Прощание в полях эдельвейсов

— Не отставайте! Хаотичный топот в коридоре смешивался с воем сигнализации, пока панические возгласы пытались прорваться сквозь заложенные уши, но все, что можно было услышать – нездоровый ритм пульса. Ту-дум, ту-дум, ту-дум… оглушающее биение отдавалось болью в голове. Сколько они уже бегут? И сколько осталось бежать? Только на грани жизни и смерти начинаешь понимать важность физической подготовки, потому что поджимающиеся ноги грозят оставить тело на холодном полу. Тело раскачивалось из стороны в сторону вместе с иссякающими силами, но остановиться означает остаться в незнакомых стенах навсегда. Поэтому Эс откашливает ноющие легкие и вскидывает голову к беспросветной тьме: там, в конце, говорят, ждет та самая «свобода». Интересно, какая она на вкус? Хочется коснуться ее пальцами, понаблюдать за ее поведением, выслушать ее многочисленные истории… — Прочь с дороги! — мысль прервал грубый толчок в плечо. Чьи-то локти бесцеремонно распихивали бегущую толпу, чтобы прорваться вперед. Враги и друзья слились в единое целое: заключенные, ранее бывшие хорошими приятелями, сейчас бежали по головам друг друга, будто те были не более, чем препятствием на их пути. От резкого толчка Эс отлетает в сторону и врезается в чью-то грудь, чуть не сбив того с ног. Тяжело дыша, он поднимает расфокусированный взгляд и видит изумрудные огоньки, сверкающие ему в полутьме. Почему-то он всегда оказывается рядом, когда нужно. — Эс-тян, ты в порядке? Еще можешь бежать? — поинтересовался Гоку с нотками беспокойства и, покосившись на дрожащие колени, щелкнул языком. — Так не пойдет, ты едва ли держишься… возьми меня за руку, нам осталось совсем чуть-чуть. Как нелепо, думает Эс, когда ему протягивают крепкую ладонь, словно приглашая на праздную прогулку, а не коллективный побег, однако резкая хватка за запястье выбила из него всякую мысль. Вдвоем бежать гораздо удобнее, возможно, потому что поддержка не позволяла унизительно пасть плашмя, или потому что жар чужой кожи, начинающийся с пальцев и разливающийся до самого сердца, отвлекал от бесперебойных криков сирен. Мир перед глазами мутнеет, и он прикрывает веки, представляя себя в лучшем месте… «Только где это "лучшее место"?» — отозвался собственный голос эхом в голове. В особенный для всех час надзиратели не думали спать, и рой из голосов заполонил сонную голову самыми различными теориями. Должно быть, в лучшем месте вдох полной грудью не ограничивает плохая система вентиляции, а освещение не жужжит, словно крылья майского жука; после крепкого сна им не придется просыпаться с грузом ответственности за десятки чужих жизней, и если они случайно упадут и запятнают себя, их продолжат ждать с распростертыми объятиями. И там, за толстыми стенами, они наконец-то найдут себя. «И все будет хорошо», — слышит Эс ласковый шепот, после чего проваливается в нарастающую тьму. *** Тепло… тихо и тепло. Прохлада запутывается в волосах, скользит по кончику горячего носа, заставляя морщиться. Редкие ночи, не опороченные пустыми междоусобицами, были особенно благосклонны ко всяким родам снам – как кошмарам, так и сладким грезам. Один из его многочисленных, далеких от реальности снов о теплом дне, о спокойствии души, о нежных прикосновениях, прямо сейчас нашептывал белым шумом, совсем близко, над самым ухом: это конец, ты хорошо постарался, можно больше не просыпаться. И ему совсем не хочется. Значит, так выглядит смерть? В случае смерти полагается грустить… но никогда он не чувствовал себя так хорошо и спокойно. Выпотрошенная туша манекена плавает в облаках, они легкие и воздушные, как кусочки маршмеллоу. Эс расплывается в улыбке и зарывается носом в мягкость. — Ой, уже проснулся, Эс-тян? — раздается хриплый смех совсем рядом, отчего Эс вздрагивает и распахивает глаза. Какое разочарование, все-таки выжил. — Не бойся, это всего лишь я. Ты потерял сознание, так что пришлось тащить тебя на руках. Как себя чувствуешь? Тяжелый вопрос. Хочется сказать "просто ужасно" — мигрень мучает, горло саднит, конечности ноют, — но Эс предпочел небрежно отмахнуться и соскользнуть с чужой спины. При приземлении мягкая трава тут же приняла форму его туфель, и от забавных ощущений, точно прыжков на упругом матрасе, захотелось сделать еще несколько неуклюжих шагов. Совсем не похоже на твердость бетонного пола. — Забавно, как у тебя все на лице написано, — Гоку хрипловато смеется и следует за компаньоном, который не сводил взгляд со своих каблуков. — Я почти всю сознательную жизнь провел в городе, так что можно сказать, как и ты, впервые вижу подобную красоту. Слепящий свет настолько же ласковый, насколько и болезненный для глаз, привыкших к непроглядной тьме. Сложив пальцы козырьком, Эс жмурится и оглядывается вокруг, чтобы в следующую секунду задохнуться от спирающего дыхание вида. Если задрать нос кверху, то можно заметить редких птиц, что пролетают над полями покачивающихся в такт ветру одуванчиков, клевера и мака, а если опустить глаза вниз, то заметишь едва ли заметную дорожку, ведущую к студеной речке и непроглядному сосновому бору. Эйфория от мешанины ярких красок и страх от уходящих в бескрайность пустот отдавались дрожью в кончиках пальцах. Затем он глядят в сторону, откуда с той же нежностью сверкала бирюза – в радужке знакомых ему глаз. «Так красиво…» перешептываются изумленные голоса в голове, просят показать еще, как можно больше, а Эс не умеет отказывать. — Что такое? — Гоку оборачивается, когда чувствует легкое подергивание его рукава под глухой звук переминающейся подошвы. В нетерпеливых жестах он уловил нечто знакомое для себя – волнение от созерцания воплощенной мечты, – и так хотелось сберечь его до самого конца. — Да, мне тоже нравится. Если хочешь, можем подняться на самую вершину, — он махнул в сторону возвышенности, — оттуда наверняка можно всю долину разглядеть. В тот момент, когда свобода открылась перед ним в самом раскрепощенном виде, захотелось захватить всю ее себе, спрятать за плащом и поделиться с близкими друзьями, если бы таковые имелись. Мысли кричали изнутри, – или же это был он сам, – волнительным вихрем поднялись к солнечному сплетению. Сделав еще несколько смелых шагов, а затем еще и еще, резвые ноги унесли надзирателя вверх по травянистому склону и оставили ошеломленного Гоку позади. Растерянно моргая, он лишь смеется и подрывается за ним. Вместе с потоком ветра приглушенные слова растворились эхом по воздуху, вытесненные восторженными возгласами да ударами ступней о почву. Пролетая сквозь перистые облака, коршуны надменно косились на две тонкие фигуры, бегущих к линии горизонта. Сколько они уже бегут? И сколько осталось бежать? Пока он бежал все выше, проблемы становились незначительнее под теплым объятием солнца. Ближе к вершине холма, когда конечности уже не могли вынести тяжесть тела, задыхающийся Эс повернулся к своему спутнику и расплылся восторженной улыбкой. Без задней мысли он схватил горячие ладони и закружил его в детском, бессмысленном танце, чуть не заставив партнера споткнуться и упасть вниз лицом. Несмотря на рвущиеся наружу возмущения, тот так ничего не смог сказать, ведь при взоре на подпрыгивающие носки туфель, то и дело замирающие в высоте между землей и невесомостью, сложно не разулыбаться в ответ. — Гоку… спасибо, — раздался слабый голос и резким движением руки он очертил открывающийся вид на травянистые склоны, — и правда красиво. Сначала Гоку был убежден, что у него начались проблемы со слухом, однако настойчивый взгляд напротив говорил об обратном. Эс заговорил с ним? — Да ладно, я ничего не сделал, — он отмахивается и садится на траву рядом, — но я рад, что тебе понравился вкус свободы. — Нет, нет, — тот качает головой и уточняет полушепотом, — спасибо… за то, что рядом, за голубое небо, за цветы… я думал, что останусь совсем один. Совсем один – здесь Эс ни разу не соврал. В середине огромного поля они являли собой образец абсолютного одиночества, только вот одиночество понятие относительное. В сравнении с грандиозными размерами ландшафтов они совсем одни, но в присутствии друг друга находили себе и друга, и собеседника, и компаньона. Как удобно. «За то, что рядом». Какая ерунда, думает Гоку, – но только про себя – и трет покрасневший нос. Подобные высказывания не должны вызывать ничего, кроме смеха, так не должно быть, его никогда не хвалили за обычное существование… но против его же воли замешательсто разлилось щекотливым теплом по телу. Захотелось смеяться от души, – и он позволяет себе засмеяться. — Это ничего… — единственное, что он смог ответить, после чего выдал нелепую тавтологию: — Я счастлив знать, что ты счастлив. Позволил себе смелое прикосновение к чужой коже – в обычное время его бы оттолкнули… он был оттолкнул, не забыв помянуть избитые слова о “непрофессиональном поведении”. Здесь они находятся разве что под взором Бога, так что разрешается допустить подобную фамильярность. Переплетая пальцы с надзирателем, он с осторожностью утянул его вниз, на подушку из травы и цветов. Теперь их головы лежат до непристойного близко. Это вызывает кучу вопросов, которые… улетучиваются прочь вместе с летним ветром. Краем глаза, совсем случайно, Гоку ловит, как разливающийся свет окрашивал светлые пряди в золото. Наверняка, если приблизиться чуть ближе, можно учуять запах солнца. Подобные мысли веяли чем-то до странного знакомым… словно он переживал давно забытый сон наяву. Тогда, в теплый осенний день, он со своим коллегой стояли под желтой кроной гинкго. Стрекочущие на стволе деревьев цикады вгоняли прохожих в легкую сонливость, и полицейские не могли не поддаться общему порыву. Пока Гоку стоял с полуприкрытыми веками, оперевшись на холодную стену, его глаза бродили по усыпанной листьями дороге. Под убаюкивающие речи о мелких и незначительных в масштабе вселенной вещах он созерцал, как вечерние лучи превращали улицу в янтарь. Золотой час – это период перед восходом солнца и перед закатом, сказал ему семпай, без всяких усилий сверкая ярче всех. Накрытый неосязаемой звездной вуалью, Эс становился все больше похож на того, о ком вспоминать уже тошно. Они до ужаса похожи – лицом или тембром, глазами или волосами – и Гоку боится, что, если чуть дольше всмотрится в знакомые черты, тоска разъест его до самых ребер, и он не сможет отпустить. Поэтому, сместив все свое внимание куда-то вдаль, он считал секунды и следил, как небо становится все темнее, а небесные тела сверкают все отчетливее, расправляя лучи в безграничной пустоте. Подушечки пальцев проводят по животу и ощущают неприятную сырость. Он понимает, что скоро ему придется проснуться, но так хотелось отложить этот момент до самого конца. Здесь и сейчас ему так спокойно… «Вставай, ну же, вставай, вставай!..» Даже сквозь дымку сна мольбы о помощи царапали ножом грудную клетку. Перед самым носом калейдоскоп звезд рассыпается, словно огромный пазл. Гоку изо всех сил старается сохранять спокойствие, не поднимать век. Но монотонное пение кузнечика обрывается, погружая окружающий мир в звенящую тишину. Открывая глаза, он не видит перед собой ни неба, ни цветов, только непроглядную тьму. И мучительный жар по всему телу – ни заговорить, ни закричать, разве что кашлять и захлебываться собственной кровью. Как больно, как больно, как больно, как больно, как больно… Сквозь мутную пелену он видит, как Эс продолжает изо всех сил сдавливать грудную клетку и приоткрывает рот, чтобы что-то сказать, но из-за звона в ушах никак не расслышать. Наверное, это было похоже на «я снова облажался, у меня не выходит, ничего не получается…», потому что кровь продолжала просачиваться мимо плотно сжатых пальцев. В опустошенном разуме всплывает лишь одна тревожная мысль. Он не может сделать вдох. — Г-Гоку… — с усилием выдавливает Эс и сгибается от рези в животе. С непривычки каждое произнесенное будто сворачивало внутренности узлом. — Слышишь меня? Гоку!.. Пытаясь оценить масштаб проблемы, боязливым движением Гоку дотрагивается до кровоточащей дыры – или лучше сказать “отверстия” – и ужас искажает его бледное лицо. Еще чуть-чуть – и организм вытошнит собственные легкие. В голове всплывает образ врача, который твердил ему, что "с такими ранами не выживают", а он в ответ небрежно отмахивался, мол, каждый день для полицейского – последний, так что смерть ему не страшна. Так ведь? … Нет… нет, нет, нет… нет, нет, нет, нет, нет… Верните его обратно. Верните его сейчас же обратно! — Стой, не трогай, все хорошо, все хорошо, все хорошо, — нашептывает надзиратель и сжимает его запястья, стараясь убрать их от ранения, — ты в безопасности, я здесь, я рядом… Чувствует, как его стискивает в объятиях трясущееся тело, едва ли способное успокоить даже само себя. Верно, все хорошо, смерть ради жизни других – это величайший подвиг, пусть инстинкт самосохранения кричит об обратном. После долгого и напряженного пути, пройденного рука об руку с надзирателем, будто бы другого исхода быть и не могло, потому что именно такой конец предписан хорошим полицейским. Быть может, он сможет смыть грехи за смертоубийство своей собственной кровью. Но это то, чего он на самом деле хотел? Погибнуть в теплых руках, унизительно став чужим бременем? Ни за что! Не может быть, чтобы все закончилось вот так! Бросая вызов самой смерти, Гоку отталкивает взволнованного надзирателя и приподнимается на отказывающих ногах, чтобы достигнуть свет в конце коридора. Воздух пропитался едким металлическим запахом, позади него – алый шлейф, напоминавший о неизбежности происходящего. Темно, холодно, больно, а главное – медленно и мучительно, но даже если мир обрушится прямо сейчас, он не вправе показывать слабость. Он обещал небо не столько себе, сколько ему. Картинка вокруг покачивается, подобно угасающему пламени свечи, пока не сгорает дотла и обрушается вниз тлеющими останками. Или обрушается он, врезается в стены и падает на колени с беспомощными попытками откашлять сгустки крови. Путеводная звезда маячит перед ним дразнящим огоньком, к которой он протягивает ладонь, но не может дотянуться. Никогда не мог и более не сможет дотянуться. В поле зрения появляются потертые туфли, прежде чем их хозяин садится рядом, чтобы бережно переплести их пальцы. — Гоку… Пожалуйста, отдохни… — умоляющая просьба, которой он не в силах отказать – так хочется спать. Люминесцентные лампы мигают, пока не затухают навсегда. Под мокрыми ресницами он создаст свой лучший мир, с чистым небосводом и полями эдельвейсов, на краю земли, где его… их никто не достанет. Лучшая концовка только для них двоих. Борясь с головокружением, он на секунду закрывает глаза. — Гоку, когда мы вернемся домой, что будет дальше? Эс интересуется, глядит сверху вниз на расслабленное лицо, и на секунду ему показалось, будто его тронула улыбка – впервые за долгое время пребывания взаперти. Запутывающиеся в каштановых волосах фаланги помогают отвлечься от насущных проблем… или причина крылась в болевом шоке. От приятных мурашек по коже Гоку откидывал голову назад и внимал ласковому голосу. — Ну, я вернусь, найду работу, начну новую жизнь… — бормотал он почти наугад – по заготовленной речи. Он подозревал, что, скорее всего, в городе ему больше нет места, а другой жизни он не знает, но сейчас лучшим решением казалась несвойственная ему сладкая ложь. — А насчет тебя… не волнуйся, придумаем что-нибудь. Ты все-таки талантливый юноша, кому-нибудь ты обязательно приглянешься в качестве работника. — Значит... ты обещаешь остаться рядом? Что-то горячее капает ему на лицо. Гоку переводит взгляд на лазурные глаза Эса, чтобы запечатлеть небо в последний раз. — Эс-тян, ты чего, ты же надзиратель, слезы тебе не к лицу, — прохладная ладонь скользит по мокрой щеке, оставляя за собой красный след. — На следующее утро мы продолжим путь, просто я немного устал. «В общем, все будет хорошо!» — ободряющим голосом заканчивает он, на что Эс улыбается и кивает. Он знает, что Гоку соврет, промолчит, но не скажет правду. Ему ничего не оставалось, кроме как поверить всем словам наслово. Ленивым движением рука скользит по мокрой траве, вороша талый снег. Двое беглецов нашли приют среди белоснежных венчиков, вдалеке от мирской суеты, покинутые всеми – даже богом. Именно об этом Гоку и мечтал… но в горле вертелся упрямый вопрос: «Это и есть конец?» Случайно спрашивает вслух, но осознает слишком поздно. На лбу выступает холодный пот: в чистоте изумрудных глаз, полных жалости, он признал своего семпая. Даже если это не более, чем хороший сон, пережитые эмоции ощущались более, чем настоящими. Болезненный ком, вставший поперек горла, позволяет только прошептать едва слышимо: «Прости, что снова приношу одни проблемы», — лишь бы только не расплакаться перед кумиром всей его жизни. Пожалуйста, отвернитесь, но не смотрите на меня вот так, без какого-либо осуждения, я знаю, как сильно виноват. Названный «Норио-семпаем» издает судорожный вздох и склоняется, чтобы прикоснуться к мертвенно-бледным губах, немым жестом уговаривая сбросить груз с души и забыться на его коленях. Гоку не сопротивляется – он ни за что не посмеет сопротивляться желанию семпая и покорно позволит себя целовать (однако настойчивая хватка на плечах с поличным выдаст скрытый восторг). Ах… вот как ощущается жар чужой кожи с привкусом металла. Точно так же, как он и представлял – стыдно, неправильно, мерзко. Будоражаще приятно. Оплетая руками на тяге чистых инстинктов, он притягивает хлипкое тело ближе к себе, жадно желая украсть жар покрасневшей кожи, присвоить каждый сорвавшийся вдох себе. Касается пальцами кончиками сонной артерии, где лучше всего ощущалась чужая жизнь, и клянется дожить до следующего дня. «Спасибо тебе… Эс», — говорит он на последнем выдохе и смотрит куда-то сквозь. Это все-таки был ты… это всегда был ты. Бархатные лепестки эдельвейсов беззвучно плачут, став свидетелями их последней встречи. Изо всех всех сил борясь со сладкой дремой, широкие зрачки замирают навсегда. Ни к чему приторная нежность, просто скажи, что все было не зря, что он хорошо постарался. Что теперь им никогда не будет одиноко.