Улица роз

Дориан сидел в гостиной лорда Генри и задумчиво крутил пустой стакан. Блики от свечей и камина причудливо отражались и падали на пол осколками лучей, как если бы проходили сквозь витраж. В комнате пахло дорогим табаком, виски и какой-то смесью амбры и ладана – Дориан не мог бы с уверенностью сказать, что за благовония жег сегодня Гарри у себя в доме. От этого аромата, навевающего одновременно мысли о храме и о притоне, тяжелели веки, но чаще билось сердце. Сам Гарри курил с невозмутимым видом человека, который никуда не спешит, а Дориан балансировал на краешке венского стула, не решаясь заговорить. - Ты хочешь что-то мне сказать, - произнес наконец лорд Генри, ловя его взгляд. Он выпил достаточно, чтобы пребывать в расслабленно-благодушном настроении человека, отдыхающего от треволнений прошедшего дня, но слишком мало, чтобы растерять бдительность. – Я вижу, что ты на меня смотришь, как на исповедника. Не собираюсь тебя вынуждать; а впрочем… это и ни к чему. - Я не знаю, что мне делать, - выпалил Дориан, чувствуя, что даже голос плохо его слушается и срывается на мальчишески-высокий. Но тянуть дальше было бы невыносимо: раз уж он сам решил рассказать о том, что его беспокоило, и спросить совета, нужно было действовать. Да и сопротивляться выжидающей полуулыбке лорда Генри живой человек был не в силах. - Что тебе делать? Что тебе делать – когда? Если сейчас, то я предложил бы тебе взять еще пирожное и не думать о глупостях. А если завтра, то хорошенько выспаться и пообедать со мной в клубе, если, конечно, ты не имеешь ничего против. Эта откровенная насмешка в других устах была бы совершенно не к месту, но у Гарри она прозвучала мягко и необидно, хоть и где-то в глубине, на самом краю сознания, Дориан понимал, что предпочел бы, если бы на этот раз обошлось вовсе без подшучивания. - Не сейчас и не завтра, Гарри. Я вообще не знаю, что мне делать. В жизни. Мне кажется, я запутался. Я пробовал уже все, от музыки до коллекционирования гобеленов, и так ни на чем и не остановился. Ты сам видел. - И что же, ни одно из этих занятий не принесло тебе ни малейшего удовольствия? Дориан замолчал, на миг сбитый с толку, но все же ответил, чувствуя, что под внимательным взглядом Гарри прокладывать мыслям путь так же трудно, как идти зимой по нечищеной улице. То ли от этого усилия, то ли от жары к лицу прилила кровь, губы жгло, и они порывались задрожать. - Принесло, но… только лишь удовольствие. Не счастье, не удовлетворение. Ни разу в жизни от меня не было ни малейшей пользы. Разумеется, я и не стремился быть полезным так, как полезен врач или ученый, но и в искусстве я не сделал ничего стоящего. Я только и умею, что брать чужое. Но страшнее всего не это, а то, что я так и не нашел себя. Теперь Дориан замолчал не потому, что боялся говорить, а потому, что сказать было больше нечего. Он поднял глаза на лорда Генри, который всегда превосходил его ростом, а теперь и вовсе возвышался, как скала, не знающая сомнений. И жалости к сомневающемуся. Скала рассмеялась. Это не был жестокий или издевательский смех, нет, вполне веселый и беззаботный, как если бы Дориан только что удачно пошутил, но при звуке этого смеха горло и затылок все равно будто сжало ледяными руками. Помимо веселости, в этом смехе было еще что-то, какое-то потаенное предчувствие наслаждения, избавления от скуки, необычного развлечения. Дориан боялся дышать и надеялся, что это либо показалось, либо не на его счет. - Это очень грустно, что ты себя потерял, Дориан, - сказал лорд Генри, отсмеявшись. Если бы не блеск в глазах, теперь можно было поверить, что он говорит совершенно серьезно. – Но я знаю, как тебе помочь. Подойди к зеркалу и погляди на себя. Да, да, прямо сейчас, - он махнул рукой в сторону зеркала эпохи раннего итальянского барокко – Гарри говорил ему когда-то, чьей работы, то ли Карло Мадерна, то ли Лоренцо Бернини, Дориан не помнил, - висевшего на стене напротив двери и повторявшего размером и формой дверной проем, - прямо сейчас подойди и всмотрись в свое лицо. Дориан нехотя встал и прошел к зеркалу, по пути чуть не поставив мимо стола злополучный стакан. Без него руки сразу стали пустыми, как если бы у него отняли оружие, без которого иметь дело с лордом Генри было бы опасно. Лорда Генри, кстати, в зеркале не было видно, он сидел чуть в стороне, и от этого Дориану тоже сделалось немного не по себе, как в детстве, когда боишься, что сзади тебя стоит кто-то большой, хитрый и страшный, и не хочешь выпускать его из поля зрения. Зато отлично было видно себя, и это его неожиданно успокоило. Это всегда успокаивало. Дориану нравилось на себя смотреть. Конечно, он привык к себе, и, разглядывая свои черты, не чувствовал ничего острее спокойного удовлетворения, но и его было вполне достаточно. В мире и так нет ничего более само собой разумеющегося, чем собственное лицо, а в случае Дориана в мире не было и ничего более постоянного. Раньше Дориан любил ловить на себе восхищенные взгляды, но со временем это стало восприниматься как должное. Куда больше удовольствия он находил теперь именно в неизменности того, что видел в зеркале. В том, что годы идут, люди вокруг меняются, стареют, даже умирают, а Дориан Грей остается. - Ну вот, ты видишь и сам, - тихо проговорил лорд Генри у него за спиной, и Дориан вздрогнул. Он забыл о нем. – Красота, Дориан, красота. Ведь это ты искал, я прав? Так держи и не теряй больше. Легко не замечать то, что досталось тебе без труда. Легко, но неверно. Дориан обернулся. Гарри похлопал по свободному месту на небольшом диване, предлагая сесть рядом с ним. Дориан замешкался, подходить не хотелось. Лорд Генри не сказал ничего, но продолжал смотреть на него с выражением, которое ничего в сущности не выражало, но становилось ясно, что разговор не продолжится, пока он не получит желаемое. Дориан прошел через комнату, слыша приглушенные марокканским ковром собственные шаги, и сел на диван. На лице лорда Генри на миг мелькнула тонкая хищная улыбка, но тут же исчезла. Дориан пожалел, что не взял со стола стакан. С ним руки были бы заняты, с ним он был бы в безопасности. Тогда лорд Генри продолжил, будто и не прерывал своего монолога: - Те, кого ты называешь полезными, и в самом деле способны принести некоторую пользу, если они честно выполняют свою работу, в этом ты прав. Но, по-твоему, эта польза делает жизнь людей лучше. По-моему же, она лишь позволяет ей не становиться хуже. Когда ты болен, тебе кажется, что счастье и избавление ходят под руку, с одним придет и другое. Но стоит поправиться — и разве одно то, что болезнь отступила, делает тебя по-настоящему счастливым? Подумай. Дориан и вправду принялся размышлять. Его даже не сбило с толку это «подумай», которое в другой раз могло бы обидеть. Он не потерпел бы покровительственного тона, в этом он был убежден, только вот, слушая лорда Генри, легко было пропустить этот тон мимо ушей. Порой, вспоминая вечером разговоры прошедшего дня, Дориан с изумлением замечал, что сказано в этом тоне было не так мало, просто осознать это сразу было нелегко. Тогда он злился на самого себя, потому что ничего другого не оставалось, и клялся, что уж в следующий-то раз точно не потерпит. И все повторялось. — О том я и говорю, — радостно согласился лорд Генри, хотя Дориан так и не разомкнул губ. — Врач, разумеется, полезен, но только больным. Что же делать бедным здоровым? Пекарь необходим голодным, портной — нуждающимся в платье, священник — тем, у кого нечиста совесть. Все эти замечательные люди облегчают нашу жизнь, но, увы, не придают ей никакого смысла. — Ты считаешь, у жизни есть смысл? — поинтересовался Дориан беспечно, скрывая, как мог, что на деле они подобрались к вопросу, который томил его, отступая и снова возвращаясь, с того самого дня, когда Бэзил написал злополучный портрет. — Смысл есть у любого занятия, — пожал плечами лорд Генри. — Иначе люди не тратили бы на него время или силы.  Дориан не посмел спросить, но, по всей видимости, на его лице робкий вопрос все-таки отразился, потому что Гарри вдруг посмотрел на него с сочувствием, даже почти с нежностью — так барышни смотрят на умилительного котенка или щеночка, даже если он… совершенно бесполезен?.. Рука Гарри при этом как-то дернулась, так что Дориану на миг показалось, что сейчас он потянется к нему, чтобы погладить по волосам или по щеке. — Ты хочешь постичь смысл жизни? Что ж, весьма достойное занятие, особенно потому, что — повторюсь — совершенно бесполезное. — Но разве… Он хотел возразить, впервые за несколько лет поспорить с Гарри, сказать, ему, что он неправ. Что были и есть люди, которые искали смысл и обрели, и если у них получилось — с какой стати не должно у него? Лорд Генри улыбнулся тонко и мечтательно, и Дориан оказался слишком занят разгадыванием этой странной улыбки, чтобы заметить, что его попросту бесцеремонно перебили. — Просто представь себе: куда идет человек, которому не о чем беспокоиться? Если кружащие вокруг него, словно грифы, бесконечные врачи, священники, гробовщики, благотворители всех мастей, ростовщики, банкиры, полицейские и шарлатаны остаются ни с чем? Он одет, обут, сыт, здоров, его не нужно утешать и спасать – что ему делать? Рано или поздно, Дориан, такой человек неминуемо обращается к вещам бесполезным. Искусство и красота – это, в сущности, не более чем способ заполнить досуг для тех, кто все имеет и хочет просто быть. Да, эти два глагола – «быть» и «иметь», которые мы привыкли произносить именно в таком порядке, следовало бы поменять местами. «Иметь» значит для обывателя куда больше, чем «быть». И наконец имея все, что только можно иметь, человек начинает пытаться быть. И это еще в лучшем случае. Иной никогда так и не выйдет из этого порочного круга: имея необходимое, будет гнаться за излишним. Так устроен человек. Правда, это не о таких, как мы с тобой. Мы баловни судьбы, но это наш крест. Имея – и снова «имея»! – в своем распоряжении все время, мы принимаемся скучать, и это бы еще полбеды, хуже, если мы задумываемся о смысле, как ты сейчас. Но не бойся, я не брошу тебя одного. Видишь ли, я прошел этот путь раньше тебя и знаю ответы. Они проще, чем кажется. Дориан из всех сил пытался слушать и не терять нить разговора, но то ли так действовал на него удушливый запах благовоний и табака, то ли он попросту устал – внимание рассеивалось, и он терялся в потоке слов, который, как всегда, без всякого снисхождения обрушивал на него Гарри. Если бы он больше доверял собственным ощущением и меньше – знаменитому красноречию лорда Генри, решил бы, что он ходит кругами, обрывая одни мысли и меняя их на другие, неизвестно откуда появившиеся, как карточный шулер незаметно для всех меняет неугодную семерку на туз из рукава. Но, к несчастью, суждениям Гарри Дориан привык верить. - Если бы я был на твоем месте, - произнес лорд Генри задумчиво, как бы между делом, - я признал бы полнейшую собственную бесполезность и был бы счастлив. Не только счастлив, но и горд! Потому что, прошу тебя, не вообрази, что я тебя не уважаю. Напротив, ты одним своим существованием вызываешь куда большее уважение, чем все, кто лезет из кожи вон, чтобы это уважение заслужить. Ум и талант ценят, перед красотой преклоняются. Ты же не хочешь, чтобы к тебе питали не больше интереса, чем к травяному настою, который проглатывают без всякого удовольствия ради полезных свойств? Не кажется ли тебе, что куда приятнее быть для своих ближних чем-то вроде вина? С ним люди честнее – они пьют его ради него самого. У тебя перед ним есть даже одно преимущество, - лорд Генри затянулся и выпустил струйку терпкого дурманящего дыма, - от тебя не болит голова. Признаться, иногда я тебе завидую. У тебя есть все, чтобы нравиться людям, не ударяя и пальцем о палец. Делай все, что пожелаешь, или не делай ничего – и дашь им больше, чем другой смог бы за целую жизнь упорного труда и того, что недалекие люди называют самосовершенствованием. Тем же, кого Провидение не наградило таким богатым даром, твоему Бэзилу, например, приходится изобретать несуразицу за несуразицей. - Бэзил не мой, - раздраженно возразил Дориан. Лорд Генри усмехнулся, но промолчал. Дориану показалось, что он недоговаривает. - Если хочешь знать, - продолжил лорд Генри, закидывая ногу на ногу и утопая в объятиях дивана, как если бы хотел показать всей своей позой, что и не думал придавать этому случайному разговору хоть какое-нибудь значение. – Если хочешь знать, быть может, я прослыл красноречивым болтуном из одной лишь верности этому принципу – ставить красоту выше полезности. Между прочим!.. Не сознавался ли тебе твой – о, ну прости, наш – Бэзил в том, что из всех картин, для которых ты позировал ему, самой удачной оказалась та, что он подарил тебе, - не имеющая сюжета, а лишь отражающая тебя, как идеальное зеркало? Не потому ли, что, работая над этим портретом, он – должно быть, впервые – не пытался наделить искусство смыслом? По спине Дориана пробежал холодок. Сколько он ни убеждал себя, что никто, кроме него самого, не имеет ни малейшего понятия об особенностях портрета, ему казалось, что Гарри заговорил об этом неспроста. Дориан чувствовал, что в нем развивается подозрительность, которой он раньше в себе не замечал. Ему отчего-то хотелось возразить, но он не знал, как. То, что пытался донести до него Гарри, было, как обычно, сложным, не до конца понятным, но его не покидало ощущение, что в этом было что-то неуловимо несправедливое, если не оскорбительное. - Перестань курить, - раздраженно сказал Дориан. – Если от меня, как ты говоришь, голова не болит, то от тебя скоро не ровен час лопнет. - И в этом мое проклятие, - грустно подтвердил лорд Генри. – И табак тут, к несчастью, ни при чем. Однако сигару он затушил. Дышать Дориану легче не стало. * Когда Дориан вышел от лорда Генри, уже темнело. Захотелось отчего-то отправиться к Бэзилу – желание, не посещавшее его уже несколько лет. Он даже чуть было не поддался искушению, но разум победил. Ехать к Бэзилу значило бы рисковать нарваться на вопрос о портрете. Лучше уж не видеться вовсе. Он приказал везти его домой. Дома Дориан немедленно прошел в библиотеку и заперся, на ходу бросив дворецкому, что желал бы, чтобы его не беспокоили до ужина. Он принялся ходить из стороны в сторону, потом, обнаружив, что это не помогает избавится от новых - или давно забытых – чувств, забрался в кресло с ногами, как в детстве, притянув колени к груди. Волосы упали на лицо, скрывая от него весь мир, и долго он сидел не шевелясь, пытаясь либо придать беспорядочным мыслям хоть какое-то определенное направление, либо вовсе не думать. Не удавалось ни то, ни другое. Слова Гарри отпечатались у него в мозгу слишком хорошо, чтобы их можно было так легко стереть. Убедить себя в его правоте почти получилось, умом он был уже всецело с ним согласен, оставалось только принять. Но это никак не давалось. Да и к черту! Если даже Гарри прав, мог бы промолчать. Видел же, что обижает его. Зачем обижать кого-то просто так? Тем более его, которого Гарри всегда так ценил… В чем именно заключалась обида, Дориан объяснить не смог бы, особенно оттого, что каждый раз, когда пытался, перед глазами появлялся Гарри и смотрел на него. И продолжать думать не получалось. Должно быть, прошло уже несколько часов, потому что в дверь тихо поскреблись. - Виктор?.. – спросил Дориан, удивляясь, как слабо прозвучал собственный голос. Это и вправду был Виктор. В одной руке он держал письмо, а в другой – почему-то большой букет цветов. Красных роз. - Цветы, - одними губами задумчиво произнес Дориан. Он ощущал себя будто во сне, а потому даже не был удивлен. Виктор же выглядел озадаченным. - Письмо и цветы от лорда Генри, - объяснил он, по всей вероятности, все, что знал, кладя письмо на стол. – Поставить в вазу? - Поставьте, - пожал плечами Дориан. Он распечатал письмо, даже не дожидаясь ухода Виктора. Сердце билось, как когда просыпаешься после странного сна и в первые мгновения кажется, что реальность никогда больше не сделается прежней. «Дорогой Дориан, - писал лорд Генри, - прости, что пишу тебе так скоро после того, как мы расстались, но это дело не ждет до завтра. Мне показалось, что ты уезжал сегодня в расстроенных чувствах и что виной этому я и мои философские бредни. Если так – прости меня как можно скорее и забудем об этом. Прошу тебя, не грусти и тем более не обижайся, Дориан. Тебе это не к лицу. Посылаю с этим письмом лучший букет, который можно найти в Лондоне в это время года. Знаю, что он совершенно тебе не нужен, а потому надеюсь, что он примирит нас быстрее любых слов.

Гарри»

Дориан встал, скомкал письмо в кулаке, снова разгладил. Цветы хотелось вытряхнуть из вычурной китайской вазы, в которую поставил их Виктор, и растоптать ногами, но он не посмел, а только зарылся в букет лицом, вдыхая удушливый аромат, как если бы хотел отравиться им насмерть. - Вот и славно, - раздалось сзади. Там стоял лорд Генри. Как он появился и почему о нем не доложил Виктор, Дориан себя уже не спрашивал. У него кружилась голова. Мир плыл перед глазами. Дориан добрался до стула и опустился на него, и ему казалось, что теперь он несется вместе со стулом по бурному потоку, и впереди – пропасть. А запах роз, хоть теперь они были не возле его лица, а далеко, на столе, не отступил, а сделался гуще и ярче, как если бы вся комната пропиталась этим ароматом или как если бы он был к него самого внутри. Лорд Генри вплыл в комнату и плотно закрыл за собой дверь. Дориану почему-то опять захотелось, чтобы под рукой был тот стакан, который можно было крутить, ловя свет. - Ты на меня не обижаешься, Дориан? Дориан на миг зажмурился, но улыбнулся почти искренне, глядя в сторону. - Вовсе нет, Гарри. Все хорошо. Правда. Все нормально. - Ну вот и славно, - повторил лорд Генри и, ступая мягко, как кот, зашел со спины и положил тяжелые, будто у статуи, руки Дориану на плечи. Ночью, когда Дориан наконец остался один, он поднялся наверх, в бывшую классную комнату и, плотно закрыв за собой дверь, сдернул с портрета пыльное покрывало. Новых следов порока, как ни странно, на нарисованном лице не появилось, но что-то явно было не так, как прежде. Дориан стоял перед портретом несколько секунд, пока не понял, что. На щеках его двойника застыли две едва заметные дорожки слез.