Одержимость

Мегуми клялся себе, что это точно последний раз. Последний раз, когда он поддаётся тебе, позволяет собственной слабости победить и взять верх, полный контроль над его разумом, когда твои влажные стенки так отчаянно сжимают его член. Фушигуро практически ненавидит себя за то, что не может устоять, дать отпор, стоит ему хоть на мгновение ощутить прикосновение тёплой женской ладони на своём теле. Ненавидит себя за то, как быстро рассудок покидает его, скатываясь до самых низменных, животных инстинктов, делая одержимым лишь одной мыслью — сделать тебя своей, сломать, подчинить, разрушить, потому что только так бесконечно раздутое эго Мегуми может получить удовлетворение. Он никогда не признается в том, как сильно ему нравится трахать тебя, когда ярость внутри закипает огненной магмой, грозясь вырваться на поверхность и сжечь дотла каждого, кто хоть на мгновение задумывался о том, чтобы прикоснуться к тому, что принадлежит только ему. Он никогда не признается, что за его безэмоциональным фасадом скрывается жуткий собственник, который, не раздумывая ни секунды, запер бы тебя в своей спальне, не позволяя никому даже краем глаза взглянуть на девушку, которая кроваво-красной нитью судьбы вышита на его сердце. И ты должна быть воистину счастлива, что Мегуми всё ещё не претворил свои намерения в жизнь. Его поцелуи, граничащие с ненавистью, вытягивали кислород из лёгких, оставляя абсолютно беспомощной перед каждым толчком, который вгонял его член ещё глубже, сильнее, так, чтобы ты точно осознала, кому принадлежит каждый стон, срывающийся с твоих губ. Фушигуро, безусловно, был влюблён. Сохраняя свою маску хладнокровия, он упивался твоими звуками, и его тёмные глаза с неуёмной жадностью ловили каждую слезинку удовольствия, скатывающуюся по твоим щекам. — Ты так хорошо выглядишь подо мной, — его шёпот тихий, едва различимый, но даже в порыве пульсирующего во всем теле наслаждения ты всё ещё сосредоточена на каждом слове, что срывается с губ Мегуми. Редкая уязвимость, которую он никогда не покажет на публике, нежность в твёрдой огранке попытки принятия собственных противоречивых чувств. Кажется, будто бы Фушигуро трахает тебя не для собственного удовольствия и даже не для твоего, путает тебя, заставляя сомневаться, искать причины, когда вся суть кроется на поверхности. Фушигуро Мегуми не умеет любить. Во всяком случае, это именно то, что он думает о себе, привыкший подавлять собственные эмоции, прятаться под толстым панцирем холодной отстранённости и горького сарказма. Секс — это то немногое, что он может дать тебе в незрелой попытке продемонстрировать глубину сковывающих его чувств, которые ему вряд ли удалось бы выразить словами. Тяжёлое дыхание, мимолётное касание губ вдоль острой ключицы, и Мегуми на мгновение закрывает глаза, запоминая каждый изгиб твоего тела, где он, казалось бы, уже наизусть запомнил расположение каждой родинки. Ему нравится видеть тебя под собой: дрожащую, нуждающуюся и совершенно потерянную в собственном возбуждении. Длинные пальцы скользят по бархатной коже, едва задевая затвердевшие бусины сосков, и слегка сжимаются вокруг розового ареола. — Мегуми, — с придыханием шепчешь его имя, и Фушигуро клянётся, что это самое прекрасное, что он когда-либо слышал. Его член ощутимо дёргается внутри тебя, и ему даже не нужно ничего говорить, чтобы ты поняла, насколько ему нравится этот звук. Кусаешь губу, сдерживая назревающий в груди стон, пока его член растягивает изнутри узкую киску, наполняя темноту влажными, хлюпающими звуками, когда ты беспомощно истекаешь соками на мягкую простынь. — Поверить не могу, — Мегуми замер и прижался невесомым поцелуем к изгибу шеи. Мягко, осторожно, будто боялся, что всего одно неверное прикосновение может испортить хрупкий момент. — Ты всё ещё такая узкая. Я едва могу сдерживаться. Он приподнялся на локтях, и даже в тусклом свете луны, падающем из окна, ты отчетливо могла рассмотреть смесь беспокойства в глазах парня. — Как ты можешь быть такой идеальной? — медленный, размеренный толчок, и кончик его члена ударился глубоко о чувствительную точку, заставляя тебя вскрикнуть. — Даже твоя киска идеальна. Ты вообще настоящая? Мегуми не даёт ответить, наклоняется захватывая твои губы в горячем поцелуе, продолжая вбиваться внутрь влажного жара, превращая тебя в не более чем дрожащую лужицу удовольствия. — Я хочу ещё раз услышать своё имя, — каждое слово даётся ему с таким трудом, будто язык внезапно налился свинцом. Он на грани, в ушах тонким звоном разносится напряжение, и даже по звуку его дыхания ты чувствуешь, как ему тяжело. “Фушигуро Мегуми не умеет любить,” — сказала бы ты, если бы не видела, с какой бесконечной нежностью он каждую ночь поклоняется твоему телу.