Рубиновая помада

под лаской плюшевого пледа

вчерашний вызываю сон.

что это было? чья победа?

кто побежден?

всё передумываю снова,

всем перемучиваюсь вновь.

в том, для чего не знаю слова,

была ль любовь?

кто был охотник? кто — добыча?

всё дьявольски-наоборот!

что понял, длительно мурлыча,

сибирский кот?

в том поединке своеволий

кто, в чьей руке был только мяч?

чьё сердце — ваше ли, моё ли

летело вскачь?

и всё-таки — что ж это было?

чего так хочется и жаль?

так и не знаю: победила ль?

побеждена ль?

марина цветаева, 1914.

***

Семнадцатый день октября

Дождь вернулся на рассвете. Барабанил по подоконникам, стучал в виски, хлестал по сердцу. Полдня скоро и незаметно исчезли в небытии, а Ирина всё лежала в одиночестве комнат и на диване, укрывшись едва ли не под самый нос тёплым пледом и пригрев на груди Кота. Тот беззаботно спал, накрыв нос лапой, и совсем не тяготился мыслями хозяйки. Долгожданный выходной проходил в тоске, от которой у неё не было лекарства. Сердце время от времени кололо тревогой, над которой у неё не было власти. Едва ли когда-нибудь найдётся. Не исцелит себя. Напишет «хроническая форма», придавит печатью и черкнёт подписью. Всё. Храня свой недуг незаметным для других, предпочтёт не замечать сама — только всегда будет хмуриться, как по-кошачьи царапает этой тревогой под рёбрами. И как вечно плачут над ней эти дождевые облака. Пригладив Кота, Павлова вместе с ним перевернулась на бок. Теперь непогода каплями и потёками разрисовывала окна прямо перед её глазами. На подушку, растекаясь по мягкой тёмной ткани маленькой лужицей, сорвалась слеза. Проскользив по переносице, к ней упала и вторая.

***

Шестнадцатый день октября

Не переставая и не убавляя силы, дожди поливали столицу три дня. А сегодняшним утром вдруг затихли, оставив лишь огромные лужи на асфальте и въедливый запах мокрой листвы в воздухе. Ирина была им благодарна. За то, что не нужно открывать зонт, за то, что на пальто и брюках не будет брызг, за то, что мир перестал оплакивать её ничтожность. Хотя бы на мгновение. Она вышла из такси, попросив водителя остановиться за пару кварталов до назначенного адреса. Просто захотелось прогуляться вдоль незнакомых улиц и позволить ветру подправить причёску, не накрытую ни шапкой, ни платком. Пробраться в голову и этой прохладой остудить мысли. Отвлечь её. Зачем-то несколько минут назад позвонила Брагину и сказала, что подъезжает. Конечно, немного, в пределах допустимого, опаздывала… Но знала, что там, в ресторане, будет столько людей, шума и суеты, что её скромное опоздание не изменит ничьего настроения. А Брагин зачем-то сказал ей, что все уже собрались. Не был уверен, что все, кого ждали, но их «команда» — точно. Они с Нарочинской, Бреславец, Лазарев, Кривицкий… Кривицкий. Чёртов Кривицкий. Если бы его нахождение на празднике неизменяемым фактом открылось ей уже там, она, пожалуй, сбежала бы, сославшись на усталость тяжёлого дня и головную боль. Но Ирина узнала чуть раньше. Уже поговорила с Олегом, уже сказала ему, что подъезжала, уже сделала несколько неисправимых ходов, и оправдания для неё больше не было. Каждым шагом нанизывая на тонкие каблуки мягкие кленовые листья, Павлова думала о том, какие роли принадлежали гостям того праздника, на который она не спешила, но всё же шла. Было ли там место такому рядовому хирургу, каким уже которую неделю была она? И в чём заслуга Кривицкого — всё ещё тёмной лошадки, чужака (пусть и с должностью заведующего неотложной хирургией) для пригласившего его главного врача? И где память о её заслугах? Отдав этим мыслям всё внимание, Ирина не заметила, как подошла к ресторану. О том, что она, к сожалению, добралась в пункт назначения, ей подсказал ожидающий у дверей Брагин. — Подрабатываете хостес? — Павлова ухмыльнулась, теребя ручку сумки: на самом деле не была такой уверенной, какой желала казаться несмотря ни на что. — Вместе с властью сменилась и оплата труда? — Ой, кто это? — пропустив её недобрую иронию мимо ушей, Олег окинул женщину любопытным взглядом и улыбнулся. — Узнал только по голосу! Украли бы ещё красоту такую… Кому потом отвечать? Ирина, днём совсем неприметная, ослабленная своим обязательством в перерывах между операциями находиться в ординаторской, как все смертные коллеги, сейчас и правда выглядела особенно. Настолько по-другому, что было очевидно: когда женщина ни с того ни с сего меняла свою неприметность, нейтральность на нехарактерно броский, эффектный облик, быть беде, ибо тот хаос, та разобщённость души, которые она прятала внутри за оболочкой хрупкой стойкости, скоро вырвутся на волю и лавиной снесут всё вокруг. Тем не менее Брагину хотелось искренне поддержать её — такую без преувеличения шикарную. В светлом пальто, что редкая женщина осмелилась бы надеть в непогоду, в проглядывающем из-под него новом костюме, с тёмно-красной помадой, которую он никогда на ней не видел, и крупными серьгами-кольцами… Какая же она рядовая? Но Павлова не поддержала его инициативу: — Оставьте комплименты своей жене, Олег Михайлович. — М-м… — Брагин почесал затылок, принимая поражение: в этой игре в оптимизм ему не переманить бывшую начальницу в свою компанию. — Настроение зашили вместе с селезёнкой Чернова? — В такси оставила, наверное, — хмыкнула она, проходя в двери, открытые перед ней Олегом. — Не беда. — Не беда… — повторил он, на самом деле опасающийся даже представлять, беда какого масштаба постигла Павлову и мог ли ей помочь хоть кто-нибудь. Мог, наверное. Мужчина. Не он — не в его полномочиях. Не её нынешний сожитель — не в его характере, от которого за версту веяло неоправданным риском и заведовым поражением. Не её бывшие. Никто из них, но кто-то, кто умел бы любить, уважать, ценить, понимать. Время от времени позволять быть слабой. Наверное… Только то, как Ирина смотрела на Кривицкого, заставляло многих по-прежнему смотреть им вслед. В отделении судачили о разном, а она, едва ли думая о чужом злословии, не сделалась к нему равнодушной. Возможно ли пылко ненавидеть, когда-то любив всей душой? Возможно ли с холодной, досадной иронией обращаться по имени и отчеству к тому, кого когда-то называла самыми ласковыми словами? Возможно ли утопать в гневе и задыхаться от обиды, продолжая если не любить, то хотя бы ловить сердце на предательском учащённом биении, на чёртовом неравнодушии? Никто не знал. Она, наверное, знала. И не хотела никаких других мужчин; и может, больше всего желала бы, чтобы ей помог именно Кривицкий, а всё случившееся с ними оказалось мрачным сном. Но то была явь. Жестокая и несправедливая. И злой рок расставил бывших возлюбленных — недоразлюбивших возлюбленных — оппонентами. Тем не менее противоречивые чувства, разложившие на колеблющихся весах её гордость и причуды любви, не мешали Павловой испытывать жгучее раздражение от встречи, когда глаза предпочли бы видеть как можно реже, уши — вовсе не слышать голоса, а разум — забыть его второй, третий, каждый новый щедрый шанс как самую большую глупость. Обернувшийся Кривицкий был первым, кого Павлова увидела в шумном зале. Среди полсотни то беседующих, то увлеченных закусками, он выделялся тем, что, безразличный и к одному, и к другому, сопровождал взглядом каждый её шаг. Смотрел пристально, оценивающе. Неприятно. Кивнул в знак приветствия и не получил ответа. Отыскав в толпе виновника торжества и исполнив все формальности, Ирина отдалилась, скрылась в тени, где её не достали бы ни софиты, ни чьи-то притворные любезности и сожаления о делах в её отделении. Праздник протекал по всем законам жанра. Спустя неопределённость мгновений Павловой даже удалось мимикрировать под окружение. Бокалы сменяли друг друга чаще, чем она предполагала, когда ещё без энтузиазма ехала в такси. Вспомнив о том, что завтра её ждал выходной, Ирина так же быстро и без сожаления отреклась от несбывшегося предположения. И, если бы хоть кто-то попытался упрекнуть её в том непостоянстве убеждений, она бы немедля объяснила своё настроение истинно русской любовью к фатализму: «Сгорел сарай — гори и хата». Или просто послала бы всех сожалеющих. Гости, знакомые и незнакомые, давно отдыхали от души и с позабытой официальностью, но даже выпитый алкоголь не тянул Ирину ни танцевать, ни веселиться любым другим способом. Почему не могла подняться, забрать пальто и исчезнуть по-английски, она не знала. Геннадий Ильич, в эти секунды огибающий столы и держащий её на прицеле карих глаз, только делал этот звучащий в голове вопрос громче и противнее. Они провели за одним столом несколько часов, но так и не обменялись ни единым словом. Теперь куда-то отошедший и возвращающийся с явным намерением прервать молчание Кривицкий выглядел её последней каплей — не алкоголя, но того лишнего шага к головной боли. Подперев щёку ладонью, она встретила его ехидной полуулыбкой. — Ир… Что мы как дети… Полуулыбка обернулась едким смешком, но Геннадий всё равно отодвинул чужой пустующий стул и присел рядом. За столом, кроме них, не было никого. — Ты сегодня такая… необычная. Хорошо выглядишь. От него пахло чем-то крепче игристого, но речь Кривицкого оставалась чистой, а вид — почти невозмутимым. Паузы и неловко-виноватые ноты голоса скорее объяснялись страхом, что он испытывал перед Ириной. Одно это допущение веселило её. А чего боялся? Она не предавала тех, кого просила о любви, не мирилась с несправедливостью, которую им подкидывала жизнь, не продолжала ходить с невозмутимым видом, словно ничего не случилось, и не пыталась говорить, словно вся нежность их чувств осталась прежней. Единственным страшным человеком здесь был он. Может, не только он, но пороки остальных её совсем не волновали. — О-о, поберегите лесть для других, Геннадий Ильич, — не скрывая иронии протянула Павлова. На кончике языка горчила мысль, с каким упоением эту рубашку под пиджаком ему выбирала другая женщина — приторно добрая, безукоризненная, покладистая, точно отличница. Точно её антипод. — Ир… — Кривицкий поморщился. По обыкновению не успел ничего сказать, но уже порезался острыми краями выстроенной для него ограды. — Мне пора, — игнорируя его почти жалобный призыв, Ирина поднялась из-за стола. — Надеюсь, заведующий отделением поблагодарит главного за вечер от лица всех коллег, беспокоиться не о чем? — Подожди, Ир, — в попытке коснуться её руки Геннадий получил не очень большой успех — лишь резко отскочившую женщину. Было унизительно. Быть настолько противным ей было нестерпимо. — Я устала. Я хочу домой. Меня уже давно ждут, и я… — Ира! — он прикрикнул громче, чем следовало бы в полном людей помещении, и поднялся следом. Несколько любопытных взглядов обратились к их фигурам, но бесплатное представление — последнее, что хотела бы устроить и проспонсировать Павлова. — Геннадий Ильич… Успокойтесь… Репутация так важна для начальника, правда? Берегите её. Сняв сумку со спинки стула, Ирина поспешила к лестнице, ведущей на первый этаж. Кривицкий же поспешил за ней. Не знал, зачем стремился задержать её. Зачем желал смотреть в глаза, а не в отдаляющуюся безвозвратно спину, снова и снова изучать волнующий сердце облик и говорить, говорить, говорить… Шестым чувством догадывался, что больше никогда не получит этой возможности. Если не сейчас — никогда. — Ира, постой! Я не могу так быстро бегать, у меня же… — Сердце? — ей пришлось остановиться и обернуться: он действительно нагнал её на повороте к гардеробу и это упорное преследование начинало нешуточно раздражать. — Ну не надо, не надо! Твоё сердце всё выдержит: и должность новую, и подругу молодую, и… В прищуренных глазах Кривицкого промелькнула такая обида, что даже полутьма длинных коридоров не помешала Павловой разглядеть её, и Ирина запнулась. — Зачем ты так? — тихо спросил он, словно возвращаясь туда: к их первому утреннему разговору после его назначения. К одним и тем же вопросам, к одним и тем же упрёкам. — Я? — на мгновение опешив, женщина усмехнулась. Хотела о чём-то продолжить, но только закачала головой: им правда больше не о чем говорить. Так жестоко и прискорбно — но больше не о чем. Геннадий встал к ней боком, с громким хлопком уперев ладони в холодную стену и опустив между ними голову. — Ира… Я не сделал тебе ничего… Я не просил твоей должности, я не отдавал тебя Аленикову, я не… Не рад ничему из этого. Просто всё как-то навалилось… «Не просил». «Не отдавал». Так можно было рассуждать лишь о вещи в руках — неживой, бесчувственной, беззащитной. О кукле, с которой надоедало однообразно играть. Которая верно спасала от тоски, когда случались минуты слабости и испытаний, а потом, ненужная, надоедала… Ею она была для всех мужчин? Устав слушать оправдания и искать причины верить им, Ирина близко-близко наклонилась к Геннадию, почти касаясь щекой плеча, ища ухо: — Ты прав. Ты не сделал ни-че-го, — убийственный своей серьёзностью шёпот прошёлся по его щеке горячим дыханием. — Закончим этот детский сад. Натянутая струна, которой был Кривицкий, подпирая стену и слушая её приговор, лопнула, когда он не позволил Ирине вернуться в прежнее положение, лишить себя этой странной и такой же убийственной близости её тела. Больше не души — только тела… И то — шатко. Миражно. Готовясь подставить щеку под удар за вольность. Снова без ответа на вечное «зачем». Теперь она — игрушка в его руках — подпирала стену спиной, а он, держа за предплечья, уже не давал бежать. Наверное, слышал лишь шёпот дьявола, потому что самым неуместным образом целовал — почти терзал — её стиснутые губы, рубиновую помаду на которых не стёр ни один выпитый бокал. А ему вдруг захотелось. Его — холодные, жёсткие, её — противящиеся, ещё хранящие привкус злых слов… Ничьи губы не делали этот поцелуй проявлением большого светлого чувства. Между ними была только чистая агония, и эта пытка продолжалась бы дольше, если бы там, откуда они пришли, не зашелестели чьи-то шаги. — Отпусти, — воспользовавшись переключением внимания, Ирина отвернула лицо. Из ранее незамеченной, приоткрытой двери на него лёг тусклый луч света: усилиями Геннадия её помада всё же превратилась в смазанные языки пламени, в котором они давно горели вместе. — Не прикасайся ко мне! Я тебя ненавижу… Слышишь? Не-на-ви-жу! Успев подумать, что она едва ли желала быть пойманной в таком компрометирующем виде, Кривицкий легко толкнул её за неизвестную дверь до того, как из-за угла подал голос знакомый им обоим Брагин. — Ирина Алексеевна? О том, что Павлова была здесь, ему подсказал шлейф её духов. Но, бегло оглядев пустой коридор, Олег скоро ушёл ни с чем. — Прости, — извинения Геннадия за то, что во избежание сплетен (а может быть, по собственному желанию побыть с ней в тишине) ему пришлось прикрыть женский рот ладонью, прозвучали ещё более неуместно, чем инициированный им поцелуй. Мотнув головой, Ирина осмотрелась. Загадочная комната, в которой они оказались волей случая и наглости Кривицкого, была банальным подсобным помещением: тесным, пыльным, сумрачным. Пошлым. Над головой качалась и шипела перегорающая лампа, а близость мужчины перекрывала ей не только пути к отступлению, но и — к собственному непониманию — голос разума, приказывающий отталкивать и бежать. Осознавать, что дьявол нашёптывал о тайных желаниях и ей, было очень не вовремя. Но слабее ли дьявола женщина? — Какое дешёвое кино только вдохновило тебя на… — Павлова ядовито рассмеялась, но вдруг ощутила на щеке ладонь, что не так давно осмеливалась касаться лишь её руки. — Отпусти! Я буду кричать. Полшага, полсекунды на туманное размышление. — Не будешь. Её сумка, брошенная на пол. Её вдох, пойманный уже согревшимися прежним прикосновением губами. Её руки на лацканах пиджака, тянущие до треска, его — на её волосах. Холод металлической серьги, тронувшей ладонь. Звон её упашей заколки. Безумие.

[Агония — терминальное состояние организма, предшествующее наступлению смерти].

Ирина закрыла глаза, хотя и без того почти не различала очертаний помещения. Наверное, ей стоило попытаться расцарапать Кривицкому лицо — не то чтобы серьёзно, но в урок. Укусить за нижнюю губу или надавить на жадно, бесстыдно пожирающие её весь вечер глаза. Бороться с тем, что было ей противно. Но она выбрала ответно поцеловать своего предателя. Отрывисто, рвано, мокро. Жалела ли она о том, что делала? Нет, не жалела. Умела ли она обернуть любую игру в свою пользу? Умела. Была ли коварной? Не более, чем Геннадий, снова и снова оставляющий на её сердце отпечаток своего ботинка, а после — ласкающий. Наивно верящий, что снова и снова она будет прощать ему каждый шрам на душе…

«…то, что было между нами, — это месть.

и прятаться больше не в чем.

держи меня крепче!»

Не заботясь о том, что дома её действительно ожидал Алеников, Ирина и не догадывалась, что единственной достойной сочувствия женщиной в их нелепом квадрате была поцарапанная «молодая подруга», ожидающая дома Кривицкого. Милая, порядочная, беззлобная. О которой, с диким рвением и незнакомой ей страстью целуя другую, он не вспоминал. Они все запутались в сотканной ими самими паутине предательств и лжи, но обрушившееся на пыльную подсобку наваждение вдруг показалось Павловой самой верной реальностью, а внезапно претворённые в жизнь мысли о мести — фарсом. Наверное, только показалось… Только Геннадий, совсем не аккуратно разводя её блузку, зацеловывал подбородок, шею, ключицы — касался мест, известных чувствительностью лишь ему одному. Мест, ощущение влажных губ на которых сводило её ноги сладостной судорогой — и для того даже не нужно было заходить дальше, опускаться ниже. Ирина думала, что хваталась за края самообладания и убеждённости в своей правоте, но то был лишь какой-то старый, заставленный коробками стол. Тяжёлое дыхание Кривицкого заводило не слабее поцелуев. Он желал её, и ей нравилось это бессловесное откровение. Желал, обжигаясь её «ненавижу». Желал, зная, что всеми прошлыми ночами она согревалась в постели с другим мужчиной. Желал, улыбаясь и продолжая говорить «доброе утро», «хорошего дня», «я соскучился» другой женщине. Желала и Павлова. Иначе зачем ей весь этот правдоподобный фарс и пошлые декорации? Порывистые движения. Пренебрежение осторожностью. Подстёгивающий возбуждение риск, что где-то через пару коридоров и один лестничный пролёт среди полсотни человек уже заметили их отсутствие. Абсолютное безразличие ко всему, что осталось за пределами тусклой каморки. Извернувшись, встав к Геннадию спиной, Ирина принялась расстегивать блузку: нужно было спасти новый костюм от печальной участи разорванного в пылу страсти. Но половины пуговиц хватило, чтобы Кривицкий не выдержал — протянул руки к горячей коже, пальцами проходясь по кромке кружевного бюстгальтера (чёрного, как сквозь тонкий шифон белой блузки он видел ещё в зале), по-хозяйски сжимая грудь, прижимаясь к женщине всем телом, срывая с её губ первый полувздох-полустон и зарываясь носом в мягкие волосы. Упиваясь позабытым блаженством их близости, когда она — Галатея в руках Пигмалиона-творца, а он — лишь покорный слуга её красоты. Но здесь не было места долгой прелюдии. И воспоминаниям о мире на войне тоже... не было места. Только инстинкты. Только помутнение рассудка и танцы на битом стекле былых отношений. Геннадий, минуя слои смятой ткани, оставляя её блузку с пиджаком болтаться на руках шалью, проскользил к поясу брюк. Везением было не наткнуться на ремень, а со своим он расправился с рекордной скоростью. Хотя одежда и была преградой, от которой хотелось рычать, бережно снимать её не было ни времени, ни желания. Шелест полуспущенных брюк. Отведённое в сторону влажное бельё и пара круговых движений, заставляющих Ирину откинуть голову на его плечо. Тягучий поцелуй в напряженную шею, обязующийся остаться багровым отпечатком. Лёгкий нажим на поясницу, побуждающий прогнуться, найти опору в каких-то непрочных коробках и стеллажах. Миг единения — до вскрика, до погасшего под ресницами света, до основания.

«направляй меня своею рукой,

заслони собою от полнолуния…

я готова быть ведомой тобой,

чем выше любовь, тем ниже поцелуи».

Мерцание лампы, под которой они стояли, сделалось совсем бледным, предсмертным — теперь они были похожи на эпизод немого чёрно-белого фильма. Толкаясь на грани грубости и запредельного наслаждения, держа женщину одной рукой, Кривицкий беспорядочно водил другой ладонью по её телу, будто ему, как кислород, была необходима эта тактильная память — каждая клетка нежной кожи, каждая складка одежды, о покупке которой Ирина уже не спрашивала его совета. Не спрашивала совета, не считала для себя авторитетом, не заглядывала в глаза с любовью и не искала его объятий, но сейчас задыхалась от взрывающих сознание ощущений, прикосновений и нарастающего темпа. — Ненавидишь? — его неожиданный вопрос разорвал если не тишину, то размеренную симфонию из звуков бьющихся друг о друга тел, сбивчивых дыханий и плохо подавляемых стонов. — Не… Не… — но ответ так и остался у неё внутри. То ли незаконченным утверждением — «да, ненавижу всем сердцем», — то ли отрицанием. Искусные пальцы хирурга вновь заскользили по горлу, спустились вниз, очертили грудь, поглаживая соски сквозь тонкое резное кружево. Всецело отдаваясь этому безумству, Павлова тонула в море своего неправильного удовольствия. Наконец, его пальцы спустились ещё ниже, забираясь под свободный край блузки и щекотно трогая живот, продвигаясь дальше — продолжая свою игру уже на клиторе. С каждым толчком усиливая интенсивность касаний. Окончательно сводя с ума — так, что в коротких издевательских паузах её уже било крупной дрожью нетерпения. Молясь небесам, чтобы Кривицкий перестал отравлять её жизнь своим присутствием, в это мгновение Павлова безмолвно молила, чтобы он не останавливался. Непрочность окружающей обстановки шуршала, тряслась, скрипела всё жалобнее: ни Геннадий, ни Ирина не жалели друг друга. Удивительно, но из-за двери со сломанным замком больше ни разу не доносились ничьи шаги: приличное праздничное общество так и не раскрыло их убежище, а может, они просто потеряли внимание, осмотрительность и совесть. Последняя грань приближалась. Чтобы мужчина не сбивался, Ирина сама невесомо накрыла его крупную ладонь своей, помогая ускорить темп. И было в этом жесте что-то ещё более неправильное… Утраченное. Прошедшее электрическим разрядом не по этой животной страсти, а по чему-то неосязаемому, как оказалось, всё ещё тянущемуся к близости душевной. От чего собралась упасть слеза, но Кривицкий в точности повторил нужные движения, доводя женщину до исступления. Отняв ладонь, поднеся её ко рту и сжав тонкую кожу между зубами, она сдержала крик. Только снова запрокинула голову, ударяясь о его плечо, ещё сильнее сжимая Геннадия внутри себя. Перед глазами всё поплыло, и экран, на котором шёл их черно-белый фильм, совсем погас, оставляя вокруг непроглядную тьму спутанных впечатлений. К тому, чтобы почувствовать его финиш стекающим по бёдрам, не располагали ни обстановка, ни настроение. Но всё же Ирина не обладала этой холодной жестокостью — бросать Кривицкого в беде. Что бы между ними ни было… Какая бы истинная стерва ни была её альтер эго… Так и не придя в себя до конца, она развернулась и потянулась к нему руками. В тот момент, когда Геннадий ощутил скользящую ладонь на своём члене, он с облегчением простонал её имя и следом поддался беспамятсву. Несколько мгновений отдышаться; лениво одеться и руками для вида пригладить то, что уже не исправить. Странная тоска его взгляда — в нём влажный блеск, будто умытая осенним дождём мостовая, бесконечно уводящая в туманную даль. Странная природа улыбки на её губах. Как будто они ещё могли преодолеть ту пропасть, что неизвестно когда и известно с чьей помощью пролегла между ними. Как будто ещё могли найти компромисс и раскопать на пепелище крохотный огонёк, способный обернуться пламенем — согревающим, освещающим, залечивающим раны от долгого пребывания во тьме, в холоде и разлуке. — Поправь мне помаду, — попросила Ирина. — Как?.. — недоумённо уставившись на неё, Кривицкий поднял бровь. — Руками. Сотри то, что размазал. Я, даже если достану телефон, ничего здесь не увижу. Такая простая просьба… Но отчего-то на его сердце рухнула тяжесть, когда он подвёл Ирину к точке, где блеклый свет был чуть-чуть ярче, и обхватил ладонями её лицо, медленно пробуя убрать большими пальцами алые следы. Получалось предсказуемо плохо, и Геннадий не придумал ничего лучше, кроме как прильнуть к её губам робким, щемящим, болезненным поцелуем. Болезненным не по силе — по гнетущим чувствам, в которых ещё больше зашлось сдавленное сердце. Они… Зачем они собственными руками убили то, в чём так нуждались и чем были одарены судьбой сполна, — любовь друг друга? А он… Он уже всё решил. Может, она и была единственной женщиной его судьбы, но как вплести её в свою жизнь, он не знал по-прежнему.

[Тот, кто предал один раз, предаст тысячу раз. Так говорят: необязательно пить целое море, чтобы понять, что оно солёное… Возможно, каждый был достоин второго шанса, но никто не достоин третьего].

— Плохой из тебя помощник, Кривицкий, — облизнув губы, Ирина улыбнулась, когда он отстранился. — А я, Ира… Я всё делаю плохо, — что-то в его настроении для неё вдруг перестроилось на минорный лад; Геннадий опустился на только сейчас замеченный барный стул, нервно поглаживая колени и устремляя глаза в пол. — И мне плохо… Течение времени замедлилось. Одёрнув пиджак, Павлова присела на край стола в ожидании его следующего слова. — Мне здесь всё время плохо. Я уеду. Напишу заявление — и уеду. Тебя восстановят, всё наладится, а я… Не знаю. Неверное, моё место там. Потому что здесь не ладится ни-че-го. Не получается… Никак. Шумно вздохнув, он поднялся. Хотел коснуться её руки, но Ирина снова отшатнулась от него как от огня. Каждым новым словом он и без того касался её пощёчиной — всё страшнее и страшнее. Однажды во время глупой ссоры Алеников толкнул её, приложив к щеке тяжёлую ладонь… Это было не так больно. Совсем не больно в сравнении с тем, как обжёг Кривицкий. Не проронив ни слова, Павлова схватила сумку. Бегло осмотрела пол, желая найти упавшую заколку, но та сама нашла её: раздавленная, противно захрустела под каблуком. Поднявшийся от резких шагов ветер пронёсся запахом её терпких духов. Громко хлопнула и задрожала дверь. Геннадий остался один на один с этим призрачным эхом — треснувшим, скрипящим, размолотым в крошево.

***

Семнадцатый день октября

Сон не шёл к ней. Ирина и не ждала от него спасения: знала, что он едва ли принесёт ей забытье — скорее будет мучить лицами, голосами, поступками прошлого. Уходя утром, подмечая меланхолическое настроение женщины и оставшиеся для него загадкой причины хандры, Алеников пообещал ей вечерний поход в ресторан. А ей хотелось только одного: растянутого свитера, мягкости кошачьей шерсти под рукой, плачущего вместо неё дождя и одиночества — забытья. На дне мусорного ведра в кухне лежали и рубиновая помада, и бижутерия, собравшие вчера все мыслимые и немыслимые, серьёзно восторженные и шутливо-игривые комплименты. Где-то там покоилось и её достоинство. Всё. Всё теперь ни к чему. Она проиграла. Он победил. Он — тот единственный мужчина, которого была готова прощать бесконечно и бесконечно глупо. И с которым, как оказалось, не была готова проститься. Он переиграл её. Хотя бы тем, что она всё ещё любила. До сих пор…

«винить себя больше не в чем.

держи меня крепче…»