собачье настроение

it's your eyes that make me smile – так, тост номер три! за отсутствующих! кто на пороге роддома, дурдома… еб твою мать, там машина подъехала, белая, за вами? хуй знает, какой номер, вы фонари, блядь, в этой стране видели вообще? такси вызвал парень, чье имя Мирон то ли не успел спросить, то ли успел забыть. вызвал после долгих отнекиваний Мирона, который утром не переложил деньги из кармана рабочих джинс в карман джинс выходных, поэтому битый час убеждал, что дойдет до дома пешком – бля, да тут всего километров восемь, ну, если че, менты подбросят – но потерпел поражение, услышав «брат, заебал, в половине двенадцатого будет, белая, 1747, если хочешь проблеваться, лучше щас это сделать»; и следующие десять минут были проведены в спешных попытках со всеми по-человечески попрощаться. после того, как прощальные рукопожатия и обещания завтра встретиться пошли по пятому кругу, в Мирона тактично швырнули его ветровку и кеды, вытолкнув в прихожую. – да по-любому моя, давайте, завтра напишу, – кричит в ответ Артему Мирон, с седьмой попытки попадая рукой в рукав куртки, – бля, наша? а че, кому-то со мной по пути? – мне, Миро. с тобой доеду сегодня. а у тебя замок на куртке всегда сзади был?  Мирон громко ругается, переводя взгляд с неизвестно когда выскочившего в коридор Димы на свою надетую наоборот куртку. – бля, да давай помогу надеть нормально на лестнице. а то этот пидрила заебал гудеть, – одной рукой Дима открывает дверь, а другой утягивает за собой Мирона. – наша? KRA 1747… с-с-сука, и здесь от этого жополиза не отделаешься.., – Дима сам после своей шутки смеется, ручку нашаривая и продолжая машину разглядывать, – смотри, на польских номерах! специально из такой дали приехал человек, чтоб с нами познакомиться… дзень добрый, пан – круто, Мирох? это меня Ванька Царь научил, – Хинтер открывает дверь машины, подталкивает туда Мирона и садится рядом. может быть, даже чересчур рядом для довольно просторной тачки – их колени оказываются прижаты друг к другу, а слева от Димы остается еще добрых полметра.  – ебать, так он наш, – радостно дергает Мирона за рукав, показывая на надпись навигатора «через триста метров поверните налево». – это друг мой лучший, репер Оксимирон. слышал о таком? после этих слов Мирон с громким смехом на плечо Димы падает – братан, отвали от человека бедного, – а в груди такое тепло разливается и не прекращать смеяться хочется от радости, что спустя много лет одиночества ему друг такой встретился. они знакомы-то пару недель всего, но за это время расставались только на ночь, да и то не всегда – в Берлине, где они провели всю прошлую неделю, то зависая на домашней студии (с таким громким названием для насквозь провонявшей шмалью, потом и грязным постельным бельем съемной конуры какого-то Диминого кореша, где обычно в редких перерывах между марафонами будущее русско-немецкого рэпа набрасывало демки на микрофон за пять евро, Мирон согласился с огромным трудом и только после слов Димы о том, что раньше эти типы записывались в коммуналке, закрываясь в шкафу и затыкая двери поролоном), то шатаясь по улицам и дворам (где Мирону, может быть, и стало бы чуть неловко за то, как быстро и сбиваясь он делился с новым другом не особо и интересными отроческими историями, но Дима сам задавал вопросы, сам Мирону прямо в глаза смотрел, улыбался широко и каждое слово ловил, поэтому тот, и не думая об излишней навязчивости, вперемешку с обсуждениями немецкого репа нулевых начинал все новые рассказы то о заброшенной мельнице, где он так и не рискнул марку закинуть, то о книжке, которую в этих дворах летом девяносто шестого читал)… о чем это Мирон? он тряхнул головой, отгоняя слишком меланхолично-ностальгические для событий недельной давности мысли. в общем, в Берлине они и на ночь не расставались. Дима, не принимая никаких возражений, просто достал из кладовки скрипучую ржавую раскладушку – да я ж все один да один, Миро, повода нормальную купить не было, щас возьму, раз ты приезжать собрался – и поставил ее близко с диваном, заставив Федорова сдерживаться от шуток о том, что ночью они смогут держаться за руки. – как не интересуешься? слышь, Мирош, не наш все-таки человек. а пацана этого будущее великое ждет, через пару лет выебываться перед кентами сможешь, что самого Оксимирона вез. у тя друзья-то есть тут вообще?  – Дим, да отъебись ты уже, че человека пугаешь, – говорит это то ли в шутку, то ли для проформы, не переставая улыбаться мыслям о том, что его лучшим другом Дима называет, Дима практически не пьяный и так тепло смотрящий на Мирона, держащий его за руку… Федоров недоуменно моргает – момент, в который их руки оказались крепко сжатыми и лежащими на его бедре он пропустил. а впрочем… – …ты, бля, найди друзей себе, главное, нормальных. не кончелыг-торчей, а то дружба на скамье подсудимых кончится. в разговор вникать не хотелось, думать о том, почему они держатся за руки – тоже. в конце-то концов, пьяный он или нет? а раз пьяный, то может вообще голову Диме на плечо положить на три минутки, сквозь полудрем чувствуя неуверенные поглаживания по ладони.  – ты дальше куда? – зайду к тебе? они спрашивают это одновременно и одновременно через несколько секунд тишины разражаются хохотом. – без вопросов вообще, мой дом – твой дом. только это, Дим.., – Мирон крутит головой, зябко ежась, – нам еще пройтись придется. походу, я адрес не тот назвал. – куртку мою возьми только, эскимос… да не спорь, у меня кофта теплая. – похавать что-нибудь хочешь?  – а что у тебя есть? – ничего. – тогда хочу, – Дима проходит в квартиру вслед за Мироном, чуть не спотыкаясь о какие-то кабели на полу, – и света у тебя нет, что ли?  – да выключатель в коридоре не работает. и в туалете проводка перегорела. в комнате и на кухне нормально. макароны сварить? – и, не дождавшись ответа и не разуваясь, Мирон завернул в кухню, наконец-то включая свет и… – бля-я-ядь, холодильник опять наебнулся. хорошо, тут только пиво с фасолью и кетчупом, портиться нечему.  – походу, брат, и в кухне ненормально. пиво доставай… холодильник чукче, чтобы греться, кстати. – если лендпидор завтра не отвезет его в ремонт, то греться там сможет и петербуржец… ладно, погнали покурим, хоть душу согреем. – …Миро, ты прям на балконе вырубишься. докуривай и ложись уже, я к тебе утром зайду, как раздуплишься. действительно уже клюющий носом Мирон медленно кивает, сонно моргая. он думал, что три самокрутки подряд на морозном воздухе ему проснуться помогут, но в накинутой Диминой дубленке разомлел еще сильнее, не слыша практически, что ему говорят.  – да я и собирался… ты у меня оставайся, куда по темноте-то идти. у меня кресло раскладывается, я щас постельное найду, – от мысли, что, если Дима уйдет, ему снова придется засыпать в одиночестве в оглушительно тихой комнате, а глубокой ночью, проснувшись с похмельем и, давясь водой прямо из пятилитровки, лихорадочно себе занятие придумывать, лишь бы один на один с мыслями, неизменно приводящими к разбитым в кровь кулакам и обсыпающейся штукатурке, не оставаться, Мирон приходит в себя моментально, а тошнить его начинает сильнее, чем от литра водки. и Дима то ли видя жалобный взгляд Мирона, то ли сам в посуточно сдаваемую холодную комнату в каменице уходить не желая, соглашается мгновенно, забирая сигарету у Мирона из рук и докуривая ее в пару затяжек. I wanna hear what you, what you've got to say – с тобой не эмигрантская дружба выходит, Дим. они сидят на кухне квартиры Мирона (или уже их общей? Дима не знает – знает только, что последний месяц, постоянно сдавая и меняя билеты до Берлина, проводит здесь времени больше, чем где бы то ни было еще) уже несколько часов. он собирался зайти вечером на десять минут – брат, я те заместо порватых кроссовок нормальные подгоню, у тебя же сорок второй? – а вместо этого Мирон снова усадил его пить чай, который через некоторое время сменился коньяком.  Дима переводит вопросительный взгляд на друга, но всегда быстро и сбивчиво говорящий Мирон сейчас почему-то осоловело смотрит в окно, не торопясь заканчивать мысль.    – Миро, чего залип?  – да я тебе говорил уже… город. он действительно это уже рассказывал. рассказывал, что часто на Ист-Энд смотрит, а перед глазами стоит то Выборгская, то Эссен, то Слау, то… – я все время куда-то вернуться хочу, Дим.  Дима не понял тогда, куда именно Мирохе, из России в девять лет улетевшему, может хотеть вернуться – не по начальной школе же тоскует все это время? и тем более не по немецким однокашникам, про которых он уже столько рассказать успел, что Дима несколько раз успел ему предложить найти их и уши пооткручивать. но спрашивать не стал – у Мирона, ушедшего вглубь себя, на лице было написано, что никакие встречные вопросы и не нужны, он сам расскажет, что нужным посчитает.  – мне везде хуево. я думаю, приеду туда, где был раньше и… да нихуя там нет, Дим. а почему-то все равно каждый раз кажется, что вот сейчас я почувствую что-то и лучше станет… меня в прошлом году такая тоска скрутила, поехал туда, где мы жили, когда в Британию только перебрались… именно в тех районах оказаться хотелось, потому что помнил, как там хорошо иногда бывало. приехал – и ничего. просто улицы. я тогда как неприкаянный несколько часов походил, вернулся к себе и на следующий день начал квартиру новую искать. типа, подумал, что менять что-то надо, чтоб лучше стало. а у меня как раз соседи ужасные были, которые ровно полдня на ребенка орали, а другие полдня сверлили, не делая ни минутного перерыва на работу. вот эту квартиру как раз нашел. а теперь сижу здесь иногда и думаю, как по тому дому скучаю… и не ебу, есть ли где-то место для меня.  этот разговор Мирон тогда замял. закончил монолог и со словами «так, ладно» хлопнул по коленке, резко сменив тему, и не дал Диме и слова вставить. будто бы и не было ничего.   – что, опять куда-то вернуться хочешь, скиталец? – хорошее слово… подходит нам. да знаешь, никуда не хочу, – Мирон поворачивает голову на Диму, думая, как в слова ему перевести все, что в голове которую неделю вертится. коньяк, который прямо в недопитый чай налил – по горячему сильнее ж развезет, Миро – помогает, поэтому он, практически не задумываясь, начинает объяснять: – я вот про эмигрантскую дружбу сказал. у тебя было же такое, что ты с человеком общаешься и понимаешь, что, были бы вы не мигрантами ебанными, ты б ему и руки не подал? и друг другу вы нужны только чтоб от одиночества не загнуться.., – дождавшись утвердительного кивка Мирон продолжил, мысли о собственной нелепости и ребячестве от себя отгоняя старательно, – вот с тобой не так вообще, Дим. бля, зуб даю, мы кем угодно и где угодно бы оказались, я все равно бы с тобой быть захотел. я даже не знал, что таких людей встретить можно. хуй знает, что это, судьба, подарок Бога или, как у Высоцкого было, награда за одиночество, но как же все-таки здорово, что мы познакомились. и здесь с тобой сразу же лучше стало. спустя несколько секунд Мирон чувствует, как на его плечи ложатся тяжелые руки, а спустя еще мгновение оказывается прижатым к Диминой груди – и когда только рядом очутиться успел? – погоди, брат, так неудобно, – Мирон с широченной улыбкой бубнит это куда-то во взмокшую футболку, вставая и отталкивая стул ногой. и обхватывает Диму поперек туловища, крепко прижимаясь и чувствуя, как Дима в ответ сдавливает руки еще сильнее.  – Дим, мусор захватишь?  спать они в ту ночь так и не легли. точнее, Дима пару часов все-таки поспал – когда Мирон, вспомнивший о том, что так и не начал на предложенный Димой совместный трек куплет писать, решил сейчас же это сделать:  – бля, вот ты не думай только, что за меня коньяк щас напишет, я абсолютно трезво мыслю. зуб даю, это будет лучший мой куплет. – это будет полнейший пиздец. – я так и говорю, лучший мой куплет. Дима и не сомневался – человека, гениальнее Окси, уже начавшего бубня себе под нос быстро-быстро рифмы перебирать и ногой по полу нервно постукивать, он не встречал. так Дима и задремал, улыбаясь своим мыслям о том, что как под колыбельную засыпает, только усталые игрушки и рыбки в саду на Кастанеду и Нестора Махно сменились – надо бы попросить Мироху растолковать, что это за хуи вообще. – вечером пересечься хочешь? – Дима берет гремящий мусорный пакет и задает этот вопрос, зная ответ, видя по Мирону, что, если б тот так спать не хотел – уговорил бы и сейчас остаться (будто бы здесь уговоры какие-то требуются), – я сейчас собирался в центре с Сергеем – ну, ты его помнишь… – который автозапчастями спизженными торгует? – …который автозапчастями спизженными торгует – встретиться.  – я хочу, – серьезно кивает Мирон, – я бы вообще к вам третьим колесом напросился бы, только.., – он не заканчивает мысль, широко зевая. – да отдыхай давай, как проснешься – пиши… мне, сука, пиши, а не трек очередной, – потрепав Мирона по волосам свободной рукой, Дима берет свою барсетку и поворачивается к закрытой двери. наверное, это был самый неловкий из всех возможных поцелуев. Дима в одной руке мусорный мешок держал, а в другой – эту барсетку дурацкую, Мирон через него потянулся дверь открыть, а после отстраняться не стал, обхватил руками и замер так, практически не дыша, только и слыша чужое колотящееся сердце и собственный шум крови в ушах. и поцеловал в щеку мазано, от неосторожного движения губы о трехдевную щетину ссаживая, а через секунду почувствовал на них уже чужие пересохшие губы. и выдохнул наконец-то, чувствуя, что больше не хочет никуда бежать.  the lines of light, they tell my mind, I'm a child Дима слишком тяжелый, садиться на колени Мирону не стоит даже и пробовать (хоть и хочется очень), поэтому он просто пододвигается на сломанном бывшем складном – да забей, Дим, так даже удобнее, не надо его каждый день по три раза тягать – диване ближе и неуклюже перекидывает ноги через колени Мирона. не то, конечно, но на безрыбье…  – порядок?  хороший вопрос, жаль, ответа у Димы на него нет. кажется, все должно было быть в порядке, Дима должен был еще раньше начать привычное гонилово про готовую дырочку и пульсирующий болт начать, а сейчас одним движением перевернуть их под треск пружин многострадального дивана и, сталкиваясь лбами и носами, поцеловать Мирона, подрагивающими от возбуждения руками стягивающего с него футболку, а после, хныча от нетерпения, на колени на скомканный коврик у дивана сползти, но… что-то явно пошло не так, как планировалось и теперь под понимающе-сочувствующим взглядом хочется то ли Мирону нос разбить, чтоб перестал, наконец, смотреть так и сделал уже… ну… хоть что-нибудь, то ли в комочек сжаться. Дима реальность осознает как-то обрывочно – вроде, тот же Мироха в той же растянутой Диминой белой футболке и в Диминой квартире с теми же светло-серыми стенами и той же валяющейся у стола клавиатурой, они на том же потемневшем от пыли узком диване с деревянными ручками, о которые Мирон постоянно головой бьется, что и вчера, и неделю назад вместе лежали, а Мироха тем же уже привычным жестом обеими руками за плечи его обнимает, горячо и как-то загнанно дыша в шею, только…  от не самых удачных попыток свести последний записанный Димой трек Мирон отказался часа полтора назад: – да я ж тебе говорил, проще кому-нибудь евро десять заплатить, раз Витю просить не хочешь, и не ебаться самим. – да бля, это тоже деньги, сам разберусь, еще сделают мне хуету какую-нибудь. – хозяин – барин, – Мирон встал с краешка заваленного вещами и пакетами кресла и, покрутив плечами, пересел на диван, с наслаждением вытянув ноги, – как заебешься, присоединяйся. заебался Дима уже минут через двадцать, после того, как вылетевшая в очередной раз эфэлка после перезагрузки сообщила, что файл не найден. вообще никакой. вообще нигде.  – блядь, пидарасы кончелыжные, в рот я этот реп ебал, – смахнутая со стола мышка в бесславном полете задела провод клавиатуры, которая тут же с грохотом упала, – да ебаный ж ты в рот..! – мы родились слишком поздно, чтоб быть менестрелями и слишком рано, чтоб транслировать музыку напрямую людям в голову. – да в хуй мне не уперлось бы менестрелем быть, еще не повезет и окажусь у гондона какого-нибудь во дворце.  – там бы точно не оценили строчки «кокаин в кармане и мой полный нос – это злость, два удара, Козз, ты слышишь или твой понос». на это Дима уже не ответил, трясущимися от злости то ли на компьютер, то ли на себя руками шарясь по карманам их зеленой зипки, висящей на спинке стула. – сигареты не там, пошли, я тоже покурю. – не парься, даже если с компа файлы пропали, у меня на флэшке все есть, – Мирон приобнял Диму за плечи, чудом смахнув пепел не ему в лицо, – ну и ветрище. тебе в футболке не холодно? – думаешь, я совсем нихуя не умею? как Дима сделал такой вывод после вопроса, не холодно ли ему, Мирон не понял, но настороженно ответил, что, конечно же, так он не думает. – ты сказал, что свести я ничего не смогу и текста мои – говно. – ты че, я ж совсем не это имел в виду, – от удивления Мирон подавился дымом, и выругавшись, бросил сигарету с балкона, даже не став ее докуривать до фильтра. – а получилось, что это, – упрямо повторил Дима. – да в этих прогах сам черт ногу сломит, у меня друг уже который год на заказ треки сводит, до сих пор регулярно сообщает, как, когда и в каких позах совокуплялся с, бля, как его… с Дэмбреном, его мамой, его папой, его женой и его детьми. я эт сказал не к тому, что ты это плохо делаешь. надо просто… просто не упускать возможность перевесить мозгоебку на других. мы через мою стену в вэка можем типов найти, которые и бесплатно согласятся для тебе что-то сделать. там некоторые тебе б и хуй отсосали за милую душу, только предложи, а тут только трек свести. – наконец-то собрали достойную аудиторию, пидарасов… – и гомофобов. потому что мы, как любые сильные писатели, своей ориентацией не исчерпываемся. – завались, хуй ученый. вот, пожалуйста, просто завались, – Дима неловко засмеялся и затянулся, – все-таки признаешь, что я писатель нихуевый. – я всегда это признавал, Дим, – без намека на несерьезность ответил Мирон, – я реально не думал, что шутка про твои строчки задеть может.  по правде говоря, Дима и сам так никогда не думал, Дима всегда всех, кому его реп не нравился, нахуй посылал – разумеется, исключительно в реп-форме, чтоб жизнь медом не казалась. но десять минут назад, после безобидной фразы почему-то начал судорожно искать сигареты, зная, что их там нет, лишь бы Мирон не заметил его покрасневших глаз.  – ты же знаешь, что я думаю. ты делаешь самый охуенный реп на русском из всей этой шайки. я его еще за несколько месяцев до нашего знакомства в наушниках гонял. типа, это очень высокий уровень. реально. и если кто-то с этим не согласен – они просто не выкупают, потому что ты эту сцену на несколько лет опережаешь и по текстам, и по звучанию и по стилю. да бля, ты сам знаешь, насколько ты крутой, – Мирон и опомниться не успел, как Дима, резко развернувшись, молча уткнулся ему лбом в грудь рядом с плечом и так и застыл. – не… в смысле, бля, да, заебись, пружины просто торчат, неудобно.  окончательно распрямляясь и не отрывая взгляда от лица Хинтера (поэтому тому первому приходится прервать зрительный контакт), Мирон шарится сзади и вытягивает потрепанный голубой плед с белыми узорами, в Димином детстве похожий был, бабушка на таком его одежду по воскресеньям гладила – ну как ты в таком домой пойдешь, меня папка твой ругать будет, больше ко мне не отпустит. однажды он в такой свежевыглаженной одежде дорогу до дома через болото сократить попробовал, поскользнулся на коряге и упал, на счастье, совсем не глубоко. только брюки недавно купленные разодрал да измазался в иле и трясине весь. и вернулся к большой дороге, сквозь никак не останавливающиеся слезы смотря на табличку «прохода нет». – Дим, ты где?  «в Кандагаче» хочется брякнуть Диме, но он сдерживается еле как, улыбаясь ломано, как парализованный. – супер, спасибо, – практически выхватывает плед из рук Мирона и, немного покрутив его, откладывает в сторону. в другой момент может и подумал бы о несуразности этих действий, но сейчас при попытках свои бессвязные мысли проконтролировать и в нужное русло направить отчего-то начинает нестерпимо болеть голова, поэтому ничего сказать он даже не пытается. тем более, что Мирон вопросов и не задает.   ладони Мирона узкие и маленькие, когда он обхватывает ими его запястья, то пальцы сомкнуть не может. а еще Дима замечает, как он напрягает бицепсы, украдкой скашивая на них взгляд – заметны или нет? выглядит ли он достаточно внушительно? но смеха это не вызывает, Мирон красивый-красивый и выглядит он действительно внушительно – и как Дима раньше этого не замечал? – нет, давай все-таки затормозим. внутри Димы будто что-то обрывается. он боязливо смотрит в глаза Мирона, ожидая увидеть там насмешку или, что еще хуже, унизительную жалость, но голубые глаза напротив только с беспокойством и какой-то щемящей нежностью смотрят. Мирон отпускает его руки и приземляется рядом, облокачиваясь на стену. они не успели даже лечь, Мирон сказал «да давай еще посидим», а Дима не смог сказать «нет», не смог сказать «мы трахаться-то вообще будем? реще давай», Дима смог только кивнуть, подумав, как страшно ему хочется пить и в следующий раз графин нужно сразу брать с кухни и ставить на столе рядом с айподом Мирона, а спустя несколько секунд его руки оказались прижаты к жесткому ворсу ковра на стене. Мирон сжимал его запястья, нависнув сверху, смазано и как-то торопливо целовал в левый висок (и головная боль немного утихала) и, голову в сторону отведя, в открытую шею, будто татуировки выцеловывая – а может, и вправду это делал. от трения о ковер кисти уже начало жечь, но, в целом, Дима был благодарен – перед ним хотя бы не стояла дилемма, что сделать с руками. может, стоило перехватить инициативу и самому поцеловать Мирона, может, стоило толчком в грудь перевернуть их на диване, может, стоило что-то сказать, серьезное, или разряжающее атмосферу, или… – я хочу домой. Мирон сжимал его бедра своими ногами, когда мокро целовал в губы и запястья большими пальцами гладил, а потом, ну… у Димы это вырвалось почему-то, и Мирон затормозил. и теперь продолжает смотреть так, будто больше всего на свете ему не похуй именно на Диму Хинтера, что его, наверное, должно успокоить, но – почему-то – пугает. он совсем уж неловко дергается, пытаясь спрятать лицо в сгибе все еще прижатых к стене рук, чувствуя, как что-то горло сдавливает и в горящих ушах начинает нарастать звон. – что я могу сделать? – можно… блядь, не знаю, что можно сделать, муравью, блядь, хуй приделать, – Дима и так заводится с пол-оборота, а сейчас этот вопрос совсем из колеи выбивает. ему стыдно, тоскливо и, кажется, он все-таки понимает, чего хочет. точнее, чего не хочет. только вот понять, как сказать это Мирону, гораздо труднее, – тебе ж вроде нравилось языком во время ебли пиздеть, че щас недоволен, когда я.., – и, сам понимая, какую ерунду начинает пороть, неуверенно замолкает, рвано вздыхая. Мирон придвигается ближе, практически вжимаясь своим телом и, крепко обхватив за плечи, начинает слегка покачиваться из стороны в сторону: – тише, тише… не торопись, Дим.  конечно, ему-то говорить легко, а вот для Димы свои беспорядочные противоречивые мысли, похожие на наэлектризованный клубок проводов длиной в несколько тысяч световых лет хоть в какие-то слова трансформировать – задание олимпиадного уровня. к тому же, в горле пересыхает окончательно и попытки сказать хоть что-то, лишь бы не молчать так бестолково заканчиваются еще более бестолковым хриплым всхлипом.  он обессилено роняет голову на плечо Мирона и прислушивается к его дыханию, пытаясь выровнять свое.  – на, попей, – неизвестно откуда взявшаяся у никуда не отходившего Мирона полуторалитровая помятая пластиковая бутылка, с которой тот зубами откручивает крышку и сплевывает на пол к другому мусору, оказывается едва ли не прижатой к губам Хинтера. тот делает несколько жадных глотков, даже не думая о том, чтобы взять ее в руки и откидывает голову к стене, глубоко вздыхая. – от души. Мирон коротко кивает и сосредоточенно продолжает смотреть: стоит ли предложить что-то еще? обнять? подождать? отъебаться? реальность моментально морским боем становится, где и «мимо», и «ранил» – варианты одинаково плохие.  – Дим, я не могу тебе помочь, когда нихуя не понимаю, – непроизвольно вырывается у Мирона. и, кажется, это «убил». причем убил обоих. но, к его удивлению, Дима просто кивает, признавая его правоту. – да я сам… бля, прости, меня как переебало, когда не вышло нихуя, так все. еще ты сказал… блядь, ну я тя не виню. и этот плед еще ебаный. мы можем типа… еще так посидеть просто? щас очапаюсь и продолжим, Мирох, – и чувствует, как в глазах начинает щипать. заметит это Мирон или нет неважно уже, главное, чтобы в этом бредовом потоке слов он разобрал самое главное, и они… просто бы посидели так еще немного. – ничего мы продолжать не будем, Дим. куда тебе сейчас. щас, погоди секунду, – Мирон отпускает его плечи (а Дима чувствует себя так, будто все опоры просто исчезли и он на обветшалом плоту в бушующем океане остался совсем один) и тянется на другой край дивана за огромным лоскутным одеялом, которое сам и притащил сюда неизвестно откуда пару месяцев назад вместе с новой зубной щеткой (Диман, я тебя люблю, конечно, но одной щеткой пользоваться заебало) и дорожным знаком «остановка запрещена» (бля, а ты не знаешь, здесь за это год дают или штраф только есть?). а после накрывает их этим одеялом с головой и сгребает Диму в объятия, губами ко лбу прижимаясь. как при горячке.  – ну вот. теперь ты в домике, – и, неожиданно для них обоих, эта фраза срабатывает как спусковой крючок, заставляя еле как подавляющего всхлипы и пятнами краснеющего Диму обнять Мирона за талию и пересохшими горячими губами в шею ему уткнуться, – чего ты расклеился-то так.., – Мирон снова начинает покачивать его из стороны в сторону, сам успокоиться пытаясь и перестать каждое слово взвешивать и обдумывать, реакцию предугадывая (все равно ведь не выходит ничего), – ты ж самый хороший у меня, Дим… размазывая по щекам градом льющиеся слезы, прерывисто всхлипывая и ртом глотая воздух Дима выросши не плакал. правда. да и в детстве это было-то всего раз-другой. ну, может, еще третий и четвертый. когда отец, не столько больные, сколько унизительные удары отвешивая, говорил, что никчемный Димка в мать весь пошел, что лучше б он девчонкой родился (или не рождался совсем), совсем не слушая горькие Димины извинения и обещания самым хорошим и послушным быть; когда в тринадцать лет понял, что ему действительно лучше было бы девочкой быть – в таком случае из-за описанию не поддающимся чувств к пацану из девятого класса не хотелось бы себе садовые ножницы в горло всадить или на крайний случай куда-нибудь в Конго сбежать; когда в СИЗО по малолетству-долбоебству очутился и, домашний номер хрипло бормоча, понял, с каким злым разочарованием на него отец смотреть будет. и вот сейчас, когда Мирон прижал его к себе и ласково так самым хорошим назвал. а после добавил «ну, выревись, Дим. нормально все. я с тобой». и снова в лоб поцеловал, так и замерев ненадолго.  спустя десять минут, на протяжении которых Мирон только гладил по вздрагивающим спине и плечам, практически не говоря ничего – Дима бы все равно не услышал – его начинает постепенно отпускать. и на смену рыданиям приходит трусливое желание оттолкнуть Мирона и съебаться побыстрее. может, до вечера, может, навсегда. и он знал, что так будет, знал, что, как только истерика пройдет, он о том, что позволил себе себя отпустить, пожалеет невероятно. и пожалел заранее уже, еще пока побелевшими костяшками сжимал футболку Мирона и задушено ему в шею всхлипывал, чувствуя себя забытым в сломанном лифте ребенком с клаустрофобией, о котором спустя вечность вспомнили наконец-то. знал, что Мирон, как бы ни старался серьезное лицо держать, все равно после не выдержит и рассмеется. и немногим оставшимся кентам о его позоре распиздит вскоре. а Дима даже не уверен, готов ли он будет челюсть Мирону выбить, когда тот колючим смехом разразится. – порядок? во второй раз этот вопрос звучит еще нелепей, но мягкий голос Мирона все нивелирует. тем более, все-таки решившись разжать объятия и на него глаза поднять, уже приготовившись огрызнуться, Дима натыкается на все тот же сочувствующе-понимающий взгляд.  – хочешь поговорить или «Мирон, отъебись нахуй»? если че, я тебя так обнимать могу, сколько необходимо. могу что-нибудь сказать. тебе что-нибудь сказать? или принести что-нибудь? – такого спича сам Мирон от себя не ожидал, что уж о Диме говорить, который ошалело на него смотрел, пытаясь речь обработать. – бля, Мирох, тормози, – и Мирон послушно затыкается, голову наклонив и цепко смотреть продолжая. – че, будешь теперь стебаться надо мной? если что, я все еще уебать в состоянии. эту полу угрозу мимо ушей пропускает: видит же, что тот напуган просто и зубы скалит, потому что ждет атаки и первым бить готовится – Мирону даже обидно, что от него такой реакции ожидают. хоть и понимает, что это не его вина. – Дим, ты че… я не собираюсь над тобой угорать или, там, считать тебя жалким… подожди, я сразу договорить хочу, – Мирон мыслями за речью не поспевает, торопится, боясь, что его дослушать не захотят, – мы ж друг друга какими только не видели..! ты вспомни, как месяц назад ты ко мне прилетел, когда я заболел, чуть ли не с ложечки кормил, трусы мои стирал, а потом, блядь, у кровати сидел и по голове гладил, пока я там слюни в подушку пускал. пиздец, во век не забуду. а когда я к тебе пришел после.., – Мирон осекся и механически потянулся одернуть рукава, а поняв, что сидит в футболке, неловко почесал руки и, прокашлявшись, продолжил, – в общем, брат, нормально все. я тебе доверяю, ты мне доверяешь, поэтому, бля, Диман, вот правда, не парься даже. главное, чтоб тебе лучше стало. я тебя правда так хоть до утра обнимать могу, если хочешь.  столько же не умеющий говорить о своих чувствах, сколько и не умеющий их скрывать Дима издает совсем уж жалкий звук и укладывается мокрой щекой Мирону на плечо. don't tear me down I'm all worn out – ты похож на змейку, знаешь, советские такие игрушки, гремели еще пиздец как… бля, я рассказывал, как на такую один раз наступил? в общем, вот на нее ты похож, – внезапно с пьяным смешком и заплетающимся языком говорит Мирон, закидывая руку Хинтеру на плечи и надавливая ногтями на шею – у Димы мысль проскальзывает, что руку надо бы стряхнуть, следы останутся, но быстро испаряется, – стелишься, извиняешься… блядь, какой извиняешься, изви… из-ви-ва-ешь-ся, во!, весь, а потом и палец отхуячить можешь, если пошевелиться не так. Дима не моргая смотрит на пытающегося открыть дверь бара и трижды промазывающего мимо ручки Мирона – бля, Димон, пялишься как корова, которую щас машина собьет, хоть бы помог, – и хрипло предлагает ему еще на улице постоять, молясь, чтоб ночной воздух им обоим хоть немного разум прояснил. «ну я хотя бы не выебываюсь знаниями видов сравнений» хочется ответить Диме, но почему-то он забывает как буквы в слова складывать, а Мирон руку с шеи не убирает и, немного прищурившись одним глазом, бегает взглядом по Диминому лицу.  – ты че начал-то? – не сердись, я ж любя, – Мирон широко улыбается и хлопает его по плечу, – язык мой… сорян, мы просто с Ванькой! вдвоем! еще в парке имени Максима, мать его, Горького! бутылку самогона приговорили, щас здесь еще… а ты стоял тут такой… бля, забей, Диман. не принимай там… не принимай, короче.  Дима впервые начинает скучать по времени, когда они марки глотали, а не спирт глушили. тогда Мирон всего лишь рвался на улицу, что-то подросткам, сидящим в парке через дорогу, объяснить, чтоб поняли те что-то, только проиграл в неравной борьбе с лифтом, так и не найдя нужную кнопку. и просидел несколько часов, на стенку гдровскую глядя. Хинтер тогда пересрался, конечно – Мироха ж ЛСД не пробовал никогда, Дима ему и предложил по доброте душевной. и бесконечно благодарил потом себя, что сам решил не брать ничего, а значит, мог друга из лифта за руку вывести и несколько часов смотреть, как тот несколько часов на стенку гдровскую смотрит. после такого Мирон неделю как пришибленный ходил, а после сказал только, что жалеет, что этой хуйней себе здоровье последнее угробил, и все вещества бросил. Дима, который каждый раз иглу деля, вспоминал подругу, на три года младше, улыбчивую, с двумя светлыми кудрявыми хвостиками и родинкой под заячьей губой, которая из-за него на хмурый подсела и сгорела за несколько месяцев, тогда с облегчением выдохнул. чувствовал, что если с Мирохой такое же повторится – он заживо себя сгрызет. но сейчас секундная малодушная мысль проскакивает, что все проще было бы, чем сейчас Мирону в ответ улыбаться и отвечать что-то, когда руки ходуном ходят, а в голове в набат бьет.  – не, а скажи, концерт сегодня охуенно прошел?! зал заставил орать, что я победитель, ты зря, конечно – я это… я это и так знаю, а щас выглядит, будто я бедный-несчастный проебавший еврейчик, которого убеждать в собственной охуенности стоит… но в остальном… Димон, великий ты человек. еще бы по жизни следил за языком лучше – цены бы тебе не было. у Димы бы, наверное, получилось всерьез все сказанное явно плохо понимающим, что он говорит, Мироном не воспринимать, если бы тот замолчал вовремя. но Мирон почему-то бросает «не все и не всегда тебе такое спускать будут, Дим. это тебе сейчас со мной повезло» и оставляет его на улице одного, с первого раза берясь за ручку и заходя в бар.  here I stand head in hand turn my face to the wall if he's gone I can't go on feeling two-foot small everywhere people stare each and every day I can see them laugh at me… в мерно ударяющейся об ободранную дверь голове всплывает ебаный Фуко – все-таки удалось образованней его сделать – если наказание состоит в унижении залупы какой-то перед толпой, тогда прекрасные результаты будут. ладно, у Фуко не совсем так было, но суть-то Дима уловил правильно и был полностью согласен. результаты охуенные – двадцать минут в подъезде под дверью квартиры (еще несколько месяцев назад только его, Диминой, квартиры) мозги не то чтоб на место поставили, скорее, в другую плоскость переместили. так что сейчас Диме хочется не разбить жиде ебало и все темы болезненные, от других глубоко запрятанные, едкими словами всковырнуть, а закатить безобразную истерику, хватая Мирона за руки, пытаясь обнять и слезно клянясь никогда больше так не делать. а еще хочется выть от понимания того, что сейчас в квартире все их немногочисленные друзья оставшиеся, которые, в отличие от Миро, при ссоре малейшей это всему хип-хоп.ру распиздят, за невозможностью распиздеть всему миру. фейк: о чем был этот спор, никто уже и не вспомнит. правда: Дима прекрасно помнит и понимает, что виноват был в этом только он. «Дим, при всем уважении, я в это влезать не хочу. твои конфликты – твои конфликты. поддержать тебя могу, но такой поток говна ежедневно ни на кого мне выдавать не хочется» было сказано еще в первые недели дружбы, когда Шокк записывал диссы на каждого реперка, упомянувшего его на форуме, пока Мирон, сидя на потрескавшемся студийном диванчике и выкуривая по полпачки за раз, свои текста в блокноте набрасывал, переодически на Диму улыбающиеся глаза поднимая, и повторялось при практически каждом последующем Димином конфликте. а тот ни тогда с предложениями на треки залететь не настаивал, боясь напором нового друга спугнуть, ни сейчас, немного стесняясь Oxxxymirona в ерунду такую вмешивать.  но сегодня он разозленный и разбитый к Мирону пришел, думая, что тот уже последнее видео Царя и Кости из Касселя видел и захочет все-таки публично еще раз Димину честь отстоять, но Мирон только краем глаза посмотрел несколько секунд ролика и со словами «ну и имбецилы… может, забьешь?» снова отвернулся к своему монитору. – а может, ты меня долбоебом на самом деле считаешь и не поддерживаешь, чтобы потом слиться и более выгодно кому-нибудь на хуй запрыгнуть? – он честно не знает, кто его за язык дергал, еще не договорив понимал, что эти оскорбительные обвинения столько беспочвенные, сколько и инфантильные, просто… в глубине души всегда именно этого боялся. что Мирон его в бифах публично не поддерживает только потому, что готовится после ударить побольнее. – Дим, ты дурак совсем? – с плохо скрываемым раздражением спросил Мирон, даже не переведя на него взгляд, – ты все-таки думай немного, что говоришь-то. я не твой оппонент и не друган кинувший. хочешь обосрать кого-то – во, замечательных кандидатов ты мне только что показывал, иди еще один ролик запиши, или дисс, только меня больше в подобные истории не впутывай. – то есть, блядь, сначала ты подрагивающими от восторга руками посты обо мне и жизни моей пишешь, защиты постоянно от меня искать прибегаешь, а потом, блядь, это все оказывается историями, в которые тебя впутывать не надо? че, ты это сказать хочешь? – именно это и хочу, Дим, – Мирон продолжал смотреть в монитор, отвечая бесцветным тихим голосом, – я тебя долбоебом не считаю… и бежать диссы писать на тебя никогда не стану – не раз обещал уже. но и, извини уж, вписываться за тебя перед каждой собакой не собираюсь. мне.., – он что-то еще говорить начал, но замолк сразу же, наконец-то переведя немного потеплевший взгляд на Диму: – мир?  через тридцать минут из коридора послышалось звонкое:  – Дим, а это что? – а спустя несколько секунд шуршания полиэтилена, – братан, ты совсем упоротый столько стаффа сюда тащить? Дима подорвался в коридор, чудом не роняя стул: – что-то не устраивает? – он все еще распаленный был и понимал, что Мирон тоже, хоть они ссоре и не дали разгореться, поэтому никакого диалога сейчас не выйдет у них и лучше было бы на пару часов разойтись просто. но и остановиться уже не смог, тем более, когда на него с таким недовольством смотрели, в его же вещах шарясь, поэтому продолжил со злым огоньком в глазах, – ты сразу все доебки озвучь, че мусолить.  – блядь, да, не устраивает! – Мирон на крик сорвался, к Диме шаг делая, – я просил же несколько раз сюда это не приносить в таких количествах, ты квартиру скоро в притон превратишь. – а хули мама тебя не научила по чужим сумкам не рыскать? спал бы спокойнее.  – хочешь сказать, что я не имею права знать, что ты в нашу квартиру тащишь? Шокк, тебя же прямо здесь накроют, ты ебанутый?  – может быть, блядь, ты забыл, Миро, но хата эта не твоя. и что-то я, блядь, не помню, чтобы у тебя так очко сжималось когда ты, нахуй, одевался на деньги именно, сука, с кокса. поэтому на ноль ебало и не чепушись, чучело, – он с вызовом смотрел на Мирона – все станет намного проще, если тот наорет на него в ответ, может, даже ударит (какой из Мирошки боец-то), и они оба душу отведут, утихомирясь вскоре, но в повисшей тишине практически в одно мнгновенно успокоившийся Мирон окинул Диму ледяным взглядом и оглушительно громким шепотом сказал: – а я думал, что приличного человека из тебя сделал. щас понимаю, что нихуя. от глухого удара голова резко наклонилась в бок и осталась в этом положении на бесконечно тянущиеся несколько секунд. а через еще несколько секунд на Диму накатил обжигающий стыд – ну почему не сдержался, почему сквозь зубы «отстань» не прорычал и, хлопнув дверью так, чтоб хлипкие стекла серванта зазвенели, не вышел срываясь на бег несколько кругов по району намотать, не пришлось бы сейчас смотреть на широко раскрытые глаза друга, в которых на смену первому испугу пришло удивление, а после – что-то совсем незнакомое, цепкое и как будто насквозь смотрящее. будто Мирон видел, что Диме сейчас было хуже, чем ему, приблизительно в тысячу раз, что он прощение уже вымаливать готов, зная, что не простят. – все сказал? а теперь выметайся, – наконец-то выпалил Мирон и, поскальзываясь на линолеуме, чуть ли не бегом направился на кухню.  Дима, не заметив ни его нелепых движений, ни дрожащего голоса, ни, тем более, слез в глазах, чувствуя себя так, будто сдувается с каждым вдохом, не глядя взял куртку и вышел за дверь. спустя восемьдесят две минуты из квартиры выходит Ваня, Ваня абсолютно пьяный и потому не обращающий на дернувшевося в надежде увидеть Миро Хинтера никакого внимания. он окидывает его взглядом, но не говорит ничего, отчего Диме еще сильнее сквозь землю провалиться хочется – неужели он так на человека, от которого такого поведения ожидать можно, похож? он ерзает на полу, пытаясь удобнее прислониться к стене, и достает телефон, молясь, чтоб денег на счету на мобильный интернет хватило, и мелко трясущимися руками набирает полотно текста «…мнение оксимирона( который не ломается мне сказать открыто если я хуйню спорол или сморозил если это так) мне важнее чем мнение миллионов…», публикует пост и сразу же отправляет Мирону ссылку на него. «превзошел себя. текст Еще безграмотнее, чем обычно .» разрядившийся телефон с жалобным звуком вырубается. …and I hear them say "hey, you've got to hide your love away" – ты подобно собаке сидел под моими дверями, ты не пил, ты не ел, тебе хотелось лишь выть на луну, – начинает напевать Мирон, глядя Хинтеру прямо в глаза, будто бы на прочность его проверяя – сколько еще он сказать сможет, снова по лицу не получив? (кажется, сколько угодно – Миро пиздеть бесконечно можно, а вот Диме сейчас под взглядом друга сжаться хочется и щеки под удары подставить, а сказать у него и не выходит ничего), а потом серьезнеет резко и на не заданный вопрос отвечает, зная, что Диму сильнее всего беспокоит сейчас, – я им сказал, что у тебя отходняк начался и тебе в прохладе на лестничной клетке лучше, они поверили без вопросов. друзья у нас умом не блещут.  он не отвечает ничего, но выдыхает с облегчением. и снова на Мирона смотрит, ожидая, что хоть тот нужные слова найдет. пошатывающийся Мирон дверь открыл спустя минут десять после ухода Ваньки, головой в сторону квартиры мотнул, а говорить ничего не стал. ни в тот вечер, ни на следующий день. – и что это было? – в каком смысле?  – ты в моей куртке вышел, зная, что я ключи всегда в карман кладу. не открыл дверь – окей, не мог вспомнить, всякое бывает, – знает, что его язвительные слова сейчас только хуже сделают, но остановиться почему-то не может, еле сдерживается, чтобы не добавить, что тот мозги последние о дверь отбил, – почему не зашел, когда Ваня уходил? нахуя это жертвенность, Дим? взрослый же человек, блядь, нет, тебе надо из себя наказанного ребенка строить, самому не позорно? – Мирон снова практически срывается на крик.  как на такой поток вопросов отвечать – неясно, тем более, у Димы горят уши и шея, в голове шум, с каждой секундой нарастающий, и сам он не знает, почему дверь ключами не открыл, ведь не мог не заметить, что в кармане лежат.  – опять не нравится что-то? – на смену липкому стыду приходят злость и желание то ли напасть, то ли защититься, – ты, сука, сначала выгоняешь, потом, блядь, возмущаешься, что я ушел, определись уже, че от меня нужно, а то как блядь истеричная ведешь себя. я хоть за свои слова и поступки отвечать умею, а не мнусь как целка дам-не дам, делай-не делай. че вылупился-то?  у Мирона действительно глаза с каждым новым словом Димы все сильнее расширялись. он этот момент оттягивал, надеясь, что они оба, успокоившись, скажут «и что это, блядь, вообще было?» и тема сама собой замнется, но Хинтер просто побитой собакой на него два дня глядел, а Мирон ответственность и за это, и за разговор требуемый брать сразу побоялся. а когда говорить начал – только хуже сделал.  – да потому что заебал ты уже.., – с рваным вздохом глаза руками прикрывает, неосознанно пытаясь отгородиться, – твои перепады вытерпеть невозможно, ты не слушаешь и не слышишь других никогда.., блядь! Дим! реально думаешь, что с тобой быть всегда легко и приятно?! – я буду слушаться, ты не уходи только..! они выкрикивают это одновременно и одновременно успевают пожалеть о своих словах. Дима на него с нескрываемым страхом ребенка, которому сначала обещали подарок долго, а потом за поведение неподобающее отказали в нем, смотрит, а Мирон не знает совсем, что с этим делать. – Дим, ты… ладно, давай сейчас спокойно поговорим. пожалуйста.  – да о чем, блядь, с тобой разговаривать! о чем?! вы одинаковые все, – до чертиков боится, что Мирон прямо сейчас пошлет его и из их квартиры и его жизни исчезнет, но тот руку дрожащую на дрожащее плечо кладет успокаивающе, и, выдвигая два стула из под стола, кивает на них. – я пересрался тогда, – честно говорит Мирон, садясь, – ну, когда ты мне въебал. а потом увидел, что ты больше меня боишься, че дальше будет. у тебя на лице все написано. – да че мне тебя бояться… кожа да кости. с одного ляжешь, – бурчит Дима, но замолкает, на взгляд Мирона натыкаясь – они ведь оба прекрасно понимают, что он имел ввиду. тогда разговор не клеится – у Мирона мысли сорганизовать не выходит, а Хинтер все равно ничего слушать не готов, сколько бы он не утверждал обратное. но спустя несколько часов Мирон подходит к нему и тихо говорит: – я тебя не понимаю, Дим. то есть, понимаю, конечно, но что мне с этим делать – нет. я хуй знает, что тебе надо, но я знаю точно, что тебе это дать не смогу. может быть мы… попробуем по-другому? ты все еще мой охуенный друг, брат и напарник, но… Димон, за прямолинейность сорян, отца я тебе заменить не смогу, – и выходит из комнаты, не дождавшись ответа. tell me, tell me there's no goodbyes с каким-то не отчаяньем, а, скорее, щемящим пониманием безысходности – когда еще не случилось то, чего ты так боишься и всеми силами избежать пытаешься, но уже понимаешь в глубине души, что, как ни оттягивай, этот момент настанет и настанет совсем-совсем скоро, Дима вспоминает какой-то из последних разговоров с Витей. все тогда уже окончательно по пизде пошло, но Витя еще честно человеческое лицо сохранить пытался – и, если бы не Шокковы уколы постоянные, могли бы мирно разойтись, но вместо этого дружба заканчивается на «хуй знает, что там у вас происходит – да и похуй мне. но то, что ты ему в рот как собачонка заглядываешь, не обстебал бы только слепой и глухой. ты каким образом вообще под него косить умудряешься? словарь по ночам заучиваешь? жопу лизать ты ему сколько угодно можешь, конечно, только это не гарантирует, что он, заебавшись терпеть твои закидоны, не станет твоим единственным другом, кинувшим тебя первым. я понимаю, у вас там Вагабунд, хуе-мое, мнение лохов жирных тебе нахуй не уперлось, но ты подумай, Дим, с чем останешься, когда тебя Мирон нахуй пошлет. а ты если дальше так продолжишь – как и с другими разбежитесь через несколько месяцев. и виноват в этом только твой характер сучий будет» и блокировке дальнейшей, так что то, как Хинтер тогда его просто нахуй послал, написав, что Мирон о Вите еще хуже, чем он, Дима, отзывался (и, разумеется, умолчав, что это он Мирона так о нем думать заставил, неизвестно зачем реальность перевирав и додумывав), до адресата не дошло. а Дима практически пропустил этот поток желчных оскорблений мимо ушей, но сейчас вспомнил некстати, с молчащим и отрешенным Мироном в паре метров от себя несколько часов проведя. – кажется, будто вся жизнь впереди, не ошибись, выбирая пути.., – под нос напевает Дима, переводя взгляд на Мирона, – че думаешь, Ванька к утру только вернется? – а он сказал вообще, куда идет? – Мирону, честно говоря, это не особо-то и интересно. он за эти недели так от Димы с Ваней и всех людей рядом околачивающихся устал, что просто крикнул из комнаты Ленину что-то на прощание, даже не выйдя дверь на цепочку закрыть. – да в кино… я, правда, афишу видел, хуй знает, на что там идти можно.  Мирон пожимает плечами, возвращаясь к книге. утренняя стопка разных газет и журналов все еще на столе лежит: Мирон попросил, сказав, что на память из России забрать хочет. Дима его интерес к макулатуре этой не понимал никогда и над вечными просьбами журналы со сканвордами, составленными с душой, привести посмеивался – хоть бы каталоги с запахами просил, бля. но сейчас, вытянув какой-то глянцевый журнал из под нескольких выпусков «Новой», сел с ним в кресло и бездумно листать начал, погруженный в свои мысли. спустя пару минут пролистывания интервью дочерей торговцев ебалом и рецептом панна-котты из четыре ингредиентов взгляд за гороскоп зацепляется – его бывшая такое обожала и каждый попадавшийся ей кропотливо вырезала и Диме показывала – он это глупостью несусветной считал, а когда расставание она на коридор затмений списала, рассмеялся ей в лицо и сказал меньше хуетой мозги себе и другим ебать, тогда и бросать ее не будут. а сейчас он сам себя телкой, готовой пасьянс раскладывать и воск в воду пускать, лишь бы другого человека понять, чувствует, поэтому и начинает какой-то столбец о совместимости читать, украдкой косясь на Мирона.  и с глупой горечью какой-то, после пары предложений о прекрасном союзе двух ярких интеллектуалов с общими интересами, Дима читает о Стрельце, который не задумывается о последствиях своих поступков, а потакает чувствам, зачастую сиюминутным; и может обидеть Водолея неосторожным словом, свойственной ему прямолинейностью. а тот обидится и не простит. ведь Водолей не злопамятен, но запоминает слова и поступки, меняя свое отношение к человеку, при этом не желая ему зла и легко отпуская прошлое. – что пишут интересного? – без понятия, я программу смотрю, – Дима резко страницы переворачивает, испугавшись отчего-то, что отшутиться не выйдет, если Мирон подойдет и через плечо ему заглянет, – ниче годного не идет. ты как вообще? весь день вялый какой-то.  – да… пойдет. заебался уже просто… ниче не пишется здесь у меня, – с этими словами Мирон подходит к Диме и садится рядом, руку ему на плечи закидывая и глаза прикрывая. а тот ближе придвигается, мысли о ерунде, в газете прочитанной, старательно отгоняя.  – кореш с Урала недавно альбом мой послушал, – неожиданно бодро начинает рассказывать Мирон, – сначала десяток сообщений написал о том, какой заебатый, а через пару часов говорит «только я не понял. почему Екб за гранью живет?» он так, бля, VGB расслышал… а так-то неплохую строчку про город на наркотиках придумать можно было бы. может, в следующем треке… Дима ничего не отвечает, мельком замечая на часах 21:46 и думает о том, что надо бы все-таки Мирону предложить сегодня вдвоем до Екатерининского парка прогуляться.