Пока не наступит ничто

      Кинич уже не первый день находится в своих мыслях. Они тяжёлые и не очень приятные. У них нет ни конца, ни края, пока... Кинич качает головой в попытках отбросить лишнее. Его спутник, что представлял собой 2D проекцию дракончика, остановился и завис в воздухе вместе со вставшем на траве Киничем. Тот вскинул голову и взору его предстало множество звёзд. Они плясали на тёмном небе и слабо освещали собой этих низменных букашек, что жили в Тейвате. Как долго это продлится?..       — Ахав? — тихо позвал он его. Шёпотом, будто не был уверен, что хочет заводить разговор. И уж тем более не со своим тщеславным спутником, что и спутником-то стал только по воле случая. — Ты когда-нибудь размышлял над...       — Хм? Что ты там лопочешь? Говори громче и яснее! — гневается дракончик.       Кинич замолкает. Он что, действительно хотел провести с ним беседу на подобную тему? До чего абсурдно... Как и сам факт того, что они стали одной командой.       — Ахав, ты можешь умереть?       Ахав фыркнул после небольшой заминки, но гневаться стал только больше, не забывая при этом вставлять свои едкие комментарии.       — Конечно же — нет! Ты за кого нас принимаешь? За смертного? Ха! Это угрожает только тебе, и чем быстрее... Тем лучше! — вновь глумится Ахав. — Иди уже! Сколько можно стоять посреди дороги?       Кинич не обращает внимания. Ахав всегда такой. И почему ему не достался кто-то, с кем можно было бы хотя бы немного поговорить и выслушать его точку зрения или ощутить поддержку, а не слушать вечные препирательства, да требования? Был бы Ахав таким же, как кроха Паймон, спутница Итэра. Кинич уставал от Ахава больше, чем он планировал изначально. Ахав был сложным, контролировался только за счёт их договора, и всё-таки имел возможность говорить всякие глупости без умолку.       Он продолжает путь, и Ахав, выразив своё возмущение тем, что решает вымученно простонать, двигается следом. Кинич был один долгое время. Что в раннем детстве: ведь мать оставила его довольно скоро, а отец не оказывал должного внимания маленькому сыну. И лишь... делал всё только хуже. Что с другими детьми: он и там был изгоем.       — Ахав? У тебя есть или была семья?       — Хах? Никого нет, потому что связи — это слабость! Мы не привязываемся так, как это делают смертные и другие глупые создания. Мы, Кухул Ахав, были рождены, чтобы стать концом этого мира!       Кинич не совсем понимал, что двигало Ахавом, раз тот желал только одного: полного разрушения мира. Но зачем? Разве он и сам тогда не окажется в небытие?       — Зачем ты спрашиваешь? — Ахав мигает, и из красного его тельце вновь становится привычным жёлтым. Успокоился. Быстро, так же быстро, как и завёлся от простого вопроса.       — Не знаю, — он вздыхает, копошась в своих мыслях.       — Хм, я думал, что ты откинешься раньше...       — Это похвала?       — Это раздражение! Ты что, не видишь его на моём лице?!       — Если честно, то на твоём «лице» вообще сложно что-либо углядеть.       — Всё из-за того, что моя сила сдерживается! Дурацкий контракт!       — Ну, зато ты видишь небо, — он кивает вверх, где по-прежнему поблёскивают звёзды. — Ты разве не этого хотел?       — Тц, мы много чего хотели!       — Так, может, поумеришь свой пыл?       Кинич присел на камень, найдя местечко поудобнее, Ахав завис рядом. Тишина стала непривычным гостем в их дуэте, ведь Ахав всегда ссорился, требовал, и раздражал. Но, кажется, тот действительно задумался.       — Кинич?       — Чего хочешь?       — Расскажи... Хм... Какую-нибудь историю. Развлеки нас!       — Что-то я не слышу в твоём голосе просьбы.       — Просьбы?! Хах! Просьбы?! Мы не должны просить, мы выдаём тебе приказ, которому ты, несчастный смертный, должен с превеликим удовольствием следовать! Должен кланяться нам в ноги! Быть благодарным за то, что мы обратили внимание на такого насекомого, как ты!       — Ахав... Не расскажу, пока не угомонишься.       — Хм, ну и ладно! Мы можем подождать столько, сколько потребуется! В отличии от смертного человечишки!       Ахав прав, и Кинич решает сидеть и смотреть себе под ноги. Когда он согласился на условия их договора, то впервые чётко осознал, что значит платить по счетам. Его жизнь утечёт подобно извилистому ручейку, Вайоб не спасёт его душу, потому что он выбрал такой путь. Да и... жизнь в любом случае не была бы вечной.       — Кинич? — спустя немного времени, Ахав как-то скромно подлетел к нему, и Кинич поднял на того бессознательный взгляд. — Эй, давай, не засыпай здесь!       — Я не засыпаю. Чего хотел на этот раз?       — Историю... Рассказ, что-нибудь! Я так долго сидел оди... кхм, в изоляции, что хотел бы услышать что-нибудь новое!       — Разве ты не планировал подождать, пока я не исполню твой приказ?       — На это... на это может уйти слишком много времени, а нам — скучно! Кинич, весели нас!       Кинич обратил внимание на заминку в словах непоседливого спутника. Не имело смысла задавать ему прямых вопросов, но... Ахав ведь тоже думает об этом? О том, что заняв тело Кинича, он больше не сможет ему приказывать. Кинич словил себя на мыслях, что он всё-таки немного важен для Ахава. Как сосуд и как кто-то, кто пробудет с ним это время, пока не наступит конец.       Кинич вздохнул. Он чувствовал странную эфемерную грусть в груди. Ахав, поняв, наконец, что Кинич не спешит отвечать, подлетел ближе и завис в воздухе.       — Эй, а ну отвечай, что там тебя расстроило!       Кинич перевёл на него хмурый взгляд, и Ахав чуть отлетел.       — Хочешь историю? — он стал вспоминать, что мог бы поведать этому непоседе.       — Да! Да! Ну давай же!       — Попроси как следует, — подняв одну бровь Кинич ждёт от него хотя бы несколько приятных слов. И зачем, спрашивается? Ахав на это не способен, уж он-то давно это понял.       — Ммм... Ррр... Нгх! Ладно! Мой слуга, расскажи нам историю! Будь так добр...       — Великий Кухул Ахав хочет послушать сказку перед сном?       — Пф, конечно же нет! Нам нужна информация, глупый смертный!       — И я всё ещё не слышу другой интонации в твоём чудесном голосе... — с сарказмом проговаривает Кинич, однако Ахав, кажется, решает за это зацепиться и принять всё за чистую монету.       — О, да! Восхваляй нас и дальше, так ты становишься ближе к истине!       — Или деградирую...       — Нет-нет! Мы смогли бы даже поставить тебе памятник, если бы ты вёл себя почтительно к нашей персоне!       — И зачем мне памятник, если ты всё равно всё разрушишь?       — Чтобы... Хм... — Ахав задумался, отвернувшись от Кинича. Наблюдая за его нерешительностью Кинич вздохнул.       — Потому что так поступают люди? Ахав, ты хочешь быть больше похожим на...       — Вот ещё! Сдались мне ваши человеческие прихоти! Слабости, да и только!       — Ахав, зачем тебе статуя имени меня?       — Чтобы с удовольствием, граничащим с безумным наслаждением, сломать её! Разрушить тебя и твою историю даже после твоей смерти!       — И зачем я с тобой вообще разговариваю...       Выдохнув, Кинич в последний раз поднял взгляд на небо. Кажется, одна из звёзд будто бы только что потухла, ярко вспыхнула и навсегда прекратила своё существование. Или ему только показалось?.. Всего лишь песчинка на бескрайнем чёрном полотне, что никогда больше не явит себя миру. Будет забыта в момент, когда и он...       — Ахав? Сходишь проведать Итэра и Паймон?       — Хм? Чего их проверять? Прямо сейчас? А сам не можешь?       — Не сейчас. Потом.       — ... Вот ещё... — Ахав замолкает, на что-то дуется и отворачивается. — Срочно измени своё настроение. Оно давит на нас и раздражает!       — Даже не собираюсь просить за это прощения, — пожав плечами, Кинич встал, отряхнулся, и продолжил путь. — А за сказку?       — Не сказку, рассказ, Кинич!       — За сказку.       — Да называй как хочешь, только поговори с нами хоть о чём-нибудь. Хватит затыкаться на половине предложения и впадать в меланхолию, депрессию, и полную апатию! Знаешь, нам этого и без тебя хватало! — он осёкся, но было уже поздно.       Конечно же Ахав чувствовал себя не самым лучшим образом сидя в том чёртовом месте, пока Кинич не нашёл его. Понятие времени идёт для него иначе, но это не значит, что оно идёт быстрее. И год за годом внутри него копились негативные эмоции, что разъедали и желали вырваться наружу, да покарать всех тех глупцов, что посмели оставить его, выбросить и запечатать. Даже если тех уже давно и наверняка нет в живых. Кинич это прекрасно понимал, но услышать подобные речи от Ахава было поистине уникальным мероприятием.       — Ох? Так всё-таки тебе было одиноко в той темнице? И ты хотел увидеть небо не ради того, чтобы избавиться от всего сущего?       — Ррр!.. Это — настоящая и главная причина! Увидеть небо, чтобы спалить всё вокруг, пока эти жалкие смертные будут в свой последний миг лицезреть эту глупую красоту.       — Ахав, тебе ведь хотелось наружу не поэтому?       — Хватит уже искать другие причины в наших стремлениях к хаосу... Выдумщик...       — Не выдумщик, Ахав. Я тебя анализирую и изучаю. Ты ведь на самом деле...       Ахав, не выдержав, вновь остановился перед лицом Кинича. Вновь замерцал красным, выражая весь свой спектр ненависти к объекту перед собой.       — Хватит. Копаться. В нас! А-а-а! Ты невыносим! — взрывается тот, размахивая лапками. — Почему нас не нашёл хотя бы кто-нибудь, кто слепо следовал бы нашим приказам? А ещё лучше, чтобы умер пораньше?.. Сколько нам ещё мучиться?!       Кинич спокойно выслушал его, но губы всё-таки поджались сами собой. От раздражения и какой-то безысходности. Бесконечные ссоры и натянутые отношения, что вынуждают их сотрудничать давили на него.       — Ахав? Никаких тебе сказок.       — Да больно они нам нужны! Пошли уже!       — Ты ведь можешь лететь вперёд и без меня.       — Могу, и полечу!.. Но... — его проекция мерцает, поскольку эмоции никак не могут стабилизироваться. Гневаться или успокоиться? — Больно, когда мы разделены... И пока ты что-нибудь не надумал, то мне действительно физически больно! Этот браслет, в котором меня запечатали, как чёртов поводок! С удовольствием держался бы от тебя подальше, но страдать я тоже не хочу! Вот и приходится терпеть и тебя, и твои мрачные мысли, и твою угрюмую рожу!       Кинич лишь наблюдает, как тот мечется от одного типа ненависти к другой, а затем продолжает путь без Ахава. Ахав, конечно же, всё равно вскоре подлетает и следует рядом.       Путь до старого родительского дома у подножия горы прошёл в молчании. Кинич не видел смысла в том, чтобы делиться своими не самыми радостными мыслями, ведь Ахаву, очевидно, было бы либо всё равно, либо он, узнав о хозяине больше, только поглумился бы над ним. Кинич, если бы захотел, выпустил бы его на волю. Но так нельзя. Такого Ахава ни под каким предлогом нельзя выпускать во внешний мир. Может, получится его перевоспитать, пока ещё не поздно?       Кинич открыл дверь в свой дом, в котором отныне встречает его только мрак и тишина, и призраки прошлого в собственной голове. Вот с этого порога отец возвращался и дарил маленькому сыну сладости, а своей супруге — цветы с полян, что собирал собственноручно. С этого же порога отец возвращался пьяным, откидывал сына к стенке и срывался на супруге. С этого же порога уходила мать, и больше не возвращалась. И с этого же порога сделал свой последний и хоть сколько-то осознанный шаг отец в погоне за маленьким Киничем. Когда-нибудь и Кинич сделает свой последний шаг и дом окажется заброшенным.       — Ахав?       — Ну?..       — Можешь сжечь дом?       — Сейчас?! А спать нам где? Опять у костра?!       — Потом.       — Опять ты... про это! Да сколько уже можно!       Кинич проходит в свою комнату. Нет смысла зажигать свечи, и он заваливается на кровать, скинув с себя тяжёлые сапоги. Нет смысла желать Ахаву спокойной ночи, ведь «Спят только слабые смертные! А Кухул Ахаву сон не нужен!». Конечно же, это было не так. И Ахав так же как и любой этот смертный нуждался в отдыхе. Ахав неосознанно стал смыслом его жизни, ведь надо перевоспитать этого негодника и не позволить после своей смерти отдать ему Тейват на растерзание. И не дать ему погибнуть самому в погоне за столь глупой затеей.       Кинич не заметил, как погрузился в грёзы. Где семья ещё была семьёй. Где на кухне суетилась мать, а отец приходил счастливым. Ведь он выиграл на этих чёртовых ставках и не стал напиваться. И всё было так прекрасно... Лишь несколько светлых воспоминаний из всей его жизни об этом старом доме, чьим хозяином остался только он один.       Свет из окон послужил ему причиной разлепить глаза. Не сразу, но он смог расслышать Ахава. Его не то сопение, не то шёпот. Кинич хотел было перекатиться набок, но обнаружил, что на плече его лежит Ахав. Маленький пиксельный 2D дракончик раскинулся во всей своей форме и даже мерно посапывал.       — ...достал... Кинич, достал... — мямлил он, сам того не осознавая, — я с тобой, почему ты... всё ещё несчастлив...       Кинич моргает, раз за разом пробует сфокусировать свой взгляд всё ещё затуманенный красивым и бессмысленным сном с улыбкой матери. Ахав ворочается, и каким-то чудом, учитывая свою плоскую форму, скатывается от плеча к ладошке, и его маленькая лапка вдруг сжимает большой палец Кинича. Кинич наконец переворачивается на бок, не отнимая руки, позволяя этому недоразумению продолжать дрыхнуть.       — Гхм... Кинич...       Хотя, конечно, слушать его, бессознательного, было интересно, но Киничу жуть как захотелось рассказать об этом и самому Ахаву. И он зовёт его. Вполголоса произносит его имя, да наблюдает за реакцией.       — Ахав... Ахав, ты во сне разговариваешь...       — Ммм... Кини... Кинич наш... Этот смертный наш... Нельзя отдавать...       Да, собственность имени его... Кинич вздыхает и свободной от Ахава рукой слегка трясёт это 2D нечто. Тот, что-то вновь пробормотав, наконец просыпается.       — Чего тебе? Не видишь? Мы ещё спим... Что за повод такой?.. Теперь захочешь, чтобы мы тебя спалили? Не собираемся мы!.. Да и не могу я ничего с тобой напрямую сделать из-за контракта...       — Ахав, я... Спасибо, что ты со мной.       Ахав не сразу понимает, что слышит неожиданную похвалу в свой адрес без каких-либо подколов. Кажется. Он пока не уверен, а потому встаёт своим маленьким телом с его руки и внимательно смотрит на сонного Кинича и его бардак на голове.       — Хмпф... Выглядишь ужасно, как и всю прошедшую ночью! Причешись... Наш слуга должен выглядеть приемлемо. И позавтракай нормально! Наш слуга не должен ходить голодным...       — Опять у тебя слишком много требований, Ахав.       — Сказки так и не было... А это была единственная прось... Кхм, приказ! Был единственный приказ!       Кинич малость улыбается, видя как Ахав за их время знакомства всё-таки стал немного меняться. Приятно знать...       — Расскажу как-нибудь. Вся жизнь с тобой впереди.       — Поторопись с этим! Иначе и мы когда-нибудь умрём. Со скуки. А это жутко неприятно, знаешь ли!       — Знаю. В темнице было одиноко, да? Поэтому ты спал на моей руке? Соскучился по другим, Ахав? — Ахав вновь мерцает и становится красным. — Я тоже...       Кинич хватает его и притягивает к себе. Не даёт времени опомниться, сразу же прижимает к груди и обнимает. Ахав тут же начинает размахивать лапками, и что-то недовольно кричать и буянить.       — Отстань! Кыш от нас! Своевольный слуга! Оставь нас в покое!       Кинич не поддаётся на его попытки вырваться. Он тихо шепчет ему, не особо надеясь, что Ахав услышит и, что самое важное, прислушается. Да и где у него вообще уши?.. Вон те несколько пикселей? Или этих?..       — Одиночество, Ахав, это то, что разъедает тебя изнутри. Надеюсь, ты найдёшь кого-то, кто придаст тебе смысл к существованию, и желание всё разрушить сменится желанием стать счастливым иначе.       — Ты опять лезешь в нашу душу! Остановись уже! Иначе...       — Иначе?       — Иначе... Не хочу, Кинич! Оставь уже нас! — он всё-таки вырывается и отлетает в сторону. Его тельце перестаёт светиться красным и он немного расслабляется. — Чтоб твою душу бездна забрала! Что за пробуждение такое? Опять начинаешь со своих жутких мыслей... Не хотим мы, чтобы ты об этом думал, что не понятного?!       — Почему? Разве тебе есть до меня дело?       — Потому что это дико бесит! Ведь ты не даёшь нам покоя! То и дело ноешь, и ноешь! У тебя, что, все дела закончились? Так иди поищи какую-нибудь яму и спрыгни в неё!..       Кинич лишь тихо вздыхает. Опять Ахав начинает упрямиться, хамить и ссориться. Однако Ахав продолжает, не желая затыкаться.       — Почему ты не думаешь о нас?! Нам тоже было одиноко и... будет. Кинич, хватит это делать!       — М?..       — Ты пытаешься привязать нас к себе вовсе не дурацким браслетом. Хочешь, чтобы одиночество оставило тебя? Мы, чёрт побери, тоже этого хотим! Доволен?!       — То есть ты...       — Невыносим! Кинич невыносим! Мой слуга — жуткий идиот!       В следующий миг на Кинича что-то падает. Довольно тяжёлое, если не быть к этому чему-то готовым, и довольно тёплое. Ахав, неожиданно приняв человеческую форму, прижал его к кровати.       — Все силы флогистона потрачу, но я, чтоб тебя, скажу это! Раз ты не понимаешь меня иначе. В этой вашей человеческой низшей форме!       Кинич удивлённо смотрит на своего спутника, привыкая к мужчине, коим всё ещё является Ахав.       — Конечно не понимаю, ты же ничего не говоришь. Откуда мне знать, что творится в твоей голове? Я лишь знаю, что раздражаю тебя.       — О, ещё как! — фыркает тот, склонившись к Киничу ближе. — Я знаю, что одиночество — это неприятно! И хватит уже об этом. И... я ведь с тобой. Тебе и этого мало? Мне вот было... кхм-кхм, приятно... Да, приятно!.. Когда ты нашёл меня. После стольких лет заточения в кромешной тьме, откуда я не мог сделать ни шагу, ты согласился на безумную сделку...       — Мы же просто используем друг друга, разве нет? — безэмоциональный ответ Кинича заставил Ахава сильнее сжать его запястья, прижатые к кровати.       — Да, используем. Это потому что я тебе не нравлюсь? Ты поэтому держишься от меня стороной?       — А почему ты должен мне нравиться? Твоё эго раздуто до небывалых высот, в тебе нет сострадания и нет ничего, кроме злобы. И ты, помимо прочего, заберёшь моё тело после моей смерти. Кружишь вокруг, словно стервятник, и подговари...       Ахав вдруг опустил голову, утыкаясь лбом в грудь Кинича, что следил за каждым его действием. Ахав не опасен, во всяком случае напасть он бы не напал.       — Забудь обо всём... Потому что мне одиноко, и ты мой первый собеседник за столь долгий промежуток времени... Я не... Я не привык к этому...       Ахав, кажется, совсем уже пригвоздил Кинича к кровати, которому оставалось только приобнять его в ответ, дабы хоть куда-нибудь деть свои руки. Ахав вздрогнул, но позволил ему совершить этот неожиданно для себя приятный жест. Он, что, душу наконец-то раскрывает? Так вот какой он...       — Ахав...       — Помолчи... Я... Просто хочу полежать немного... Это я хотя бы могу себе позволить?       — ...конечно.       Было тепло, и у него зарождалось ощущение, что Ахав действительно меняется. Кинич прикрыл глаза и начал подмечать за собой, что когда Ахав не кривляется и наконец-то говорит на неприятные для Кинича и для самого Ахава темы, то становится куда более приятным собеседником. Тем, кто способен выслушать и понять, ведь Кинич был таким же. После того как он остался один, он не сразу это понял. Но то чувство, когда он вернулся один в семейный дом, притащив на крючьях хладное тело отца, то чувство звалось... одиночеством. Одиночество стало его привычным спутником, пока не появился Ахав. Такой же оставленный всеми и нуждающийся в компании, в поддержке.       — Ахав...       — Что?..       — Давай ещё поспим...       И Ахав кивает ему, укладываясь рядом. Его тепло кажется привычным, родным и приносящим утешение. Наруч-браслет едва ощутимо покалывает на запястье, будто дублирует сердцебиение которое Кинич ощущает, когда прикладывает ладонь к груди Ахава перед собой. И так, слушая его размеренное дыхание, и повернувшись лицами друг к другу, Кинич вновь засыпает. Дом ещё способен подарить ему крохи светлых воспоминаний, пока не...