Цветы персика

В комнате с закрытыми окнами и огромными красными полотнами было все равно жутко холодно. Весенний воздух на грани зимы заполнил все запахом персиковых деревьев, покрыв окна инеем. В мертвецки бледных руках вспыхнуло пламя, с которым Акутагава сделал шаг в сторону мягкой кровати, усыпанной декоративными подушками, среди которых, лениво потягивая длинные когтистые лапы, лежал Дазай. В его руках дорогая декоративная трубка кисэру, принесенная ему в подарок. Он подал ее Рюноске, чтобы тот поджег табак, и закурил, мягко выпуская колечки дыма. — Не хватает музыки, — пожаловался он. — Кого мне позвать? — Хочется чего-то классического… — Дазай снова затянулся. — Может джаз? — Сию минуту. Акутагаве не потребовалось много времени, чтобы возвести посреди комнаты огромные врата, заглянуть внутрь и выйти обратно уже с музыкантами. Для него никогда не было проблемой исполнить любой каприз Осаму: старинные шкатулки, табак с другого конца света или из другого века, музыканты прошлых лет, исполняющие свои мелодии, поэты, декламирующие свои стихи. В ответ ему же позволялось находиться в этой комнате. Озабоченность, сумасбродство, чары — все эти слухи переходили из уст в уста. Как иначе можно было говорить о молодом хозяине подземного мира, который отдавал предпочтение обычному лису, который едва ли давно обрел третий хвост. Но спеси в нем было больше, чем во всех божествах вместе взятых, ему нравилось гонять Акутагаву по поручениям, ощущая тем самым огромную силу в своих руках. И как бы другие не наставляли Рюноске, он все равно возвращался, заворожено наблюдая за движениями лап, неполностью обращенных в человеческие руки, за клыками, что показывались каждый раз, когда Осаму улыбался, за тремя персиковыми хвостами, что двигались волнами словно рыбы в воде, за движениями ушей с черной шерстью на кончиках. При всем его равнодушно дружелюбном виде было в нем что-то тревожное, что привлекало Акутагаву, выросшего в среде постоянных смертей. Его нигде не ждали с радостью, потому он и не ждал ее от Осаму, лишь ловил каждую улыбку, сохраняя в памяти, зная, что дома его опять вызовут и отчитают за прогулы. Наставник, избравший его следующим, никогда не поднимал на него голос. Мори всегда лишь говорил голую правду, с которой невозможно было спорить: у лиса не было ни звания, ни места; даже сил не хватило бы оставить на Акутагаве хоть какое-то заклинание, он даже обратиться в человека нормально не мог. И Рюноске выслушивал долгие монологи, отправляясь дописывать документы, проверять списки и знакомиться с новыми мертвыми, в голове прокручивая, как сможет предложить Осаму что-то новое. Это была влюбленность, что горела в груди, билась сквозь ребра, он бы отдал всего себя, если бы Дазай только захотел, устроил бы войну, вывел из берегов огненную реку, но Осаму только прищуривался и улыбался, снова закуривая. С детства главной установкой была фраза: «Все умрут рано или поздно, и смертный, и даже бог». Что уж было говорить о тех, кого не коснулось божественное провидение. Несмотря на легенды не все лисицы доживали до своих девяти сотен лет, чтобы взойти на небо. И несмотря на то, что у Осаму было прекрасное здоровье, которое он показывал, вступая в стычки с другими полубожествами, которые нечестным путем или каннибализмом решали заполучить себе кусочек неба. И каждый раз Рюноске боялся, что Осаму не выйдет из битвы живым, что раны не залечатся, что проклятье будет слишком сильным. И хоть Дазай был отчаянным, но не глупым. Он отлично знал положение дел и не просил помощи у Рюноске, так как сейчас все еще часть силы была у Мори, который так просто это бы не оставил, поэтому лис просто ждал. — У тебя очень мягкий мех, — произнес Акутагава, сидя на коленях и расчесывая персиковые хвосты. Это было той чертой, которой касаться еще было разрешено, но не более. — Завтра не приходи. — Это правило действует на слабых. — Это правило действует на всех богов, — без улыбки ответил Осаму, сидя за столом с пиалой сакэ. Завтра ночь полнолуния, во время которой будет бушевать вся низшая нечисть, все оборотни обратятся в диких зверей, неспособных различить своих и чужих. Боги закрывали на это глаза и не вмешивались, давая им бушевать на грани мира людей и божеств. Так сокращалась их численность, но, с другой стороны, некоторые из них могли набраться сил и встать на ступень выше. — Возьми, хотя бы это. — Акутагава передал ему в руки серебряный амулет дракона, реликвией передававшийся среди подземных божеств. Осаму посмотрел на легшего на стол дракона, в поверхности которого пылал отраженный огонь мертвой реки, и ничего не сказал, но и не отказался. Мори знал о нем все, поэтому, когда последовал вопрос про отданный талисман, Акутагава не стал отрицать. — Что ты хочешь от него? — Ничего. — Но ты же все это делаешь с какой-то целью? — прицельно спрашивал Огай. — Века пролетят незаметно, тебе только кажется, что время идет медленно. А ведь ты нашел его, когда у него было только два хвоста. Акутагава не отвечал, потому что не привык спорить. Все было предельно понятно и открыто: он хотел взаимности, которой Дазай ему не даст. Примени он силу, все было бы возможно, но Рюноске не хотел такого. — Когда я уйду, тебе придется его оставить. И если ты думаешь отказаться от всего, то запомни, что тогда ты ему станешь не нужен. Лишенный всего, умрешь. — Мори посмотрел на своего подопечного внимательно, пристально. — Либо возьми то, что ты хочешь сам. — Вы сами так сделали? — прямо спросил Рюноске. — Нет, я отпустил. И теперь надеюсь вернуться. Как видишь, века летят как миг. — Мне бы вашу мудрость в принятии решений. — Она придет с опытом, — его мягкая улыбка отразилась в жестах и в том, как он положил руку на голову Акутагавы. — Но даже мудрость не дает понимания правильно ли ты сделал. Мори знал, что ему осталось недолго, и хотел уладить все вопросы до того, как уйти, чтобы ходить по вечным садам без сожалений. — Будь сильным, а я тебе помогу. Ночью Рюноске украдкой наблюдал издалека, как шерсть на лисьей морде пачкается чужими внутренностями и кровью, а в когтях остаются клоки шерсти, перьев и одежд. Под персиковой шерстью, у тела, лежал амулет, прожигая кожу. И Акутагава еще не знал, что Мори все решил за него, что серебряный дракон оставил клеймо на груди лиса, который в пылу битвы не чувствовал боли. Только на следующий день, отлеживаясь в кровати и осматривая раны, Дазай заметит силуэт черного дракона на груди, герб подземного мира и поймет, о чем ему говорили знакомые, что за дары придется заплатить. И хоть он и думал об этом, но уповал на свою смекалку, которую сумели обойти. Это не был Акутагава, точно не он. Но Осаму не был зол, скорее, наоборот, даже слишком легко принял свою судьбу. И когда Мори сказал привести Дазая, все понимали в чем дело, кроме самого Акутагавы. В комнате все было точно также, как и день назад, только лис стоял уже готовый, покрытый очередными бинтами после битвы и одетый в черное кимоно. Формальные одежды, словно на похороны, Акутагава на секунду замер, испугавшись, что то был призрак, так как в подземный мир люди часто попадали в черных одеждах. Но хитрая улыбка была все та же. Рюноске протянул свою белоснежную руку, и Осаму острыми когтями ухватился за нее. — Не отпускай ее, пожалуйста. — Это было обычное правило подземного мира, которому Дазай еще не принадлежал. Вот только в голосе и во взгляде читалось нечто более, чем пояснение правил. Впервые их руки соприкоснулись, и Акутагава почувствовал жесткий черный мех, такой же, как и на кончиках ушей, который переходил у локтей в персиковый, но этот переход скрывало кимоно. Рюноске очень боялся потерять его среди призраков прошлого, рек забвения, темноты и горячих озер с ледяным туманом, но Дазай и не думал отпускать его руку. У входа их никто не встречал, потому им пришлось идти до самого кабинета Мори, рядом с которым по шерсти Дазая прошелся холод. Смерть. Огай сидел в своем кресле, рассматривая пробирки и записывая результаты в толстые книги. Когда их взгляды встретились, Осаму сдержался, чтобы не отвести глаза. — Получил Ваш подарок. — Надеюсь, он понравился тебе. — Еще бы, так и тянул смерть в мои лапы. — Ты не глуп, раз пришел сюда добровольно. — Как можно игнорировать такое приглашение. Прерывая их острые фразы, Акутагава хотел спросить, про что они говорили, но Дазай показал ему огненное клеймо, открывая кимоно на груди. У Рюноске не хватило слов, чтобы выразить все, он смотрел то в холодные черные глаза наставника, то на клыки в улыбке Дазая. — Я дарю тебе нормальную судьбу в обмен на полное подчинение подземному миру. Ты не мог бы стать божественной лисой с такой грязной кровью. — Четко проговорил Мори. — Подпитываясь энергией этого мира, ты получишь столько хвостов, сколько тебе нужно. Шесть-семь сотен службы в обмен на мечту, разве не малая цена? Осаму и сам знал, что не чистокровный, но всегда верил в судьбу, и если она посылала его к Смерти, то он шел, не задумываясь. Слишком велика была его удача. — Мы еще с тобой поговорим о заключении договора, пока что тебя проводят в комнату. Все твои вещи уже перенесены. Тысячелетие с будущим богом, который не чаял в нем души, это ли не билет в лучшее будущее? Придется очень постараться, но Дазай никогда не боялся замарать рук, поэтому сейчас он сам взял Акутагаву под руку, чувствуя, как тот тихо вздохнул, и персиковые хвосты с черными кончиками заполнили пространство коридора. Конечно, Мори все продумал, выявил лучшие ходы, но это не мешало Осаму сделать свой ход. Потому, когда дверь его новой комнаты открылась, Дазай втолкнул Акутагаву внутрь и сделал первый шаг, целуя остолбеневшего Акутагаву. Поцелуй мягкий, только касание губ, прощупывание почвы; а за ним — очередная хитрая лисья улыбка.