Сказка о янтарном сердце

      Холодный лунный свет освещал небольшую поляну, расположенную у самого изножья горы. На ветвях деревьев, что ее окружали, висели десятки различных амулетов, созданных, в основном, из древесины и камня. То и дело задеваемые ветром, они издавали лёгкий, но почти что не превращающийся перезвон. Среди каменных выступов горы виднелся зияющий чернотой проход в пещеру, который в обычные дни был сокрыт от глаз посторонних и строго охраняем. Рядом с ним возвышался каменный алтарь, переживший уже не одно поколение местных жителей. Изукрашенный десятками рунических символов, он хранил в себе память о всех, проведенных здесь ранее ритуалах. Гомон голосов слышался со всех сторон разом. Времени до начала оставалось ничтожно мало, а люди все продолжали прибывать. Совсем маленькие дети, ещё не понимающие всей серьезности происходящего, то и дело скакали вокруг, задавая бесчисленное множество вопросов. Всеобщее волнение витало в воздухе, мешаясь с лёгкой дымкой от подожженных на алтаре трав. Этой ночью несколько дружественных стай собрались вместе, чтобы отдать дань предкам и соблюсти укоренившиеся годами традиции, надеясь, что и в этот раз благословение не обойдет их стороной несмотря на то, что к ритуалу в этом году допустили всего пятерых. Ничтожно малое количество, если брать в расчет то, что в прошлые годы их было в два, а то и в три раза больше, а обратиться удалось лишь малой части.       Чонгук стоит поодаль от остальных, наблюдая за тем, как один за одним люди зажигают факелы, которые образовывают собой круг, огораживающий поляну от леса. Сегодня альфа находится здесь не в роли зрителя, а в качестве непосредственного участника. Шесть лет прошли слишком быстро. — Эй. — мягко окликает знакомый голос, и альфа оборачивается к его источнику. — Хосок. — губы невольно дёргаются в едва уловимой улыбке. — Ты все-таки успел вернуться. — приятная теплота расползается внутри от осознания того, что сегодня здесь будет присутствовать ещё один человек, беспокоящийся не о благе стаи, а о нем самом.       Папа Хосока был лекарем, но в своем собственном поселении он нужности не сыскал, просто потому что был далеко не единственным. Среди местных было ещё несколько куда более взрослых и опытных врачевателей и многие предпочитали обращаться за помощью именно к ним, а потому, когда союзная стая осталась без собственного лекаря, вожак без особых раздумий отправил его туда для оказания помощи. Это было временной мерой, дружественным жестом, который, увы, порядком подзатянулся и Хосок, будучи примерным сыном, скучающим за собственным родителем, частенько пропадал на чужой территории. И если раньше эти визиты длились не дольше пары дней, то теперь они все чаще затягивались и порой бета отсутствовал по несколько недель подряд. Чонгук конечно верил в то, что друг не пропустит обряд его инициации, но неприятные ростки сомнения, проросшие на фоне общего напряжения, давали о себе знать, нагоняя отнюдь нелицеприятные мысли. — Разве я мог не? — Хосок улыбается, зарываясь ладонью в волосы на затылке альфы и слегка лохматя их пальцами. — Ты в порядке? — спрашивает, стараясь скрыть обеспокоенность в собственном голосе.       Хосок изменился. Вытянулся в росте. Лицо приобрело более правильные, изящные черты. От прежней мальчишеской угловатости практически ничего не осталось. — В порядке.       Чонгук возмужал. Бесконечные тренировки дали свои плоды. Альфа раздался в плечах. Тело обрело крепость и форму. По росту он давным-давно перегнал даже собственного отца. — Не очень убедительно, если честно. — сканирует друга внимательным взглядом, пытаясь уловить его реальные эмоции. — Раздражает, что все пялятся на нас. — не сдерживает тяжелого вздоха. — Да и ладно бы просто глазели, так нет же, — переводит взгляд на друга. — Я то и дело слышу их предположения об исходе для каждого. Не удивлюсь, если втихую делают ставки. — Думаешь? — Хосок обводит взглядом собравшихся после утвердительного кивка. — И не надоедает же им эта глупая конкуренция. — понижает тон и слегка склоняется к Чонгуку так, чтобы посторонние их не слышали. — Словно только на этих обрядах репутация стаи и держится. В прошлом году столько людей ночь инициации не пережило, а они все никак не могут прекратить… — Хватит нагнетать. — голос, раздавшийся позади, заставляет вздрогнуть. — Тебе обязательно так подкрадываться, Намджун? — Хосок хмурит брови, даже оборачиваться не нужно, чтобы понять, кто именно пришел. — А тебе обязательно размышлять о смерти в такой ответственный момент? — Намджун становится между ними, вынуждая бету немного отступить от Чонгука. — Вам бетам не понять, какого это, а все равно пытаетесь влезть. — не замечает, как Хосок поджимает губы и отводит взгляд. Как всегда, по больному. — Прекратите уже. — раздраженно выдыхает младший альфа. — Без вас тошно. — на самом деле, стоит признать, что их привычные перепалки переключают внимание, помогая хоть немного отвлечься. — Да ладно тебе. — Намджун хлопает его по плечу. — Если уж я с этим справился, то тебе об этом даже волноваться не стоит, высочество. Знаешь, о чем я бы действительно переживал? — блондин ловит вопросительный взгляд друга и кивает в сторону его родни. — Вот это и правда не к добру. — Чонгук прослеживает за его жестом и теперь не сводит взгляда с родителей, что вели оживленный диалог с одной из семей соседней стаи. Альфа знал, что у них есть сын. Знал, что омега примет участие в ритуале в этом году и каждая клеточка тела вопила о том, что все эти обмены любезностями происходят не просто так. — Плевать. — Чонгук чуть хмурит брови и отводит взгляд. — Рано или поздно это должно было случиться. Вопрос времени. — С каких это пор ты решил смириться? — Намджун зачесывает назад светлые пряди, не скрывая собственного удивления. — Папа весь последний год только и твердит о том, что пора задуматься. Начать «присматриваться». Словно за идиота меня принимает, каждый раз устраивая «случайные» встречи. — Господин Уен умеет убеждать в правильности собственных доводов. — Намджун усмехается. — Сам не поймешь, так непременно ткнет носом. — А что отец? — вклинивается в разговор бета. — Молчит, но очевидно, что папа без его слова не стал бы давить. Значит он тоже об этом думает.       Союзы между альфами и омегами из разных стай уже давно перестали быть редкостью. Пар, где оба родителя являлись оборотнями, становилось все меньше, а потому и «чистокровные» дети рождались все реже и если уж чистоту союзов хоть как-то могли контролировать, то вот на пол рождённых детей повлиять не мог никто. В стае Чонгука, к примеру, за пять лет, так и не появилось ни одного чистокровного омеги, зато альф было достаточно. Старейшины стай довольно быстро пришли к решению о том, что им просто необходим «обмен», в котором оборотни разных стай образовали нужные им пары. Условия подобных договоров разнились из раза в раз, иногда доходя до самого настоящего абсурда. И это отдельный вид жестокости, потому что порой подобным парам полагалось иметь минимум двух детей. Один из которых оставался в стае отца, а другой передавался на воспитание в стаю папы. Замужний омега, чаще всего, оставался жить в стае мужа с собственным первенцем. Второй рождённый ребенок отправлялся в стаю омеги сразу после рождения и, по сути, больше не являлся членом их семьи. Он становился собственностью стаи. Гарантией, уравновешивающей весы обмена. Разумеется, родители могли, пусть и изредка, видеть собственное дитя, да только никаких прав на его жизнь и защиту больше не имели. — С каждым разом все становится хуже и хуже. — шепчет Хосок, чтобы не быть услышанным никем, кроме двух альф. — Раньше мне казалось, что наш вожак куда более благоразумен, но он все чаще идет на поводу у старейшин и перенимает порядки других стай, если им удается добиться желаемого результата после очередного эксперимента. Это ведь какой-то абсурд. Невозможно так жить…это ведь… — А чего ты ожидал? — Намджун поворачивает голову вбок, встречаясь с бетой взглядами. — Он делает все для того, чтобы защитить собственное поселение. Во времена бесконечных междоусобиц и войн за территории, какой еще выход у него есть? Он жертвует малым для того, чтобы уберечь будущее. — Малым? — Хосок не верит собственным ушам. — Это люди-то малое? Жить в постоянном страхе перед завтрашним днем — малое? Разве ради подобного будущего сражались наши предки? — Ты никогда не бывал на вылазках, Хосок. — голос Намджуна становится жестче. — Ты не видел уничтоженных другими стаями поселений, не видел изувеченных, после нападений одичавших, трупов. Ты не представляешь, как скоро наш дом сровняют с землёй, если мы перестанем бороться. Отсутствие оборотней в стае — верная смерть. Неужели ты настолько наивен, чтобы не понимать этого? — Намджун. — одергивает его Чонгук. — Ты не можешь отрицать того, что все происходящее далеко от идеала. Никто не говорит, что мы должны сдаться и ждать смерти, но я тоже не считаю, что избранный сейчас путь является верным. Они все слепы в своих убеждениях. Они боятся говорить. Искать варианты, при которых не нужно будет бесконечно воевать и опасаться удара в спину. Не все в мире решается силой. — Ты ведь тоже ещё ничего не видел, Чонгук. Тебе лишь предстоит узнать все то, что происходит там, за пределами наших границ. Не просто услышать из чужих уст, а прочувствовать на собственной шкуре. — Я знаю. — кивает. — Но моё мнение не изменится, Намджун. Я уверен, что и ты сам не будешь всегда слепо верен приказам моего отца. Есть границы, за которые даже ты не захочешь ступать. Просто не сможешь.       Первый стук барабана заставляет их встрепенуться и перевести взгляды к источнику звука. За ним следует второй, третий. Стук все нарастает, сливаясь с перезвоном амулетов и ропотом голосов. Трое верховных старейшин из разных стай подходят к алтарю ожидая, когда один из альф-охотников подведет к нему пойманного заранее оленя. — Начинается. — голос беты теряется в окружающем шуме, и он подается вперед, крепко обнимая друга за плечи. — Ты справишься. — Спасибо. — сжимает в объятьях несколько необходимых секунд прежде, чем отстраниться. — Отключи разум, Чонгук. — со всей серьезностью советует альфа. — Твое тело сделает все за тебя. Просто следуй инстинктам.       Хосок отступает на шаг назад и цепляется взглядом за подвеску, расположившуюся на обнаженной груди Чонгука. — Это… — кивает на кулон. — Наверное лучше снять.       Чонгук не хочет. Не хочет так очевидно, что провоцирует переглядки между друзьями. — Ты можешь повредить его во время процесса. — спешит объясниться. — Я верну его тебе, как только все закончится. — Хорошо. — Чонгук немного медлит прежде, чем стянуть янтарный камень с шеи, расставаясь с ним впервые за все эти годы и бережно опускает на раскрытую ладонь друга.       Один из старейшин начинает говорить и гул толпы моментально стихает. — Сегодня, мы даруем жертву луне и отдаем дань предкам. Уповаем на их благосклонность. Сегодня молодая кровь пробудит силы. Силы, что будут использованы для продолжения сильного рода. Силы, что будут служить на благо стаи. — старейшина заносит кинжал над удерживаемым двумя мужчинами оленем. — Да прибудет благословение к достойнейшим. — лезвие сверкает в руке, полосуя по шее беззащитного животного. Жизнь стремительно покидает тело, сопровождаясь трубным мычанием, разносящимся по поляне. Ноги подкашиваются. Олень оседает на землю, ведомый чужими руками. Голова опускается на алтарь, алые дорожки крови стекают вниз, скапливаясь в небольших чашах. Собравшиеся затаивают дыхание, наблюдая за тем, как взгляд животного мутнеет. Когда олень перестает дергаться, все устремляют взгляды к Чонгуку. Сын вожака. Альфа. Естественно он будет первым. — Чонгук, подойди. — один из старейшин протягивает руку, призывая альфу подойти ближе, и он безропотно движется вперед. Делает шаг и замирает от руки, что с силой сжала его плечо сзади. — Хосок не хотел, чтобы я говорил тебе в этот день, но ты должен знать. — произносит так тихо, чтобы услышал только он один. — На прошлой охоте я забрел слишком далеко. Почувствовал знакомый запах и последовал за ним, не понимая откуда я его знаю, где чувствовал. — Намджун бросает взгляд на старейшину и продолжает более торопливо. — Я видел его, Чонгук. Видел своими глазами. — альфа чувствует, как напрягается под его рукой тело друга. — Если сегодня ты и в самом деле переживешь это, то я скажу тебе, где его искать. — блондин отстраняется, отпускает и слегка подталкивает в спину. Чонгуку не нужно знать имени, чтобы понять. Не нужно долгих речей. Не нужно доказательств. Он понимает о ком говорят. Он знает это. Броня, годами выстраиваемая, ломается за несколько жалких секунд от одного лишь упоминания. Почему все так? Почему он все ещё это чувствует? Он думал, что смирился. Верил в то, что все это далёкое и забытое. Что он вырос, изменился, что все по-другому, но нет. Как же он ошибался. Каждый шаг ближе к алтарю заставляет сердце биться чаще, а дыхание сбиваться настолько сильно, будто он все это время находился под толщей воды и только теперь получил возможность отдышаться. Он игнорирует длительную речь старейшин. Игнорирует взгляды родителей. Игнорирует всех здесь присутствующих. Ему плевать. Он смотрит на стекающие капли крови не моргая. Заведомо знает, что выдержит все. Справится со всем, потому что ему нужно его увидеть. Необходимо убедиться в том, что он не сошел с ума.       Старейшина поднимает одну из чаш. Окунает пальцы в густую субстанцию и делает первый мазок по обнаженному торсу альфы. Замысловатые узоры стремительно покрывают тело. Старейшины твердят свои мантры одну за другой. Возносят молитвы к луне, множа их повторяющими голосами присутствующих. Чонгук не слышит ничего. Гул в ушах настолько сильный, что кажется, что голова вот-вот взорвется. Ему что-то говорят. Обращаются на прямую и он находит в себе силы на один лишь кивок. В чашу с остатками крови добавляют что-то, что ведомо одним только старейшинам. Таинство, передаваемое от отца к сыну из поколения в поколение. Ему все равно, пусть та чаша хоть ядом наполнена. Он выпьет все до последней капли.       Чонгук слышит тяжёлые шаги, раздающиеся из глубины пещеры, слышит скрежет когтей, царапающих каменные стены. Он поворачивается прямиком ко тьме, в которой глаза зверя загораются. Ещё мгновенье и оборотень, старейший из всех ныне живущих в стае, являет себя всем собравшимся здесь людям и те торопятся склонить головы. Человекоподобный зверь возвышается над Чонгуком, натягивая сковывающие его цепи, принюхивается и глухо рычит, чувствуя запах свежей крови. Никому доподлинно неизвестно, сколько именно лет существу, потому что жизнь оборотней, извечно живущих в звериной шкуре, протекает совершенно иначе. И этот давным-давно позабыл о человеческой сущности. Давным-давно ее похоронил. Чонгук делает шаг навстречу, и оборотень угрожающе рычит, предупреждающе клацая массивными челюстями.       Укус — очередной этап инициации. Неоспоримый триггер обращения. После укуса такого оборотня, любой, даже самый обычный человек прежним не останется. Да только пережить перевоплощение вряд ли сможет. Сломается. Таких волков на близлежащих территориях больше не осталось. Вымерли. Стая Чонгука делится силой древнейшего, диктуя выгодные для себя условия и демонстрируя тем самым другим собственное главенство. И те идут на поводу, подчиняются, не рискуя потерять остатки былой силы.       Альфа делает ещё один шаг, встречается с глазами зверя своими и отклоняет голову вбок. Не успевает даже осознать, как зверь вгрызается в его плечо и безжалостно рвет плоть. Не позволяет себе закричать, стискивая зубы до скрежета. Не знает сколько времени прошло, лишь чувствует, как хватка на его теле под шепот старейшин исчезает. Секунда. Две. Три. Стук сердца вторит стуку барабанов. Голоса стихают. Тишина становится невыносимой. Чонгук опускает голову, смотрит на то, как трусятся собственные руки и больше не может дышать. Температура тела подскакивает так сильно, что кажется коснись его сейчас кто-то, и их кожа волдырями пойдет, полопается. Альфа вскидывает голову, демонстрируя обезумевший взгляд. Карие глаза заполняются горящей желтизной. Глухой рык прокатывается по поляне, отзываясь ропотом толпы.       Его тело выгибается неестественно. Так сильно, что кажется вот-вот сломаются кости. Не кажется. Они ломаются. Чонгук слышит их треск, когда ноги непроизвольно подкашиваются. Альфа падает на колени. Зарывается когтями в землю, пока кожа не начинает лопаться в тех местах, где выведены алые узоры. Его человеческая сущность теряется. Отступает назад, уступая место другому существу. Сокрытому глубоко внутри. Тому, кто рос вместе с ним, но не мог показаться полноценно. Конечности удлиняются, меняют форму. В местах, где порвалась кожа, стремительно проступает черная, густая шерсть. Хосок наблюдает за ним испуганно. Не выдерживает. Жмурит глаза, не вынося его мучений. — На мое превращение ты так же смотрел? — Намджун склоняется к нему, шепчет, опаляя кожу горячим дыханием. — Так же прятал взгляд, пока я искал поддержки? — Замолчи. Замолчи. — бета сдерживается от того, чтобы закрыть руками уши. Распахивает глаза, заставляя себя смотреть на Чонгука.       Чонгук кричит. Кричит нечеловеческим голосом. Кричит так сильно, что заглушает даже ненавистный стук барабанов. Этот крик меняется вместе с телом. Меняется настолько, что альфа его больше не узнает. Барабаны стихают, как только крик сменяется воем, а на поляне больше нет человека. Его место занимает зверь. Оборотень, что по размерам превосходит даже его укусившего. Он затихает, опуская морду и окидывает взглядом толпу. Ищет одного конкретного человека. Находит. Отец смотрит на него с гордостью. Он получил то, что хотел. Получил то, ради чего годами ломал собственного сына.       Чонгук не ощущает никакого диссонанса. Не ощущает чужеродности. Зверь его чувствует. Мысли одни на двоих. Желания те же. Чувства схожи, только усилены в несколько крат. Они сдерживают порыв ринуться на поиск. Сдерживают потребность быть сейчас совершенно в другом месте. Нельзя, чтобы поняли. Нельзя, чтобы проследили. Нужно оставаться среди людей. Нужно дать им то, что они хотят видеть и тогда они смогут отыскать желаемое. Смогут увидеть того, чьего присутствия все эти годы не хватало.       Время тянется невыносимо. Церемония кажется нескончаемой. Снова мантры старейшин, снова рев, укусы и этот невыносимый барабанный стук. Несколько неудачных попыток обратиться. Разочарование. Ропот толпы. В этом году всего у двоих вышло. С каждым разом все сложнее. С каждым разом ответственность все выше. Чонгук проявляет секундную слабость, когда понимает, что омега, явно для него выбранный, справился. Выжил. Ужасается собственных мыслей, осознавая, что подсознательно ему смерти желал, хоть юноша перед ним ни в чем не провинился.       Чонгук глубоко дышит, выравнивает дыхание, закрывает глаза, стараясь успокоиться, дабы принять привычный для себя облик, когда все заканчивается. Когда можно уйти. Намджун сам находит его. Знает, что он больше не выдержит. Знает, что ему нужно. Друг протягивает одежду. Помогает ее одеть видя, как альфу колотит будто от лихорадки. Он прекрасно помнит, как сам впервые прошел через это. Помнит, как несколько дней не мог совладать с собой. Не мог вернуться в человеческий облик, а после ещё неделю не хотел ничего, кроме как забиться в угол, лежать без движения, подальше от солнечного света и посторонних звуков. Тело казалось физически недееспособным. Болела каждая кость, ныли мышцы, а кожа буквально горела огнем и Намджун абсолютно ничего не мог вспомнить, словно и не жил вовсе все эти дни. В первый раз всегда тяжело, но Чонгук оказывается сильнее. Он смог вернуть себе человеческий облик и многие скажут, что у него «сильная кровь», что гены родителей помогают, но Намджун знает истину. Знает, как долго Чонгук шел к этому. Как много он истязал себя. Сколько времени потратил на то, чтобы установить контакт со зверем ещё до его полноправного проявления.       Чонгук врёт семье о истинных причинах собственного ухода. Говорит о том, что слишком чувствителен ко всему его окружающему. Чужим голосам, резким звукам, свету, запахам. Говорит, что хочет остаться наедине с собой. Прийти в себя, и никто не смеет спорить. Все понимают, что это необходимо. Понимают, что его организм подвергся серьезным изменениям и ему нужно время, чтобы освоиться и восстановиться. Намджун вызывается проводить. Альфы уходят вместе, но отнюдь не для отдыха. Они скрываются в чаще леса. Намджун возвращает ему кулон, накидывая кожаную верёвку на шею. Чонгук ощущает приятную, привычную ему тяжесть камня и это действует успокаивающе. Словно частичку собственного сердца вернули на место. Альфа поднимает взгляд на друга и тот понимает его без слов. Нет смысла больше тянуть. Блондин склоняется к нему, словно кто-то посторонний все ещё может услышать и говорит куда именно нужно идти. Говорит, где видел его.

***

      Когда альфы уходят, Хосок больше не видит смысла оставаться среди людей, а потому решает поскорее ускользнуть с шумного празднества, но вопреки собственным желаниям приходится задержаться. Ему все не удавалось уличить момент, чтобы уйти без лишнего внимания и вопросов. Он отвечает исключительно из вежливости, дожидается, пока разговор перейдет в иное от него и его папы русло и медленно отступает назад, скрываясь от посторонних глаз в тени массивных деревьев. «На мое превращение ты так же смотрел?» — раз за разом повторяется в голове, заставляя сердце болезненно сжиматься. «Так же прятал взгляд, пока я искал поддержки?» — воспоминая не отпускают. Накатывают с новой силой, вынуждая бежать все дальше в лес, прямо как в ту ночь, когда Намджун сам стал участником инициации.       Намджун кричит не своим голосом. Сильное, натренированное годами тело изгибается на земле, а хрупкая людская оболочка расходится по швам, уступая место другому, совершенно иному существу. Хосок не привык видеть его таким. Он привык к извечным ссорам, нелепому для его возраста поведению, жестким шуткам, часто задевающим за живое. Привык к рассказам о любовных похождениях и омежьих трофеях. Привык к тому Намджуну, которого с пелёнок знает, а этот Намджун ему не знаком. Его пугает чужая растерянность. Пугает пустой, блуждающий в поисках чего-то взгляд. Пугают когти, что удлиняются совершенно неестественно и сдирают остатки мешающей кожи. Пугают люди, что спокойно созерцают происходящее. Хосок опускает взгляд. Цепляется за предплечье стоящего рядом Чонгука, находя так необходимую сейчас опору. — Я не могу... — шепчет сбивчиво. — Я не могу, Чонгук. — он никогда ранее не присутствовал на обрядах. Никогда не хотел видеть подобного. Его пугали эти традиции. Пугала сама суть происходящего. Он не хотел быть участником. Не хотел видеть смерть и чужие мучения. Но как он мог не прийти, когда его друг был непосредственным участником? Казалось, что не приди он и это станет самым ужасным предательством, точкой невозврата. Он пришел думая, что сможет пересилить себя. Сможет выдержать, потому что Намджуну труднее. Это с ним сейчас происходит ужасное. Это он мучается от боли и разрывает сердца близких собственным криками. Хосоку бы молча терпеть, но он не справляется. Это выше его сил. Он отступает назад, не решаясь больше смотреть. Трусливо сбегает, не видя, как стремительно меняющие цвет глаза находят его среди толпы. Цепляются за уходящий силуэт. В тот момент, когда бета скрывается в чаще леса, по округе прокатывается душераздирающий рев. От прежнего Намджуна уже ничего не остаётся.       Хосок минует большую часть пути обратно к поселению, к собственному дому, который больше не может считать таковым. Он пытается сбежать от мыслей, спрятаться от самого себя, но разум то и дело возвращает его обратно, тянет назад, не позволяя забыть.       Он бежит не оглядываясь. Скрываясь от шума толпы, стука барабанов и отдающегося эхом в ушах рева. Бежит, в наивной попытке спрятаться от самого себя. От собственных, предательски возникших чувств, что все никак не удается пересилить. Первая соленая капля скатывается по щеке и срывается вниз, разбиваясь о землю. За ней следует вторая, третья, а после, кажется, им уже нет конца, и он совсем не разбирает дороги. Намджун, отныне, полноправный член стаи. Охотник. Защитник. Муж. Последнее слово заставляет содрогнуться. Теперь не будет дурацких похождений и глупых рассказов. Пройдет совсем немного времени и Намджун должен будет остепениться. Выбрать омегу. Завести собственную семью. Продолжить род, передавая дар волчьей крови. Лучше бы он не справился. Лучше бы был недостоин. Лучше бы развлекался с десятками разных омег и оставался придурком до конца своих дней, но не так. Хосок не хочет видеть его с кем-то одним. Не хочет видеть, как он полюбит кого-то. Не хочет видеть, как у него родится ребенок с очаровательными ямочками на щеках. Он эгоист. Ему этого не вынести.       Хосок запоздало понимает, что находится здесь не один. Что за ним следует кто-то. Что этот кто-то стремительно приближается, ломая тяжёлые ветви, вставшие на пути, и успевает только обернуться прежде, чем массивный зверь сбивает его с ног. Бета всхлипывает, распахивая глаза и, кажется, теряет способность дышать, смотря на оборотня, что всей своей громадой навис над ним.       Человекоподобный волк со светло-серой шерстью упирался передними лапами в землю, не сводя взгляда с заплаканного лица. Хосок дёрнулся, желая выбраться из-под тяжёлого тела, но утробное рычание и когти, впивающиеся в мягкую почву в непосредственной близости с телом, заставляют замереть лучше, чем любые словесные уговоры. — Намджун... — зовёт еле слышно, но реакции не следует. — Намджун, пожалуйста... — предпринимает попытку вновь, но тщетно. Намджуна здесь нет. Его разум спит, замещаясь существом, которое долгие годы находилось взаперти. Существо, которое только сегодня обрело свободу.       Зверь опускается ниже, клацает клыками у самого лица, опаляя кожу жаром собственного дыхания. Он злится. Хосок ощущает это каждой клеточкой тела, но не может понять причины этого чувства. Не может принять. Реальность ускользает в тот момент, когда оборотень ведет кончиком носа вдоль его шеи, шумно втягивает в себя запах, наполняет им лёгкие и не сдерживает тихого рокота. Волк прижимает к голове уши и прикрывает глаза, кажется, немного успокаиваясь. Повторяет действие вновь, вынуждая Хосока откинуть голову назад, предоставляя доступ к желаемому. Бета в полной мере осознает, что происходит нечто неправильное. Ненормальное. Запретное. Понимает, но не может найти в себе сил на то, чтобы хотя бы попытаться это остановить. Он чувствует себя ещё более слабым. Совершенно потерянным. Слезы собираются в уголках глаз и беспрерывно скатываются вниз. — Зачем...— шепчет совершенно разбито. — Зачем ты пришел...зачем...?       Зверю не понятна суть его страхов и сомнений. Инстинкт, заложенный в глубинах естества, даёт ясность. Твердит искать и защищать того, кто ему предназначен. Быть рядом. Ему не нужно слов. Не нужно признаний. Его проницательный взгляд минует оболочку, что для чужаков выстроена. Проникает в самые недра. Видит самую суть и перед ней преклоняется. Он жаждал свободы. Жаждал возможности показать. Дать прочувствовать то, что люди годами игнорировали, идя на поводу собственной глупости. Хосок поддается, поднимает руки, тянется к зверю ближе и его не отталкивают, как было давно привычно. Он позволяет себе быть нужным. В очередной раз ошибается.       Хосок вбегает в дом, закрывая массивную дверь на тяжёлый засов. Чистая формальность. Физическое подтверждение собственного уединения. Он не знает сколько раз возвращался к той ночи, сколько раз прокручивал в голове произошедшее, сколько раз винил себя в том, что позволил зверю приблизиться, позволил себе верить в то, что все это взаправду, что все изменится. Реальность оказалась иной. Придя в себя, альфа ничего не помнил. Абсолютная пустота, словно тех нескольких дней, проведённых в облике волка и вовсе не существовало. Хосок чувствовал себя по-настоящему отвратительно, он был в себе, он все осознавал, он по сути воспользовался чужим помутнением, принял его за столь желаемую им истину, а потом уже не мог притворяться. Не мог смотреть в глаза. Не мог говорить так, как раньше. Не мог выносить присутствия, из раза в раз избегая встреч. Все чаще уходя прочь, сбегая подальше. Он все дальше отгораживался от человека, обещал себе остановиться, но сдавался снова и снова, стоило только зверю явиться вновь. Он доверял, шел в устрашающие других, когтистые лапы, чтобы потом вновь собирать себя по кускам, не видя в глазах его человеческой формы осознания.       Он больше не может. Не вынесет. Решение давно уже зрело внутри, а он все пытался его игнорировать, спрятать поглубже, но всему есть предел и сейчас он достигнут. Хосок окидывает взглядом крохотную кухню, судорожно прикидывая, что из вещей ему нужно забрать, чтобы больше не было необходимости самому сюда возвращаться и совершенно не удивляется, когда слышит шаги внутри дома. — Что ты здесь делаешь? — произносит не оборачиваясь и почти собой гордится, ведь голос остается спокойным. — Скучно стало. — только что вышедший из комнаты Намджун останавливается позади. — А я тебе что, шут? Люди вон, празднуют. Иди к ним. Здесь то ты что забыл? — раньше он бы радовался возможности лишний раз поговорить, но не теперь. Сейчас все иначе. Сейчас его присутствие только мешает. — Надоело. — альфа пожимает плечами. — Я бы остался с Чонгуком, но он ушел и неизвестно теперь, когда явится. — Ты сам этому поспособствовал. Чему теперь удивляешься? — Мне кажется или я слышу недовольство в твоём тоне? — А сам как думаешь? — Хосок гипнотизирует взглядом стену, все ещё не желая смотреть на названного гостя. — Я не понимаю, в чем твоя проблема? — Моя проблема? У меня нет проблем, Намджун. — А мне так не кажется. — Да плевать мне, что там тебе не кажется. — Да в чем вообще дело? — раздражается и в самом деле не понимая резкой смены его настроения. — Действительно. — все-таки не выдерживает. Оборачивается, встречая тяжелый взгляд своим. — Дай-ка подумать, в чем же дело? — юноша наигранно задумывается, поднимая взгляд к потолку. — Может быть в том, что ты рассказал обо всем Чонгуку, хотя я просил тебя этого не делать? — Почему я должен был молчать? Это не касается тебя. Не касается меня. Никого не касается, кроме него самого. С чего вдруг я должен был это скрывать? — Ты сейчас серьезно говоришь? — скрещивает руки на груди. — Нет, правда, я не понимаю. Ты в самом деле такой дурак или тебе удобно таковым прикидываться? — За языком следи. — альфа невольно хмурится, смотря на бету сверху вниз. — А что? Правда глаза колет? — Хосок не сдерживает усмешки, видя, как блондин бесится все сильнее. — Что, все ещё не понимаешь? Я не просил тебя скрывать от него все это. Я попросил подождать. Ты прекрасно знаешь, как Чонгук к этому относится. — Именно, я знаю. Потому не захотел молчать, глядя ему в глаза. Иначе что я за друг тогда? — Хороший, Намджун. Хороший. Ты понимаешь, что его редакция могла быть абсолютно непредсказуемой? — Все ведь хорошо. Он справился. Я помог ему справиться. — Да, он справился. Он бы справился в любом случае. Потому что сильный. Потому что днями и ночами готовился. Большую часть сознательной жизни на это потратил. Конечно он справился. Ты понимаешь, что он мог отреагировать совершенно иначе? Понимаешь, что мог потерять контроль? Что мог сорваться и сбежать прямо во время обряда? — Хосок смотрит прямо в глаза и понимающе кивает. — Конечно же ты не понимаешь. Ты даже не задумался о том, как все это может обернуться. Что было бы потом. Зачем ты вообще спрашивал моего мнения, если все равно поступил так как посчитал нужным? — Я не понимаю к чему ты все это говоришь? Что за нравоучения? Все закончилось. Он справился. Справился куда быстрее и лучше, чем многие до него. — Все закончилось? А закончилось ли? Он ушел, и мы не знаем, когда он вернётся. Вернётся ли вообще. — Конечно же он вернётся. Что за бред ты несёшь? — альфа играет желваками, бесится от осознания, что кто-то другой может оказаться прав. — Ты не можешь знать, что у него в голове. Не можешь знать, что он решил, когда ушел. А что дальше? Хорошо, если бы мы жили в сказке, где он ушел, и живёт долго и счастливо вместе со своим омегой, но это жизнь, глупая твоя голова. — вся скопившаяся на альфу злость не дает замолкнуть и сгладить углы так, как это бывало обычно. — Что будет, если кто-то узнает о том куда он ушел? К кому. Думаешь ему дадут вот так просто выбрать себе пару, когда ему сулят жениха, что одобрен всей верхушкой совета? — Не надоело ещё строить из себя правильного? — альфа делает шаг вперёд, приближаясь. — Ты никогда не мог жить здесь и сейчас. Ты всегда думаешь о том, что будет, а не о том, что есть. Ты не живёшь, Хосок. Ты существуешь. — ещё один шаг. — Ты только и делаешь, что бесконечно сыпешь нравоучениями. Рассказываешь, что и кому нужно делать. Как и кому жить. Ты следишь за нашими жизнями, потому что у тебя нет своей. Самому не противно?       Хосок не успевает подумать, его рука двигается по инерции. Звук пощечины оглушает. — Уходи. — голос, на удивление, тверд. — Убирайся из моего дома. — В чем дело? — Намджун ухмыляется. Щека моментально наливается краской, запечатлев на себе форму длинных пальцев. Альфа очевидно взбешен, но, будучи сильнее, все еще не может себе позволить причинить Хосоку физический вред. Он поступает куда хуже. Давит морально. — Как ты там выразился? Правда глаза колет? Ты ведь и в самом деле не живёшь. Ты только и делаешь, что следишь за нами. Пытаешься учить, хотя сам абсолютный ребенок. Ты ничего о жизни не знаешь. У тебя нет никакого опыта, чтобы кого-то нравоучать, но ты систематически продолжаешь это делать. Как ты можешь решать стоило ли мне говорить Чонгуку? Ты думаешь, абстрагируясь от эмоций. Исключительно так как будет правильно, но игнорируешь один весомый факт. Чонгук нуждается в этом омеге. Прошло столько лет, а его глаза по-прежнему загораются от одного лишь упоминания. — альфа смотрит на него пристально, считывая, как эмоции сменяют друг друга. — Именно поэтому он сделал бы все возможное и невозможное, чтобы его увидеть. — голос, будто ядом пропитан. Каждый удар точен до невозможности. Каждый удар до невыносимого болезненный. Потому что Намджун знает его слишком хорошо. Он знает, куда нужно целиться. — Но тебе-то откуда знать, верно? Ты никогда ничего подобного не чувствовал. Ты не знаешь, что это такое. Ты и не узнаешь никогда. — Это ты то мне будешь говорить о высоком? — бета опускает взгляд в пол, сжимая и разжимая кулаки. Стараясь успокоиться. — Ты мне будешь рассказывать о чувствах? О любви? Тебе самому хоть что-то из этого известно? Или ты считаешь, что похождений по разным омегам достаточно? — поднимает взгляд, смотря на альфу с отвращением. — Это я-то своей жизнью не живу? Я слежу за вашими? — тон голоса невольно повышается. — Напомни-ка мне, когда я вот так вот заваливался к тебе домой? Когда я расспрашивал тебя о том где, как и с кем ты проводишь время? Когда я вообще этим всем интересовался? Когда я интересовался твоей жизнью? Каждый раз ты сам приходил ко мне. Хвастал, как мальчишка очередной «победой», трещал о всякой ерунде. Приходил. Приходил. Приходил. Ты, Намджун. Ты. Даже сейчас прибежал ко мне, как щенок потерянный. Для чего? Послушать нравоучения? — голос предательски подрагивает. — Или, быть может, ты так сжалился надо мной? Думаешь я тут сижу и плачу в одиночестве? — плачет. Часто плачет, но к чему ему знать? — Плевать я хотел на все это. Мне все равно. Я не хочу знать ничего, слышишь? Я не хочу. Мне тошно слушать сколько омег раздвинуло перед тобой ноги на этой неделе и сколькие лягут под тебя на следующей. Мне невыносимо терпеть твои издёвки, словно это ничего не значит. — он хочет замолчать. Остановиться. Не открываться настолько сильно, но не может. Слова сами собой слетают с губ. — Ты зовёшь меня своим другом, а после ровняешь с землёй всякий раз, как станет скучно. Ты делаешь больно, а потом приходишь и ведешь себя так словно бы ничего не случилось. Будто бы это в порядке вещей. — в очередной раз ошибся полагая, что больше не будет реагировать, не позволит задеть себя вновь. — С чего ты вообще взял, что что-то знаешь обо мне? О моей жизни? Ничего ты не знаешь, Намджун. Ни-че-го. — стихает и немного медлит прежде, чем продолжить. — Не переживай. Дружба со мной больше не будет тебе в тягость. Хотя подожди, друг — это, наверное, слишком громкое слово для такого человека, как я? В любом случае, больше не будет лишних слов. Не будет нравоучений. Вскоре ты сможешь выдохнуть и жить спокойно. — О чем ты? — Намджун невольно напрягается. Заведомо понимает, что не хочет слышать ответа на собственный вопрос. Он словно бы и не слышал всей предшествующей тирады. В голове оседает только ее конец. — Я подожду несколько дней пока Чонгук не вернется. Хочу объясниться с ним напоследок, а после отправлюсь к папе. — голос больше не выражает ничего помимо усталости. — И больше я не вернусь. — добавляет, видя растерянность, отразившуюся на лице альфы. — Что за бред? — не верит. Это ведь шутка? Дурацкий розыгрыш. Решил его попугать. Решил, что это его заденет. — Ты принадлежишь нашей стае. Ты не можешь уйти так просто. — С чего бы? Я не представляю никакой ценности. Вожак с легкостью отпустит меня к семье. — губы трогает едва уловимая улыбка. — К тому же, по правилам многих общин, в том числе и нашей, парам простых людей дозволено выбирать, в каком из поселений они хотят продолжить жизнь после замужества. — отводит взгляд и произносит так, будто это что-то обыденное. Так, словно это не имеет никакого значения. Он хотел бы, чтобы это и в самом деле было так. — Что ты несёшь...? — Хосок не видит, как темнеют глаза альфы. Не видит, как наливаются вены, явно выделяющиеся на крепкой шее. Не видит, как Намджун медленно, но верно теряет контроль над собственным разумом. — А я разве не говорил? — притворность удивления слишком очевидна. — А, ну да, ты ведь и не спрашивал. Не так давно, папа сообщил, что нашел достойного кандидата мне в пару. Сказал, что мы определенно подходим друг другу. — замолкает ненадолго, даёт время переварить услышанное. — Альфа. Довольно молодой на удивление. Со слов папы не имеет предрассудков касательно бет. Готов ждать пока я не подстроюсь. — они оба знают, что именно это значит. — Я сомневался, но в этот раз нам удалось встретиться, и я смог убедиться в этом лично. Он вдовец и готов принять то, что я не смогу от него понести, потому что у него уже есть ребенок. Что ещё желать такому, как я? Большая удача, что кто-то в принципе согласен выбрать себе в пару бракованного, верно? — как бы он ни старался выглядеть спокойным, как бы ни старался держать лицо, он чувствовал, как маска безразличия трескается с каждой секундой. Долго он так вот не выдержит. Пора все это заканчивать. — Впредь, я постараюсь жить своей жизнью, а ты живи своей. А теперь, будь добр, уйди. Я не хочу сейчас никого видеть. — так и не смог сказать это короткое «тебя». Все такой же слабый, как бы не храбрился. Намджун не реагирует. Стоит на месте, словно каменное изваяние. Смотрит в одну точку даже не моргая. — Не уйдешь? — понимающе кивает. — Все должно быть по-твоему, верно? Хорошо, тогда я уйду сам. — и плевать, что это его дом. Он здесь больше и секунды не вынесет. Ему нужно побыть одному. Ему нужно обо всем подумать. Ему нужно бежать, пока он позорно не разревелся. Он не хочет плакать перед ним. Не хочет еще больше унижаться. Хосок проходит к выходу, открывает металлический засов. Грохот. Тяжёлая дверь, которую едва-едва приоткрыли, захлопывается. Руки альфы упираются в деревянную поверхность по обе стороны от беты, не давая и малейшего шанса на то, чтобы выйти. — Ты лжешь. — голос словно чужой. Низкий, холодный, сталью пропитанный. — Скажи, что лжешь, Хосок. — бета молчит, упрямо старается вывернуться. Не может стерпеть близости Намджуна. Ему кажется, что ещё секунда и он пеплом на землю осыплется. Прямо к его ногам. Это невыносимо. Его близость невыносима. Голос. Дыхание. Само присутствие. Вырваться не позволяют. Намджун игнорирует его возню и крики. Игнорирует хаотичные удары по собственному телу, прилетающие куда придется. — Оставь меня в покое. — просит хрипло. — Дай мне уйти. Я не хочу тебя видеть. — все-таки озвучивает. — Слышишь? Не хочу. Не хочу. Не хочу. — бьет ладонями по широкой груди, желая отстранить от себя как можно дальше, но альфа остается абсолютно неподвижным. Никакой реакции. Кажется, что куда проще было бы сдвинуть одну из стен дома. — Скажи, что солгал. — повторяет одно и тоже, не сводя взгляда с родного лица. — Ты совсем не в себе? — голос невольно дрожит от волнения. — Я уже тебе сказал. — чувствует, как тело альфы буквально горит. Температура едва ли вообще является нормальной. Даже для оборотня. — Я выйду замуж, понял? — сталкивается с его взглядом своим. — Обязательно потом расскажу тебе какого это — любить кого-то. — опускает голову раньше, чем первые слезы срываются из глаз, изворачивается, склоняется, проскальзывая под чужой рукой, но не успевает сделать и двух шагов, как запястье оказывается в стальной хватке. — Ты этого не сделаешь. — рука сжимается сильнее, больно сдавливая кожу. — Намджун, мне больно... — жмурит глаза, пытается вырваться. — Намджун, пожалуйста... — видит, как радужка глаз желтеет. Как осознание происходящего в них гаснет.       Хосок хотел задеть человека. Сделать ему больно. Вывести на эмоции. Хотел получить хоть какую-то реакцию. Хотел верить в то, что Намджуну не плевать. Глубоко внутри он желал, чтобы его остановили. Попросили не уходить. Сказали, что нужен. Плевать в роли кого. Пускай это самоуничтожение. Пускай он каждый раз плачет. Пускай ему делают больно. Он готов был терпеть, лишь бы быть нужным. Он не думал о том, что заденет не только Намджуна, но и его волчью сторону. Не думал, что зверь до этого преданно склонявший голову теперь разрывается от чувства собственничества. От ревности. От вероятности потери его принадлежности. Человечье смешивается со звериным. Все ограничения разом отключаются. Они не могут его отпустить.       Альфа тащит юношу за собой и Хосок пугается чужой силы. Его заваливают спиной на постель, а спустя ещё секунду, тяжёлое тело придавливает его сверху, лишая возможности вырваться. — Что ты... — Хосок вскрикивает, когда альфа вцепляется зубами в основание шеи и сжимает челюсти так сильно, что перед глазами темнеет. Бета хватается за его волосы, сжимает и тянет, стараясь отстранить от собственной кожи. Слезы невольно срываются из глаз. Больно. Как же невыносимо больно.       Намджун поддается, отстраняется, следуя за тянущей его рукой. Хосоку кажется, что он победил, что его послушали, но как же он ошибается. Альфа отстраняется лишь на несколько жалких секунд, чтобы вновь вцепиться в шею, немного выше предыдущей отметины. И снова. И снова. И снова. Ни слезы, ни повторяющиеся мольбы, ни крики, не смогли заставить его прекратить. Обезумевший взгляд скользит по коже, осматривает содеянное. Хосоку кажется, что на его шее не осталось ни кусочка живого места. Он сбился со счета количества укусов. Один наплывал на другой, превращаясь в одно сплошное зверство. Он даже представить боится, что со всем этим будет завтра. Как это будет выглядеть. Что будет, если кто-то увидит. Альфы частенько использовали бет для удовлетворения собственных нужд. Кто-то остерегался нежелательной беременности и вынужденного отцовства, для кого-то это казалось экзотикой и благо, если никто из привилегированной части населения не положит на такого как он глаз, ведь в ином случае ничего хорошего ждать не приходится. Пока беты оставались нетронутыми, у них оставался хотя бы минимальный, призрачный шанс на то, чтобы обрести относительно нормальную семью с кем-то, но стоит только пасть в глазах других, как все изменится в куда более ужасающую сторону. Повезет, если просто оставят подле себя, чтобы скоротать досуг и получить желаемую разрядку, иначе же, человек просто станет переходить из рук в руки, словно вещь. От этого клейма уже никогда не избавиться. Дружба с сыном вожака в каком-то смысле оберега его, но если люди увидят на нем следы, то трактовать станут в определенном, удобном для себя ключе. Что уж говорить о мужчине, решившем принять его в свою семью? Нет, в таком виде он просто не может ему показаться.       Альфа порыкивает от каждого, даже самого минимального шороха, больно сдавливает запястья, не позволяя двигать руками. Вжимает в постель собой, не давая возможности не то, что шевелиться, а даже просто нормально дышать. Реагирует на каждый всхлип, прислушивается, но не может осознать причины. До звериной сущности, ослепленной раздирающим чувством ревности, просто не доходит почему человек плачет. Почему страдает и грустит, когда он свою принадлежность на нем отмечает. Хосок теряет ход времени, затихает, смиряясь с происходящим. Жмурит глаза и больно кусает губы, принимая каждый новый след. Каждую треклятую метку на собственном теле. Шеи оказывается недостаточно. Рубашка Хосока трещит по швам, когда ее дёргают в разные стороны, разрывая горловину для того, чтобы открыть больше доступа к телу. Волчий взгляд скользит по хрупким плечам и выступающим ключицам. На них так пусто. Совершенно неправильно. Альфа кусает вновь, более мягко, но все ещё болезненно. Ему недостаточно. Хочется Хосока всего пометить. Свой запах целиком отдать, чтобы даже слепой при встрече понял, что бета — его. От макушки до кончиков пальцев. Каждый сантиметр кожи. Каждый вдох. Все принадлежит ему одному и никому больше. — Намджун... — шепчет между всхлипами. — Хватит, пожалуйста... — смягчает тон, меняет тактику. — Остановись. — юноша пользуется моментом, когда хватка на руках ослабевает, скользит ладонью по блондинистым волосам, аккуратно гладит, совершенно не препятствуя происходящему. Понимает, что чем больше даёт отпор, тем сильнее звереет мужчина.       Его по-прежнему игнорируют, но ощутимо смягчаются. Лёгкие укусы чередуются с касаниями губ к особо болезненным следам. Альфа ведёт носом вдоль изящной шеи, вдыхая полученную смесь из запаха кожи Хосока и его собственных феромонов. Ему нравится. Он не сдерживается и тихо урчит от прикосновений. Наслаждается нежностью, пусть и мнимой. Замирает, не смея двигаться, пока бета скользит ладонью по его волосам, перебирая непослушные пряди. Близость, которой у них никогда не было. Близость, которую они просто не могли себе позволить. — Почему ты никогда на меня не смотришь? — низкий, с легкой хрипотцой голос заставляет вздрогнуть. — Почему всегда стараешься сбежать? Почему игнорируешь каждую мою попытку остаться с тобой один на один? Почему мы не можем просто поговорить? Почему ты всегда отталкиваешь? — взгляд по-прежнему отстранённый. — Как ты можешь уехать, Хо? — шепчет, склоняясь ниже, от чего бета непроизвольно сжимается в ожидании очередного укуса. — Ты не можешь меня оставить. — губы мягко касаются челюсти. — Что я буду без тебя делать? Как буду жить зная, что больше тебя не увижу? Что кто-то другой будет рядом. Кто-то сможет на тебя смотреть, касаться, не придумывая причин... — стирает соленые дорожки с щек подушечками пальцев. Былая жестокость сменяется абсолютной и ничем неприкрытой нежностью. — Одна только мысль об этом выводит меня из себя. Клянусь, Хо, если бы я увидел его, то убил бы не раздумывая. Я бы не позволил кому-то забрать тебя. Плевать на последствия. — Перестань, пожалуйста... — хочется сбежать. Невыносимо сильно хочется его оттолкнуть. Вырваться. Он не хочет этого слышать. Не хочет верить словам, но боится. Боится того, что Намджун сорвётся вновь, а потому продолжает говорить мягко, успокаивающе гладить, хоть это и кажется совершенно невыносимым. — Ты делаешь мне больно, Намджун. Всегда. Даже сейчас ведёшь себя, как эгоист. Почему не дашь мне спокойно уйти? Почему ты не можешь позволить мне попробовать? Ты только и делал, что задевал меня. Каждый раз. При каждом удобном случае. Напоминал мне кто я. Поддевал. Отталкивал. Делал все, чтобы я держался подальше, но как только я пытался исчезнуть, отдалиться, перестать тебе докучать, ты приходил сам. Каждый раз. Почему ты просто не можешь оставить меня в покое? Почему ты не можешь меня отпустить? — Ты мой. — в голосе вновь проскальзывают рычащие нотки, поцелуи не прекращаются, переходят на шею. — Всегда был моим. Всегда будешь. — касается губами собственных отметин, будто желая ослабить боль. Залечить. Будто бы это может что-то исправить. — Я знал это изначально. Никогда не видел никого кроме тебя. Не хотел видеть. Как бы я ни пытался, что бы ни делал... Я не могу, Хосок. — альфа глубоко дышит, стараясь успокоить бешено колотящееся сердце. Пусть медленно, но ему удается совладать с собой и собственным зверем. Глаза приобретают привычный оттенок, первичная ярость отходит на второй план, возвращая власть разуму. — Я ревновал тебя даже к Чонгуку. Никогда не понимал, почему ты можешь общаться с ним, почему спокойно оставался наедине, тогда как от меня бежал, как от огня. Всякий раз, когда я хотел поговорить с тобой, я боялся. Боялся все разрушить. Боялся, что даже то общение, что у нас есть исчезнет. Мне приходилось быть твоим другом. Другом, Хосок. Это даже звучит смешно. — говорит быстро, боясь остановиться хоть на секунду. Боясь не успеть сказать все то, что долгие годы копилось внутри. — Я знаю, что вел себя как последний ублюдок. Знаю, что делал больно. До сих пор делаю. Каждый раз я задевал тебя только для того, чтобы вывести на эмоции. Надеялся, что ты сорвешься. Скажешь что-то, что дало бы мне знать, что ты в самом деле чувствуешь. — приподнимается на руках, отстраняется, заглядывая в глаза. — Я трус, Хосок. Вместо того, чтобы просто признаться тебе, я боялся потерять то малое, что есть. Боялся, что ты не примешь. Оттолкнешь и больше никогда к себе не подпустишь. — И к чему это привело, Намджун...? — невольно всхлипывает. — Что ты сделал со мной? С нами? Сейчас, чтобы ты ни говорил... — стирает слезы руками, но те вновь и вновь скатываются по щекам. — Я просто не могу тебе верить. Намджун, я не могу. Как бы сильно мне ни хотелось. Как бы сильно я этого ни ждал. Каждое твое слово для меня — ложь. Очередная издёвка. Я больше так не могу. Я не хочу так. — не выдерживает, закрывает лицо ладонями и ревёт, громко, уродливо, но так необходимо. — Пожалуйста, не говори того, что я хочу слышать. — слова то и дело прерываются от судорожных вдохов.       Тяжесть тела альфы исчезает. Намджун садится на колени. Скользит руками по аккуратной талии, приобнимает за поясницу и с лёгкостью поднимает, усаживая Хосока на собственные бедра. Медлит прежде, чем сжать дрожащие руки своими. Не сильно, но ощутимо, дабы убрать их, открывая лицо. Бета опускает голову, желая спрятаться и не демонстрировать в очередной раз собственную уязвимость. — Посмотри на меня. — не требует, просит. — Пожалуйста, Хо.       И Хосок слушается. Поднимает взгляд, смотрит покрасневшими глазами, обрамлёнными склеившимися от слез ресницами. Ненавидит себя за то, что подчиняется. Корит за то, что не находит в себе сил противостоять просьбам альфы. За то, что никогда не мог сказать ему «нет». — Прости. — глупо, наивно, по-детски. — Прости меня... — смотрит в глаза и не видит в них ненависти. Нет той злости, что должна быть. Нет презрения в столь родном взгляде. Там отрешённость и неверие. Там вселенская печаль и бесконечная боль. Там океаны слез и годы недосказанности. Альфа опускает взгляд на искусные опухшие губы, ведет им ниже, заставляя себя смотреть на следы, оставленные на хрупком теле. Множественные укусы, что россыпью расцветали на шее, плечах и ключицах. Разорванная рубашка, полностью спущенная с одного плеча. Хосок сидит неподвижно. Не пытается поправить одежду. Прикрыться. Не пытается больше спрятаться. Он максимально открыт. Предоставлен другому человеку. Он больше не хочет защищаться. Даёт возможность разбить себя окончательно, не надеясь, что смогут склеить. — Я люблю тебя. — на грани слышимости.       Хосок чувствует, как внутри что-то трескается. Ломается окончательно. Почему стало только больнее? Почему слышать это настолько невыносимо? Он словно физически ощущает, как крошится собственное сердце. Как его кусочки падают вниз, разбиваясь от каждого произнесенного альфой слова. — Остановись. — жестко, абсолютно для себя не свойственно. — Я люблю тебя. — повторяет, не задумываясь. — Замолчи. — Я люблю тебя, Хосок. — А я не люблю. — говорит, заставляя себя не отводить взгляда. — Не люблю, слышишь? — ощущает, как Намджуна колотит. Понимает, как тяжело ему себя контролировать. Понимает, что альфа может озвереть вновь, но не останавливается. — Я. Тебя. Ненавижу. — ложь. От начала и до конца ложь. Наивная попытка оттолкнуть. Вернуть хоть немного причиненной боли. — Ты можешь ненавидеть. — говорить дается с трудом. Он прекрасно понимает, что происходит. Он изначально знал, что вступает в период гона. Знал, но все равно пришел. Пришел, потому что тянуло невыносимо. До ломоты в теле хотелось его увидеть. Хоть на секунду почувствовать рядом. Услышать голос. Он так сильно соскучился за время его отсутствия. Не смог сдержаться, последовал за собственными инстинктами. Перешёл черту. Сделал больно тому, кого был должен оберегать. — Ты имеешь на это полное право, Хо. — переводит взгляд на тонкое запястье, касается синеющих следов от собственных пальцев. — Я знаю, что сделал всё для этого. Знаю, что заслужил. Знаю, что не достоин тебя. Я все это знаю. — подносит руку к губам, мягко касаясь травмированной кожи. — И я хотел бы сказать, что дам тебе уйти, что отпущу тебя. Позволю выбрать другого. Стать счастливым рядом с другим человеком, но это ложь. — даже мысли об этом для альфы невыносимы. — Я никогда этого не сделаю. Никогда не позволю этому случиться. Никому не позволю к тебе приблизиться. Как бы сильно ты меня ни ненавидел, как бы сильно ни отталкивал, я не отпущу. Я просто не смогу. Это… — Что если я хочу этого? — Хосок не отталкивает. Не вырывается. — Что, если хочу, чтобы ты исчез? Что если я больше не хочу тебя видеть? Что если я не хочу чувствовать твоих прикосновений. Тебя...       Намджун его отпускает. Опускает руки, сжимая их в кулаки. Бета слышит, как утяжелилось его дыхание. — Ты в самом деле этого хочешь? — стискивает зубы, играя желваками, сжимает руки сильнее, не давая звериному вновь заполучить контроль над собственным разумом. Понимает, что на протяжении всей своей жизни ставил себя и свои чувства на первое место. Отдавал приоритет. Раз за разом разрушал все собственными руками. Понимает, что не хочет больше ломать. Не хочет причинять боль, но и отпускать не хочет. Но речь тут не о собственном я. Речь о Хосоке. О его желаниях. Его жизни. — Я уйду, если ты попросишь. — говорит ощущая, как все естество противится сказанному. — Я обещаю, Хосок. Одно твое слово, и ты больше не увидишь меня поблизости. — сжимает руки сильнее, до побеления костяшек пальцев. Желтизна то и дело проскакивает в темной радужке, напоминая о том, что именно с ним происходит, но он все еще остается в себе. Все еще сдерживается. — Но, если ты...если ты позволишь мне остаться. Если дашь мне шанс. Я больше никогда не сделаю тебе больно. Я клянусь, Хо. — ответа не следует и альфе кажется, что мира за пределами комнаты не существует. Что стоит ему выйти и все рухнет. Исчезает навсегда, будто и не было. Вся его жизнь сосредоточена в этой комнате. За ее пределами пустота. Там тьма непроглядная. Он сам открыл дверь туда, откуда нет выхода. Сам туда шагнул. — Уходи. — приговор вынесен. Осталось только исполнить. Как тебе там, на дне, Намджун? Какого это, жить без воздуха?       Секунда. Две. Три. Альфа медлит, но не потому что отказывается от собственных слов, а потому что Хосок с его ног не встаёт. Намджун разжимает руки. От взгляда беты не ускользает то, что на ладонях мужчины остались кровавые дыры от когтей, что он вонзал в себя все это время. Лишь бы вновь не потерять самообладание. Альфа кладет руки на его бедра, пачкает ткань собственной кровью и пересаживает бету на постель, с которой сам поднимается, больше не поднимая взгляда. Запрещая себе смотреть на него. Опасаясь нарушить собственное слово. Преодолеть путь до выхода оказывается сложнее, чем пережить годы регулярных, изнурительных тренировок. Сложнее, чем пройти обряд. Сложнее, чем из раза в раз переживать обращение, рвущее кожу и ломающее кости. Сложнее, чем сражаться и убивать. Он хватается за железную ручку двери и сжимает с такой силой, что металл проминается под его пальцами. В разуме расплывается едкое осознание того, что этими самыми руками он только что сжимал хрупкое человеческое тело.       Хосок слышит удаляющиеся шаги, слышит, как хлопает входная дверь, когда альфа выходит из дома. Намджун в самом деле ушел. В самом деле внял его просьбу. Поставил его желание выше своего. Поставил Хосока на первое место. В звенящей тишине комнаты он слышит только загнанный стук собственного сердца. Сердца, что так же, как и прежде рвется к нему одному, как бы сильно бета ни пытался доказать самому себе, что больше в нем не нуждается.       Тихое, едва-едва различимое «Намджун» срывается с губ, но этого оказывается более чем достаточно. Волчий слух улавливает голос даже на преодоленном за это время расстоянии. Хосок закрывает глаза и считает секунды до того момента, как в комнату возвращается родное присутствие. До момента, как альфа вновь оказывается рядом. До того, как постель проминается под его весом. До того, как сильные руки вновь касаются тела. Вновь притягивают к себе и больше не отпускают. Хосок сам возвращается на его бедра, скользит ладонями по плечам и обнимает насколько это возможно крепко. — Ложь. — шепчет, заставляя альфе сердце вновь забиться. — Ложь каждое слово. — ему всего лишь нужно было убедиться. Проверить прислушается ли к нему Намджун. Сделает ли то, что бете необходимо. Проигнорирует ли собственные желания несмотря ни на что. — Ты мне нужен.       Намджун прижимает его к себе. Зарывается носом в волосы и жмурит глаза, все ещё опасаясь, что ослышался, что все это лишь игра воображения. Злая шутка собственного сознания, но нет. Хосок не отталкивает. Позволяет дышать собой. Позволяет быть рядом. Он Намджуну нужен не меньше. Альфа столько лет ходил кругами, обманывался, разрушал. Думал, что пройдет. Думал, что все изменится, да только с каждым годом все больше и больше в нем увязал. — Скажи это ещё раз... — мягко просит бета, перемещая ладонь на щеку альфы и заглядывая в глаза. Ему кажется, что Намджун не поймет, что именно от него хотят услышать, но ошибается. — Я люблю тебя. — слова, что раньше казались непозволительными, теперь слетают с губ, как самые правильные в мире. — Ещё... — шепчет, водя по лёгкой щетине подушечкой большого пальца. — Я люблю тебя, Хо...       Хосок касается его губ практически невесомо. Позволяет себе первую в жизни вольность. Позволяет себе сделать то, что давно хотел. То, о чем во снах грезил. Альфа осторожничает, отвечает со всей доступной ему нежностью. Бета целует неумело и для Намджуна это чертовски очаровательно. Его неопытность и открытость приятна до мурашек по коже. Альфе внутренности выкручивает одно лишь осознание того, что он первый. Что эти губы до него никого не касались. Что они отданы ему одному.       Бета слегка отстраняется, разрывая контакт губ с подавшимся следом за ним альфой и ведет ладонями вниз, по крепкому торсу, ощущая отчетливые рельефы и жар, исходящий от тела. Берется за край рубашки, тянет вверх, слегка оголяя живот и смотрит на альфу, пока тот не стягивает ее полностью, повинуясь немому желанию, явно читающемуся в изучающем его взгляде. Хосок немного медлит прежде, чем коснуться пальцами обнаженной кожи. Он множество раз видел его без рубашки. Видел, когда альфа работал. Видел, когда все они ходили купаться к реке. Видел после тренировок. Видел при возвращении в человеческий облик после обращения. Видел во время того, как папа обрабатывал его раны. Рассматривал украдкой, отмечал про себя каждый, даже самый малейший шрам, но никогда не имел возможности прикоснуться. Никогда раньше не мог трогать вот так, не боясь осуждения. Никогда раньше не мог подумать о том, что касания собственных рук могут заставить дыхание Намджуна сбиваться. Не мог подумать о том, что альфа желал его прикосновений настолько сильно. Он ведет рукой вниз, ощущая под пальцами дорожку жёстких волос, идущую вниз от пупка и через мгновенье, заливается краской от осознания того, насколько сильно Намджуну нравится. Сидя на альфе сверху, он ощущает это слишком отчётливо. — Тебе не стоит продолжать... — мягко предупреждает, давая возможность вовремя остановиться, как бы сильно ему не хотелось обратного. — Я хочу. — произносит твердо, давая понять, что не боится последствий собственного решения. Верит в то, что альфа его тронуть никому не позволит. — Я знаю, что мое тело не слишком для этого годится. Знаю, что не смогу помочь тебе так, как нужно... — заглядывает в глаза. — Но я хочу попробовать. Пожалуйста, Намджун...я хочу провести этот гон с тобой. — он знает его слишком хорошо, видит, что происходит и до жути боится повторения прошлого. Каждый предшествующий гон, который альфа проводил с омегами, как его маленькая личная смерть. Невыносимо от одной только мысли о том, что это может вновь случиться и Намджун будет с кем-то другим. — Глупый. — Намджун касается губами его челюсти, щек, скул, хаотично покрывая лицо поцелуями. — Какой же ты глупый. Неужели думаешь, что я буду с кем-то другим, когда ты подпустил меня так близко? — обвивает руками талию, притягивая ближе. — Все они безлики для меня. Я не запоминал их имен и лиц. — знает, что это вовсе не оправдание. Знает, что проявлял тем самым далеко не лучшие свои черты и пусть никто из всех его многочисленных связей не был против, пусть все они сами шли в его руки, менее неправильными его действия от этого не стали. — Все они нужны были лишь для того, чтобы не сорваться к тебе в порыве безумства. Не сделать ничего подобного тому, что я совершил сегодня. Каждый раз. Каждый гон. Я видел только твое лицо. Чувствовал только твой запах, и он был в сотни раз притягательнее, чем любой феромон. Я хотел к тебе. Хотел тебя. Всего. Физически. Морально. — проводит ладонями вверх по спине, оглаживая кожу сквозь ткань рубашки. — Сейчас мне достаточно лишь одного твоего присутствия. Ты не обязан делать ничего большего, слышишь? — Ты обязан. — кладет ладонь на затылок альфы и склоняет к себе, шепча в самые губы. — Потому что я хочу...       Намджун целует вновь, куда более настойчиво, вынуждая бету раскрыть губы, предоставляя больше доступа и отдавая власть в куда более опытные руки. Они избавляются от одежды обоюдно. Она кажется до жути неправильной. Чужеродной. Мешающей. Руки альфы скользят по стройному телу, изучают каждый его изгиб, прижимают к себе все крепче. Комната заполняется феромонами альфы и благо, что для беты они недоступны, иначе бы он непременно рухнул под их тяжестью, хотя кажется, что он и без того сходит с ума. Он сжимает руками широкие плечи, касается губами шеи и мелко дрожит от осознания того, что начинает течь. Нет, конечно, он знал о строении бет и их особенностях. Знал, что их тела, со временем, подстраиваются под выбранного партнёра и его вторичный пол, но на это нужно время. Организму нужно перестроиться, привыкнуть к новой роли и это, обычно, длительный процесс. Беты среди альф и омег — обманки. Люди, годные для относительно комфортной физической связи, но их организм никогда не будет способен на большее. Бета никогда не сможет оплодотворить омегу, равно как и понести от альфы, потому-то их и считают бракованными.       Организму Хосока время не понадобилось. Он давным-давно выбрал свою пару. Давным-давно осознал, чего именно хочет и кого видит рядом. Его тело готовилось к альфе. Его тело желало этого не меньше разума. Намджун понимает это так же, как и сам Хосок. Его кроет от одной только мысли о том, что бета был готов все это время. Все это время хотел его.       Альфа не прекращает целовать ни на секунду, отвлекая от непривычного дискомфорта. Он должен его подготовить. Должен хорошенько растянуть. Сделать так, чтобы Хосок тоже мог получить удовольствие. Так, чтобы он не пожалел о том, что подпустил его к себе. Альфа медленно добавляет пальцы, разводит из внутри, вводит поглубже, от чего Хосок выгибается в спине, жмется к нему плотнее и тихонько мычит. — Хватит... — просит жалобно. — Ещё недостаточно. — голос Намджуна ниже обычного и это личная пытка для беты им одержимого. Хосок теряется в нескончаемых поцелуях, коими альфа в который раз покрывает доступные ему участки тела. От них кожа горит, лоскутами расходится, оставляя собственного хозяина абсолютно беззащитным перед зверем, к которому он сам в руки пошел. Добровольно себя на съедение отдал. — Пожалуйста... — шепчет между поцелуями. — Пожалуйста, Намджун... — Что же ты со мной делаешь... — смотрит в глаза и не может сопротивляться его желанию. Не может больше игнорировать свое. Вытаскивает влажные пальцы, проводит ими по головке собственного члена, растирая предэякулят прежде, чем направить внутрь податливого тела. — Люблю тебя. — губы трогает улыбка, он прикрывает глаза и сам, без дозволения альфы на то, медленно опускается вниз.       Намджун сжимает руками его бедра, контролирует процесс, не давая действовать опрометчиво быстро. Не позволяет себе забыться, держа в голове то, что Хосок не омега. Даже после растяжки он все еще остается слишком тугим. Пусть смазка и есть, ее количества все равно недостаточно для того, чтобы расслабиться и действовать, не задумываясь о последствиях. Не в первый их раз.       Движимый руками альфы, Хосок опускается чрезвычайно медленно. Невыносимо, если быть до конца честным. Он не может в полной мере разобраться в том, что чувствует и немного теряется от непривычного чувства заполненности. Альфа судорожно выдыхает и закрывает глаза, когда ягодицы беты соприкасаются с его пахом. С губ Хосока срывается тихий стон, и он замирает, до красных отметин сжимая плечи альфы. Прислушивается к собственным ощущениям. Непривычно, тянуще, но так правильно. — Все хорошо? — Да. — кивает, прикрывая глаза, когда губы альфы касаются его виска. — Не торопись. — шепчет. — У нас впереди много времени. Дай себе привыкнуть. — гонит от себя накатывающие мысли, старается быть правильным для него. Несколько минут уходит на то, чтобы привыкнуть. Несколько минут, во время которых Хосок сжимает его внутри себя так сильно, что Намджун готов взвыть от желания перехватить инициативу и овладеть.       Хосок чувствует его напряжение, чувствует, как руки альфы все сильнее сдавливают бедра, слышит, как участилось дыхание, слышит, как колотится сердце и понимает, насколько сложно тому сдерживаться. Млеет от осознания, что он действительно хочет его. Он и сам хочет. Хочет почувствовать, какого это. Он двигается осторожно, плавно, хаотично и неумело. Ему позволяют главенствовать, управлять процессом, двигаться в нужном для себя ритме. Пробовать. Прощупывать границы желаний и потребностей. Намджун вновь припадает к его шее, покрывает поцелуями собственные отметины и ощутимо плывет от осознания их наличия. — Тебе нравится, да? — Хосок понимает, к чему именно приковано его внимание. — Я знаю, что должен жалеть... — скользит ладонями вдоль позвоночника. — И я жалею, что причинил тебе боль. — шумно выдыхает, не отрывая взгляда от багровых следов. — Но это выглядит слишком правильно. Мои укусы на тебе — правильные. Я мог бы списать это на преддверие гона и подорванное сознание, но я солгу, если скажу, что никогда не представлял своих меток на твоём теле. — Знаешь... — Хосок склоняется к его лицу, шепча в самые губы. — Я солгу, если скажу, что не представлял того же.       Его улыбка тонет в настойчивом поцелуе, который забирает даже самые малые крохи кислорода, оставшиеся в лёгких. Альфа не позволяет отстраняться, целует, лижет, кусает и без того припухшие губы. Ведет ладонью по длинным волосам, вплетает в них пальцы, собирает у шеи и сжимает в кулак, чуть оттягивая назад так, чтобы бета поднял голову. Проводит языком по коже вверх, оставляя влажный след на выступающей венке, слегка ее прикусывает, делая первое плавное движение бедрами. Негласно прося двигаться. Хосок прикрывает глаза, укладывает ладони на мощную грудь и плавно покачивает бедрами, скользя на члене круговыми движениями. Не двигается так, как нужно было бы. Дразнится. Мучает их обоих. — Хосок. — предостерегающе. — М? — поглаживает твердые мышцы подушечками пальцев. — Издеваешься? — без капли злости. — Мгм. — почти что мурлычет. Он без зазрения совести пользуется оставшимся ему временем. Пользуется тем, что Намджун в сознании и стоически переносит его действия. Хосок понимает, что когда гон в самом деле придет, такой вот возможности увидеть как очаровательно Намджун хмурится, стискивает зубы, играя желваками и ёрзает под ним в нетерпении уже не будет. Когда придёт гон, зверь вернёт бете все сполна. Накажет за то, что дразнил их. Хосок бы и сам себя наказал за то, что делает. Наказал бы за то, что ребячится. Все ещё не может спрятать иголки, которыми они вечно кололи друг друга. Даже в такой момент не может расслабиться. Пытается скрыть дрожь собственного тела, старается не показать того, как от переполняющих чувств болезненно скручивает внутренности, как перехватывает дыхание, как стучит в висках кровь, как нездорово бьется сердце. Он знает, что это невозможно. Знает, что альфа все это слышит и чувствует. Подыгрывает ему. Дает время принять то, что желаемое в самом деле стало действительным.       Хосок закрывает глаза, вслушиваясь в низкий шепот, дарующий ему бесконечное множество нежных слов и невысказанных клятв. Бета льнет ближе, теряя себя в кольце сильных рук. Плавные толчки сопровождаются робкими стонами, комната погружается во тьму, когда пламя свечи догорает. В этой тьме глаза альфы золотом загораются. В них всполохом нахлынувшие воспоминания отражаются. Он видит все, что ранее от него было сокрыто. То, что Хосока со зверем связывало. Его волк позволяет ему увидеть. Позволяет увидеть то, что месяцами скрывал, блокировал в общем разуме. Зверь показывает ему их первую встречу. Показывает Хосока. Такого потерянного и непонимающего. Трепетного и доверчивого. Понимает, что все то время, пока он, будучи человеком, трусливо его ломал, зверь пытался исцелить. Даровать свою защиту. Показать собственную, абсолютную преданность. Картинки сменяются одна за другой. Их совместных воспоминаний просто бесчисленное множество. Альфа с ужасном осознает, что Хосок зверя не боялся. Он боялся его. Человека. Понимает, что волк, все это время давал ему шанс все исправить, давал шанс поступить правильно, но не справился, не выдержал, обезумел от ревности. Удушающего чувства страха потерять своего человека. Намджун чувствует метания существа. Чувствует его сожаление. Тот тянется к нежным рукам, просит прощения за то, что причинил боль, напугал и изранил. Не верит в то, что зла на него не держат. Не верит в то, что доверяют по-прежнему. Альфа позволяет ему остаться, задерживает в пограничном состоянии, когда они оба могут чувствовать собственную нужность. Чувствовать беспрекословную любовь человека, который их обоих принял. Обоих к себе намертво привязал. Обоих приручил по-своему.       Они опускают юношу на постель, нависают сверху, полностью скрывая хрупкое тело от внешнего мира под собой. Все смешивается воедино. Ритмичные плавные толчки, стоны и рокот, поскрипывание кровати и хлюпанье их общей смазки. Хосок чувствует, как на руках, что периодически блуждают по телу удлиняются когти. Они не причиняют вреда, не царапают, лишь едва уловимо проходятся по коже, вызывая все новые потоки мурашек. Он слышит скрежет деревянного изголовья, когда от переизбытка накрывающих эмоций когти проходятся по нему, царапают, разрушают, а затем вновь созидают его. Он податливо раскрывается, подставляя горло под болезненные поцелуи, но выпущенные клыки не рвут плоть, ему просто дают понять, что они есть, что он вызывает в них желание присвоить, оставить вечную метку, которую никому не удастся стереть.       Бета ведёт руками по боковым «крыльям», огораживает и обнимает, притягивая ближе к себе. Они повинуются. Опускаются ниже, пригвождают собой к постели, не оставляя и крохи пространства. Тело к телу. Их жар опаляет. Хосок и рад гореть. Он разводит ноги шире, даёт возможность ускориться, брать себя так, как им в самом деле хочется. Как хочется ему самому. Он слышит двойственность голосов, сливающихся в единое «люблю», «мой», «не отдам». Вцепляется ногтями в кожу, полосует спину, оставляя алые борозды, что раз за разом затягиваются, позволяя повторять это действие вновь и вновь.       Ход времени совершенно теряется. Хосок не знает в какой момент кончил сам, но понимает, что произошло это далеко не единожды. Понимает и то, что они сделали тоже самое. Он чувствует их семя внутри. Чувствует, как оно стекает по бёдрам, мешаясь со смазкой. Он будто пребывает в добровольном бреду, выхватывая лишь частицы происходящего. Понимает, что Намджун его поил и несколько раз обтирал кожу, которая сейчас, все равно, перепачкана и блестит от пота. Понимает, что горло саднит и голос отдает хрипотцой от постоянных стонов. Волосы растрепались, взмокли и липнут к коже. Кажется, что каждая мышца в теле тянет. Альфа брал его многократно, все никак не мог насытиться. Не мог успокоиться, потому что так и не повязал, опасаясь того, что может порвать.       Бета бросает взгляд на окно, видит, как за горизонтом занимается рассвет. Он всего лишь человек. Его тело не привыкло к подобному. Хочется искупаться и проспать как минимум сутки. Непозволительная роскошь для того, кто решился провести с альфой гон. Хосок чувствует на себе его руки, Намджун притягивает ближе, прижимает спиной к груди, покрывает поцелуями плечи и слизывает выступившую на коже соль. — Ещё один раз. — просит, беря лицо беты за подбородок и поворачивая к себе. — Ещё один. — соглашается, встречаясь с его взглядом своим.       Альфа скользит ладонью по бедру, приподнимает ногу и входит в него одним литым движением, ловя сорвавшийся стон своими губами. Ещё один раз. Один раз до восхода солнца.