Все любят Эрика Картмана

      — Я тебя ненавижу!       — Ой, ну конечно.       Румяная физиономия расплывается, как пломбир под лучами солнца. Сложив руки под животом, Эрик склоняет голову и прижимает пухлую щёку к покато округлому плечу. Его снисходительный, неуютно вальяжный взгляд с высокомерным упоением рассматривает краснющую морду напротив.       — Конечно, ты ненавидишь меня. Очень-очень сильно.       Голова перекатывается на другое плечо, а пухлая ладонь приземляется уже на плечо бедняги, проникновенно, почти заговорщически по нему похлопывая.       — Я бы, знаешь, я бы даже сказал презираешь. Прям вот настолько сильно ты меня ненавидишь...       — Придурок!       Яростно смахнутая рука, повиснув по инерции, взмывает вверх, чтобы помахать вслед быстро удаляющейся спине. Тонкое хихиканье щекочет Эрику ухо.       — Но ты-то всё знаешь, Эрик, правда? Правда же? Хи-хи-хи! Ты всё прекрасно понимаешь!       — Конечно, Кьюпи-ми, — расслабленно отводит руки за голову Картман, шагая дальше. — Ты и я, мы сохраним этот маленький секрет.       Закрыв ладошками лицо, Купидончик кувыркнулся в воздухе.       — Волшебный маленький секрет! Секрет о глубоких, трепетных, всепоглощающих чувствах к те...       — Тише, Кьюпи-ми. Забыл? Это секрет!       Милипиздрический пальчик Купидона прижался к губкам, копируя жесты Эрика.       — Хи-хи-хи!

***

      С недавних пор жизнь Эрика Картмана день ото дня становилась лишь лучше. Осанка выпрямилась, лицо расслабилось и заплыло ещё сильнее, а грудная клетка, следуя примеру живота, стремилась к форме круга: выкатывалась "колесом", объединяя корпус в ещё более массивную, совершенную окружность.       Все любят Эрика Картмана. Эта простая, очевидная истина запоздало, но всё-таки добралась до его черепушки под волосы, шапку с жёлтым помпоном и толстый слой всего остального.       Долгие месяцы, — нет, годы — он задавался вопросом: за что? За что его тонкую, творческую натуру извечно встречают стены желчи, непонимания и агрессии? Почему его гений, чуть не потерявшийся в этих пустых земных дрязгах, не оценивается окружающими по достоинству? Просто не может быть, чтобы человечество состояло из очень плохих людей. Он, Эрик, всегда верил в лучшее. В добро. В справедливость. В героизм и отвагу. Но только сейчас Картман вдруг осознал: это он отважный, а не человечество. Это он лично добрый, заботливый, чуткий и снисходительный к чужим слабостям. Будучи настолько крутым человеком, Эрик только с возрастом понял, что таких, как он, почти нет. Большинство людей мелочны, занудны, завистливы и безумно трусливы.       — Эрик, а почему ты грустишь?       Шелест знакомых крылышек Картман встречает вздохом.       — Понимаешь, Кьюпи-ми, я никак не могу понять: почему я, настолько крутой и классный, никому из всех этих посредственностей не нравлюсь? — сложенные под грудью руки сильнее ёжатся, а брови сводятся к переносице. — Я так охуенен, а те, кто намного хуже меня, ведут себя со мной, ну... Плёхо, — капризные нотки скользят всего на мгновение. Картман забыл, что он очень храбр и уверен в себе. — Может, они мне просто завидуют?       Придержав подбородок указательным пальцем, Купидончик задумчиво жмурится. Вместе с прищуром тянется и хитрая, весёлая улыбочка, когда сообразивший всё малыш тычет мальчика в щёку.       — Может быть, Эрик, хи-хи-хи, — воркует он, перелетев к другому плечу. — А мо-о-ожет... А может, дело всё-таки в чём-то другом?       — Ну, я даже не знаю, ну вот например?       — А может... Ну вот например... — Купидон кокетливо складывает руки за спиной и крутит плечами. — Может, они просто тебя очень сильно любят, но слишком слабы и трусливы, чтобы это тебе показать? Потому что ну вот ты такой замечательный и круто-о-ой, и они думают "боже, он такой крутой, у меня просто нет с ним шансов!"       — Что-о-о? — изумлению Эрика не было предела. Округлив рот, он смущённо, но очень уверенно слушал, как совершенно другая персона поёт ему абсолютно заслуженные дифирамбы.       — "Он такой умный, такой сильный, такой клёвый! Я так плохо смотрюсь на фоне Эрика Картмана! О-о-о, хотелось бы мне не быть настолько хуже него... Как же я злюсь на себя за свои недостатки!"       — Ты хочешь сказать, что...       — Что то, что они зовут ненавистью к тебе, их ненависть к себе, глупенький! — смеётся Купидончик. — Их стыд и слабость давят на них, их неклёвость — причина, по которой им с тобой ничего не светит.       — Ну не прям уж ничего... А хотя да, ничего, — утвердительно кивает Эрик, застенчиво поправляя рукава куртки.       — И они думают: ах, если бы можно было избавиться от этих гнетущих, тяжёлых чувств восхищения, трепета, обожания... Что, если я попробую...       — ...убедить в этом хотя бы себя! — совсем ахает Картман, прижимая ладони к лицу. — Боже мой, Кьюпи-ми, я ведь даже не догадывался, что дело именно в этом!       Всё сходилось, как задачки в GPT. Складывалось, как сердца ребят, штабелями ронявших себя у его пухлых щиколоток. Такой чинный и скромный, Эрик не замечал их страданий, потому что его по-особому благородный и умный мозг не способен примерить на себя чувства сирых, убогих, ожесточённых своими недостатками людей и представить себя на их месте.       — Как же хорошо иметь такого друга, как ты, Кьюпи-ми, — сюсюкает Эрик, трепля малыша за щёчку.       — Хи-хи-хи...       — Эричка, милый, с кем ты там разговариваешь?...       — МЯМ! Стучись, чёрт дери тебя за ногу ёбаный в рот, в мою комнату!!!

***

      В общем, сегодня Эрик пребывал в справедливо и сильно приподнятом настроении. Ничто и никто не могло испортить ему день. Даже Кайл.       — Жиртрест, ты где витаешь? Нам не туда! — шикает носатая физиономия, хватая Картмана за плечо и отволакивая с дороги обратно на тротуар. — Под машину попасть решил? Так это не при мне, не хочу проходить свидетелем!       Осоловело моргнув, Эрик медленно переводит на Кайла взгляд. Опустив его ниже, он замечает тут же расцепившуюся хватку, и брови сами собой складываются растроганным домиком.       — О-о-о, Каиль, — он грозит евреишке пальцем и щурится ещё хитрее, чем их жидовской брат. — Ты слишком заботишься обо мне. Не забывай: ты ведь меня ненавидишь. И очень сильно.       — Ч-чего?... Ненавижу, конечно, но не смерти же мне желать тебе! По крайней мере, опять-таки, не при мне.       — Каиль, Каиль, Каиль. Можешь не продолжать, — умильно клокочет Картман, — я всё более чем понимаю. Пойдёмте дальше.       Стэн с Кенни переглянулись. Кайл, ошалело сведя приподнятые брови, от такого противоречивого поведения аж побагровел. Типичный Картман: даже без гадостей звучит так, что хочется дать поддых.       — Надо было оставить тебя на дороге, — язвительно сообщает Брофловски, надвинув шапку на брови и крепче вцепившись в лямки рюкзака. — Или даже столкнуть самому. Хотя тебя попробуй сдвинь, толстожопый.       — И снова здоро́во, — вяло волочит языком Стэн, закатывая глаза.       — Стэн, Стэн, Стэн — спохватился Картман. Скользнув к нему бочком, он вклинивается между ним и Кенни и цепляет под руку. — Я всё понимаю, братан, но не веди себя, пожалуйста, как твоя тёлка в месячные, — вкрадчиво проведя пальцами по тыльной стороне ладони, он с силой стискивает её в своей.       — Я ведь знаю, что ты меня тоже, ну, того... — Эрик бросает на Кайла скромный, извинительный взгляд, прежде чем снова взглянуть в глаза Стэну. — Немножечко ненавидишь...       До звонка оставалось время. Столпившись у шкафчиков, ребята во все глаза таращились на нового чинпокомона, гордо демонстрируемого Такером. Разумеется, на Нинтендо. Крэйг, может, и пидор, но принеси он на суд одноклассникам плюшевую игрушку, реакция общественности даже его жопе бы не понравилась.       — Он очень хуёвый, — благородно осведомляет Эрик, дабы уберечь беднягу от позорной демонстрации посредственности.       — Ты хуёвый, — хмыкает Крэйг, выдёргивая свитч из потных ладошек Картмана и отдавая Кенни.       — Фот ивефно, — кивает тот, с упоением разглядывая не столько покемона, сколько детализацию качественного экранчика.       Знакомый вздох слетает с пухлых губ. Эрик польщён. Облокотившись о шкафчик, он какое-то время разглядывает свою румяную морду в зеркальце на дверце открытого по соседству.       — И ты, Крэйг? Ты тоже терпеть меня не можешь?       — А то, — отрывисто сообщает Такер, уже не обращая на Жиртреста внимания. Тот, ухмыляясь себе под нос, переводит взгляд с него на Твика и обратно, прежде чем проворковать:       — Полегче, ковбой. Сосредоточься лучше на своём хахале, пока он не разрыдался, — удаляясь, Эрик подмигнул Твику, у которого только и вылетело, что изумлённое: "Ха-ах?!"       Купидончик, витая вокруг своего протеже, одобрительно мурлычет:       — Умница, Эрик. Такой молодец! Эталон благородства и солидарности.       Воодушевлённый и этим успехом, Картман щёлкает пальцами на манер воображаемых пистолетов. Петти Нельсон, беседовавшая с какими-то девчонками, поморщилась и выдохнула в ответ лишь привычное "Фу".       В обед случилось то, чего ни капельки не боится любой уважающий себя мужик, давно и успешно двигающийся дальше по линии своей жизни. На лбу, прикрытом от лишённой отопления школы шапкой, проступили крупные капли пота, а пальцы предательски скользнули по подносу, когда в столовскую очередь, замыкаемую его персоной, вступила его печально известная бывшая.       Стараясь не оборачиваться, он нервно подёргивает головой, силясь выцепить боковым зрением выражение её лица. Сдавшись, он всё-таки оборачивается — быстро, отрывисто, решительно, словно Хайди Тёрнер за его спиной была преследующим его педофилом, которого нужно было спугнуть неожиданной самоуверенностью:       — Что? — без интереса к дискуссии спросила Тёрнер. Кажется, она настолько погружена в собственные мысли, что вообще только теперь поняла, кто перед ней стоит.       Глубоко вдохнув, Картман протараторил:       — Ня-ня-ня-ня-ня ня, опять хочешь нажрать свои бока, да, Хя-яйди? Скучаешь по жиру на морде, тянет на пи-и-иццу?       Та, скривившись, смеряет его снисходительным взглядом:       — Я-то их сбросила. А ты каким был, таким и остался. Может, стал даже больше.       — У-у-у! — восклицает Купидончик, прижимая ладошку ко рту.       — У-у у-у-у! — вторит Картман, повторяя за ним. Переглядываясь какое-то время, Эрик вдруг расслабляется и отшагивает в сторону.       — Ой, знаешь, ой, проходи, пожалуйста, — растянув губы в слащавой улыбке, он немного склоняется и приглашает Хайди встать за давно прошедшим вперёд Кенни. — Вот эта вот вся твоя неприязнь, эта желчь — она столь о многом мне говорит...       — Он совсем ебанутый? — интересуется Стэн, через плечо наблюдая и эту сцену.       — Ты только сейчас заметил? — едко кривится Кайл, толкая поднос вперёд.       Тяжело приземлив на столешницу обе руки, Венди протиснулись между своим бойфрендом и его суперлучшим другом, чтобы склониться к жующему напротив них Эрику.       — Картман! — не сдерживая злобы, пронзительно взвизгивает девчонка. — Ты пригласил к нам на день открытых дверей сраного Чарли Кирка?!       Остановившись было, Картман старательно дожевал уже откушенную порцию, громко сглотнул и только потом, вытирая руки салфеточкой, приторно нежно ответил:       — М-гм, да-да. Очень умный мужик. Нам всем будет крайне полезно его послушать.       Тестабургер аж покраснела от ярости. Опущенную ей на запястье ладонь Марша она быстро и гневно стряхивает, чтобы ткнуть ею в грудь этого отродья.       — Этот гадкий человек придерживается самых что ни на есть людоедских, женоненавистнических убеждений! Я не удивлена, что именно ты его целевая аудитория, но что тебе, сволочь, хватает наглости пытаться распространить его гнилые идеи среди...       — Вьенди, Вьенди, — осаждает её Картман, выставляя перед собой ладони в картинно примирительном жесте. — Во-первых, я сейчас ем, и если ты будешь меня отвлекать, я не получу необходимых мне нутриентов и питательных веществ, чтобы быть дальше здоровым и красивым мужчиной, радующим... чей-нибудь глаз, — он пихает в рот картошку и громко сюрпает Доктор Пеппер из банки.       — Во-вторых, ты умная девушка и должна понимать, что это всё ничего не значит, — он мельком бросает взгляд на розовеющую за столом черлидерш шапочку с цветком, прежде чем сально улыбнуться непосредственно Тестабургер. — Очень умиляет, но угомони, пожалуйста, свои гормоны, не позорься. Как бы я тебя ни бесил, это не даёт тебе права давать оценочные суждения моим взаимоотношениям...       Блаженно щурясь, он встаёт изо стола и покачивается в сторону выхода, аж насвистывая от самодовольства. Венди, оставшаяся подле пацанов, непонимающе озвучивает, пытаясь закончить чужую мысль хотя бы для себя:       — ...с кем, блин, с Чарли Кирком?!

***

      Солнце, продержавшееся в зените во время уроков, уже медленно опускалось к горизонту, рассыпая с лучей крупные блёстки на снег. Школьный двор — место игр, конфликтов и смеха, — создавал позитивную, почти уютную атмосферу своим знакомым гулом. Мечтательно настроенный, Картман сидит на ступеньке крыльца, пока разместившийся рядом МакКормик листает стащенный у отца журнал. Неудивительно: всё же теперь он знает, что все, абсолютно все любят Эрика Картмана.       — Знаешь, Кенни, — щебечет Эрик, подпирая ладонями растекающиеся по ним щёки. — Всё-таки ты самый храбрый из всех, кого я знаю.       Кенни, подняв бровь, косится из-под капюшона уже не на сиськи на развороте, а чуть выше сисек Картмана.       — Ты относишься ко мне лучше всех в школе... — сообщает он, опуская голову на скользкое из-за парки плечо и прикрывая глаза. — Отвали, Баттерс, — бросает он не глядя, когда слишком легко узнаваемые топотушки шуршает по снегу слишком близко к крыльцу.       — Фруфба два тфофо и нуфвна, — шуршит Кенни, маша опустившему голову Леопольду вслед.       — Ну ладно, видимо, не самый храбрый на свете, — хихикает он. Купидон хихикает тоже, порхая уже за плечом МакКормика. Тот вдруг многозначительно косит на воображаемого друга Картмана глазом, но молчит и переводит взгляд обратно, словно бы тоже, подобно другим, не замечая пищащую сущность.       — Не фонял.       — Ну, знаешь... — скромничает Эрик, растекаясь, словно масло на сковородке. Купидончик же вдруг, словно чего-то опасаясь, обеспокоенно завертелся за спиной его собеседника, водя ладошкой под своей шеей: не надо! — То, как другие вечно пытаются меня, ню... Аби-и-идеть, подколоть, сказать гя-ядость, скрывая свою симпатию, — объясняет он, выпрямляясь обратно и сводя указательные пальцы друг перед другом. — Пытаются спрятать свою любовь ко мне за злыми, обидными словами, зная, что я-то не их поля ягодка.       Кенни расхохотался. Он даже капюшон расстегнул, чтобы было, чем хватать воздух, сгибаясь почти пополам. Картман, в этот раз сам в глубоком и почти искреннем недоумении, возмущённо складывает руки на груди:       — Что?!       — Картман, да кто тебе мысль эту вложил? Это чушь! Большинство в нашей школе реально тебя ненавидит.       Густые брови сводятся к переносице. Мрачнея, Картман звучит куда ниже и жёстче, осаждая своего, казалось бы, друга:       — Да, чтобы скрыть, как они по мне сохнут, — шипит он, щуря глаза уже совсем не в блаженном довольстве. — Ты мне просто завидуешь.       — В плане баланса кредиток твоей мамаши — возможно, — честно кивает Кенни, — но в остальном... Как бы тебя это ни задевало, нужно смотреть на жизнь трезво. Ты ведь сам прекрасно всё понимаешь. Просто боишься об этом думать.       В голос Кенни, доселе звучавшего весело, скользнуло то, что заставило сердце Картмана зло скукожиться и налиться густой, чернеющей кровью. Сострадание. Жалость. Вскочив, он решительно зашагал ко двору, продираясь сквозь группки ребят, толкая детей плечами и без сожаления сбив недоделанному снеговику полбашки.       Остановившись за школьным забором, Картман в яростном остервенении стиснул Купидончику глотку, швыряя его в сугроб.       — Эрик! — хнычет видение. — Прекрати! Не слушай его, не слушай!       — Заткнись, пищащий кусок говна! — прокричал он, багровея с каждой секундой всё больше и больше. Пару раз ударив рукой, он начал рывками лупить по снегу ногой, пиная в нём что-то одному ему видимое и ведомое.       — Эрик, ну мы же друзья... — плачет его маленькая копия, уворачиваясь от безжалостных ударов.       — Заткнись! Заткнись, заткнись, заткнись! Из-за тебя я выгляжу глупо! Из-за тебя живу иллюзиями! Ты — причина всего плохого, что есть в моей жизни! — визжит толстяк, и сам уже захлёбываясь слезами. — Лживая маленькая тварь!       Дальнейшие удары он наносил, крепко зажмурив глаза и не проронив больше ни слова. Разве что пару раз ойкнул, попав не в сугроб, а по ограде. Горячие слёзы ручьями стекают по красным щекам, и он царапает их жёсткой варежкой, пытаясь смахнуть. Резкая боль разливается по спине. Не успевает он обернуться, как схваченная кем-то шапка натягивается ему на глаза, а удар сзади роняет его вперёд, мордой в снег — не видящего, плохо слышащего, глотающего свои слёзы, снег и последние остатки достоинства. Сжавшись калачиком, Эрик протяжно, уныло, больно ревёт, пока по снегу безумно быстро шуршат удаляющиеся шаги.              Картман не помнит, сколько лежал в позе эмбриона, обняв себя за громоздкие плечи. Шапка уже поднялась на лоб, но заплаканное, уже не злое, а совершенно несчастное лицо невидящим взглядом бродило по снегу перед собой. Только теперь он почувствовал колкую боль сзади в шее. Сев задом в снег — всё равно уже мокрый насквозь, — Картман лезет рукой за шиворот, роясь под воротником в поисках бирки или насекомого, отчего-то не впавшего в спячку.       Но вытащил он что-то другое. Неровный белый комок, уже влажный от снега и пота, но всё равно колючий, оказывается свёрнутым тетрадным листком. Развернув его, Картман читает его содержимое, не позволяя себе теперь даже шмыгнуть.       Дыхание снова сбилось. В глазах помутнело, и Эрик, стиснув бумажку, закрыл пухлыми пальцами уже иссушенные солью глаза. Купидончик, кряхтя, приподнялся и прислонился к его колену, заглядывая в письмо.       Кажется, кто-то всё-таки любит Эрика Картмана.