, черт возьми, приедет такси.       — Макс, я люблю тебя. — Макса как холодной водой окатили. Дыхание сперло, глаза расширились в удивлении, и он едва ли не выронил смартфон.       — Шарль, Боже, нет, ты не можешь говорить мне такие вещи сейчас, — Макс прикусил нижнюю губу, нахмурившись. Шарль не имел никакого права играться с его сердцем таким образом! — Почему ты звонишь мне только тогда, когда ты пьян? — почти проскулил он, ощущая и стыд, и разочарование одновременно.       — Макс, cher, я серьезно. Je t’aime-       — Поговорим, когда ты будешь трезв. — Ферстаппен ненавидел, как разбито и горько он звучал. Но еще больше его раздражало то, насколько бессердечно звучали его слова.       Благо, сеанс самокопания прервал звук подъехавшей машины, чей номер соответствовал тому, что был указан в приложении…