Тарнкаппе

      Журналист закидывает рюкзак в свой тесный тошнотворно-розовый номер, забирая повидавшую жизнь камеру, тут же выдвигаясь к помещению с компьютером. На его несчастье, это оказывается даже не отдельная комната, а лишь небольшой тупичок коридора с узким шатающимся столом и старым процессором, который после включения виснет почти на минуту, сияя устаревшей заставкой Windows Vista. Неоновые цвета с экрана неприятно режут уставшие глаза, когда возникает окошко для ввода пароля.       Жозе не появляется 5 долгих минут, давая Майлзу оценить окружение, отложив побитую верную подругу — камеру, записавшую все ночные ужасы, — на стол. Здесь было тихо. Ближайшие комнаты — кухня и столовая, чуть дальше по коридору выход во двор к бассейну, и только затем начинались жилые помещения, слишком далеко, чтобы кто-то обратил внимание на шум в этом месте. Темный угол с компьютером выглядел не очень уютно, сбитыми обоями и полумраком напоминая Маунт-Мессив. Сейчас многое напоминало психушку, заставляя Апшера вздрагивать от пробегающего по лопаткам холодка.       Столик располагается ровно напротив двух стиральных машин, поставленных друг на друга. Будь у парня чуть больше времени — он бы даже попытался бы постираться. По правую руку — сушилки в таком же положении, у левой стены– гладильная доска и небольшая полка с утюгом и порошком «Tide». Справа, опираясь на сушки — еще влажная после уборки швабра и узкое ведро. Над всем этим великолепием, под самым потолком, подмигивает красный огонек камеры. Майлз бросает в линзу хмурый взгляд, тут же отворачиваясь.       — Ты можешь сломать ее? — спрашивает у пустоты, чувствуя себя глупо. Он не уверен, что Вальридер слышит его мысли, особенно после прошлой грубости, вырвавшейся в машине, на которую он так и не получил ответ. Если верить записям Меркофф, то, нанорой имел некую связь с желаниями носителя, что непосредственно могло означать и чтение мыслей, и все же…       Еще глупее журналист себя чувствует, когда вполголоса произносит «Да твою мать, сраный ты Веном, ты можешь сломать камеру?!», и в это же мгновение в конце коридора появляется администратор.       Майлз делает вид, что увлечен рассматриванием потертого паркета.       Жозе подходит с небольшим тазом для одежды, поверх которого неаккуратно брошена картонная упаковочная коробка из-под чайника. Крышка открыта и оттуда выглядывают спутанные провода. Парень кидает ношу под ноги репортеру, сам садясь за тесный столик с компьютером и быстро вводя пароль.       Апшер присаживается на корточки с чувством нависающей угрозы, которую усиленно игнорирует, отставляет коробку с таза, окидывая взглядом кучу брошенных кое-как, а оттого мятых, забытых вещей. Он присаживается на корточки, чтобы отыскать что-то подходящее.       — Я на взгляд прикинул размер, — не оборачиваясь сообщает Жозе немного ломанным голосом, и Майлз издает «мгм» — звук благодарности, сразу найдя чуть великоватые, но подходящие по размеру темно-синие джинсы и чистую футболку с логотипом Disturbed и жуткой зубастой рожей. Не сказать, что журналист был фанатом металла, но об этой группе он слышал. Сойдет. Он роется еще несколько секунд в надежде отыскать что-то вроде ветровки или рубашки, чего-то с длинными рукавами, излишне длинными, чтобы спрятать бросающиеся в глаза изувеченные руки. Ничего подобного в наличии в его личном супермаркете не придвидится. Итак, джинсы и футболка — уже неплохо.       — А кепок нет? — перерыв все вещи, спрашивает Майлз.       — Я не искал, что-то вроде было, — задумчиво тянет Жозе, пока на мониторе сияет светящаяся линия круговой загрузки, затем подмигивает последний раз и исчезает, — Загрузилось, начальник, — почти сразу рапортует парень, оборачиваясь к постояльцу. За его спиной зелено-голубым сияет рабочий стол, почти пустой, до тоски.       Апшер поднимается с корточек, кивком благодаря парня и они меняются местами, Майлз садится на скрипучий стул, укладывая себе на колени выбранную одежду и коробку с проводами, погружаясь в нее едва ли не с носом — нужно найти переходник. Жозе тем временем забирает тазик с оставшейся одеждой — их он набрал из короба с забытыми вещами — и собирается уходить, но репортер, до того собирающийся с духом, будто невзначай останавливает его вопросом:       — А камеры у вас пишут?       — А что, домашнее видео смотреть собираешься? — острит администратор, невольно посмотрев на камеру под потолком, но опустив голову и встречая взгляд репортера, не оценившего юмор, Жозе осекается и сообщает, — То да, то нет, контакт вечно отходит или сами камеры баганые.       Майлз понятливо кивает, пока Жозе оценивает свои слова с точки зрения допустимой откровенности.       — И на ресепшене также?       — Да когда как, — размыто сообщает парень, собирая пазл вопросов воедино и, наконец-то выдавая, — А че тебя это так тревожит? Нахера инфа такая?       — Мне показалось, что они сегодня вышли из строя. На всю ночь, — мужчина идет ва-банк, не церемонясь, продолжая копаться в коробке так, будто это утверждение вовсе не имеет под собой ничего незаконного.       Администратор молчит несколько секунд, наблюдая, как Апшер достает нужный короткий шнур и проверяет точно ли он подходит к камере. Майлз нервничает, но это не первый раз, когда он договаривается с людьми о таких вещах. Он не стал бы так известен в своей профессии, если бы не проворачивал «удобные» для всех сделки.       — Ты ближе к Фоксу Малдеру или к Патрику Бейтману? — с почти что искренним любопытством интересуется Жозе, усмехаеясь.       Майлз тяжело выдыхает, окончательно составляя психологический портрет визави. Репортер встает и ставит коробку с теперь уже ненужными проводами поверх тазика, который держит мулат. Не отпуская картонные стенки, Апшер смотрит Жозе в карие глаза и спокойно тянет, давя на парня своим раздражением:       — Я похож на фантастического агента ФБР или конченного психопата?       Администратор косится на руки журналиста, держащего коробку. В его глазах читается «Да».       — Нет.       — Вот и не неси херни, Жозе. Если тебя это так волнует, то я ближе к ебаному Микки Маусу, — Апшер отпускает коробку, поднимая ладони выше и красноречиво демонстрируя парню обрубки, понимая, что именно эта черта так сильно волнует его собеседника больше иных пугающих деталей.       Майлз наблюдает за сменой эмоций на лице парня: напряжение, испуг, облегчение и, наконец, короткий смешок, сигнализирующий о расслабленности. Апшер опускает руки и вопросительно приподнимает брови.       — Так и быть, сочтемся на 3 баксах сверху, мистер Маус, — говорит мулат, разворачиваясь и уходя восвояси. Репортер бросает вдогонку, что плату занесет вместе с проводом через час.       Внизу экрана компьютера цифры отсчитывают минуты: «01:56 am»              В половину третьего Майлз готов вырвать свои наверняка уже седеющие волосы. Первые несколько секунд все шло хорошо — он собирался качать btguard, нашел шнур и вставил карту памяти обратно в камеру, в надежде, что та еще способна передавать информацию (найти переходник для карты напрямую к ПК было куда сложнее типичного провода micro USB), и в этот миг экран зарябил. Курсор потерялся в этой ряби, а все программы, включая даже легчайший word, проводник и диспетчер задач (в том числе и через горячие клавиши), не открывались. Апшер пытался уловить курсор и сделать хоть что-то, но это оказалось абсолютно бессмысленным занятием.       Он потратил на попытки привести машину в рабочее состояние почти 15 минут. Сначала мужчина думал, что в том вина жесткого диска или просто устаревшей операционки, он мог бы даже сослаться на чертовы вирусы, но он видел зеленый логотип, мигающий в нижнем правом углу, это был надежный защитник, и журналист сомневался, что дело было в банальных троянах. Тем не менее, репортер был рад, что не успел подключить камеру к этой ломанной машине — не хватало еще потерять данные по глупой случайности. Так и не добившись от компьютера чего-то разумного, Апшер провел руками по лицу, откидываясь на спинку стула и запрокидывая голову назад, удерживаясь от желания сжать волосы в кулаках. Почему все шло не так? Журналисту везет как утопленнику.       Компьютер продолжал мигать, экран смещался, пиксели плясали хаотично-истерически. Чертыхнувшись, Майлз было встал и пошел за Жозе, чтобы тот ввел пароль после перезагрузки и вообще объяснил, что не так с машиной. Но стоило репортеру встать и отойти от стола на шаг, как экран внезапно выровнялся и загорелся привычным кислотным бирюзовым оттенком. Журналист, не садясь, склонился к мыши, чтобы попробовать открыть проводник, но компьютер вновь пришел в бешенство, съезжая куда-то в сраные ебеня, и нервируя репортера еще сильнее. Ему подсунули баганую машину за целый доллар! Он вновь отстраняется от компьютера, одновременно желая, чтобы ему починили устройство и в то же время возместили плату за потерянное время. Однако, когда экран успокоился во второй раз, стоило только отойти на шаг, у Майлза возникли некоторые сомнения, что дело было в компьютере.       — Нет-нет-нет, — шепчет брюнет с нажимом, подносит руку к мыши, к экрану, наблюдая реакцию электронного собрата с проснувшимся отчаянием. Дело было точно не в компьютере.       Вот и первые проблемы, а он все думал, что ему невъебически повезло на застенчивого паразита. И жизнь спас, и сидит себе тихонько, едва рот раскрывает. Журналист плюхается обратно на стул, проверяя как далеко ему нужно зайти, чтобы компьютер выдавал помехи. От протянутой руки к мышке едва заметно заструились несколько песчинок-нанитов, проникая внутрь. Экран зашелестел беспокойно, и брюнет посмотрел вниз, на короб компьютера, окутанный едва заметной летающей черной пылью.       — Ты же специально, — шипит сквозь зубы с зарождающимся гневом журналист. Гипотеза подтверждается, стоит Майлзу вернуть руку к себе на колено и чуть отодвинуться от техники, скрипя ножками стула. Бирюзовый кислотный экран сияет чистотой. Апшеру становится жалко себя, теперь он не способен банально воспользоваться техникой из-за присутствия молчаливого демона из кошмаров, — Ты издеваешься?       Журналист почти готов взвыть, пытаясь договориться с невидимым призраком в ярком раздражении:       — Мне это нужно, — он сжимает зубы, пытается говорить убедительно, — Если я сегодня не отправлю этот мейл, не факт, что завтра я буду жив или не в очередной психушке твоих старых друзей, я должен отправить, пока не… — перед глазами проносится мгновения смерти Трагера, тело горящего отца Мартина, свернувшаяся кровь на полу и чье-то вырванное глазное яблоко, глубокая тарелка с букетом отрезанных пальцев, и Майлз прикрывает рот ладонью от внезапного приступа, сопровождающегося шипением морфогенетического кондиционирования и тихим заманчивым шепотом, подражающим и непохожим на собственные мысли, произносимые будто чуть более глубоким, чем его собственный, голосом:       Пока нельзя.       Кровавые картины пережитой ночи вертятся вперемешку с фильмом Меркофф, осевшим под веками, и журналист понимает, что его сейчас вывернет прямо здесь, на клавиатуру.       Он успевает подумать, что ему нельзя оставлять камеру и хватает ее одной рукой, второй нажимая на собственные губы и пытаясь подавить желчь, рвущуюся изнутри.       Репортера выворачивает на кухне — прямо в раковину, но он и рад тому, что успел добежать хотя бы досюда. Он включает воду, смывая следы преступления с надеждой, что на шум не прибежит администратор или кто-то из пациентов. Кислый запах собственной рвоты заставляет дрожать и фантомные пальцы жжет острой болью. Майлз сжимает бортики раковины до побелевших костяшек.       Он не сразу вспоминает, что здесь нет пациентов, лишь постояльцы и мальчишка-мулат, жадный до денег. Репортер больше не в Маунт-Мессив, он в городе Спрингфилд, штат Иллинойс, отсюда до его дома около 14 часов на машине. Здесь нет безумных убийц, и из психушки здесь только он, камера, блестящая на ободке раковины и нанорой, поселившийся в его мозгах. А теперь еще и мешающий журналисту делать то, ради чего Апшер, чтоб ему провалиться, приехал в психушку и пожертвовал науке парочку пальцев.       Из носа течет после продолжительных спазмов и Майлз умывается свежей водой, стараясь не думать, что та пахнет железом слишком сильно для хлорированной жидкости.       Это ПТСР — уверяет себя мужчина, он видел такой приступ у молодого профессора философии, еще во время обучения в колледже.       Тогда Майлз только начинал свою карьеру, и не брал за привычку узнавать о людях все до мельчайших подробностей. Поэтому, как и все, он не знал, что мистер Скиттерс служил в Ираке 3 года, прежде чем вернуться в Вашингтон в роли преподавателя.       В тот день за окном их лекционного зала ремонтировали дорожки, снимали старое покрытие с помощью бетоноломов. Жара стояла невыносимая, и окна были открыты. Эти несколько факторов стали причиной приступа у мистера Скиттерса. Представшая перед студентами картина создала тот еще ажиотаж. Профессор побледнел хуже мертвеца, его губы посинели, а сам он трясся, спрятавшись за кафедру и закрыв уши руками. Апшер был одним из первых, кто подбежал к учителю, и в его сторону сразу же была направлена указка, которой мистер Скиттерс еще минуту назад водил по доске. Теперь это было единственное оружие, которое он мог себе позволить. Его учитель совершенно потерялся в собственных воспоминаниях, воспринимая всех вокруг как агрессоров первые несколько секунд, пока понимание не пронеслось в глазах. Это было жутко — наблюдать за чужим ужасом, который не давал его носителю и капли контроля над собой.       В итоге, одни из первых статей начинающего репортера Майлза Апшера были посвящены проблеме военных действий в Ираке и жизни ветеранов на гражданке после пережитого. Эта тематика и принесла Майлзу известность как журналисту честному и достаточно агрессивному, в какой-то мере бесстрашному — репортер не стеснялся критиковать не только людей с деньгами, но и людей у власти. Демократы некоторое время пели ему дифирамбы, до тех пор, пока он не написал разгромную статью о «неподкупности» губернаторов некоторых штатов. А уж когда Апшер начал рыться в карманах у миллионеров и засмотрелся за спины известных шоуменов, вкладывающихся в жуткие полурабские проекты, его популярность среди обычных граждан выросла в геометрической прогрессии. Что, к сожалению, не скажешь о карьерном росте — Майлз стал независимым репортером не столько потому, что сам того хотел, а оттого, что ни одна платформа не изъявила и капли желания взять молодого репортера под свое крыло. Разбираться с постоянными судебными издержками никто не хотел.       Зато ему регулярно приходили анонимные и не очень наводки на спорные судебные дела, на подозрительные компании и подпольную деятельность известных людей. О, как он был счастлив, когда получил тот злополучный e-mail о Маунт-Мессив и их спонсоре Меркофф, его сайту как раз не хватало чего-то в духе циничных медицинских корпораций, проводящих доисторические эксперименты над беспомощными пациентами.       Беспомощными, ага.       Спасибо, что после пережитого в психушке, его только рвет, а он не бросается на людей с ножкой стула или чем похуже. Это должно пройти со временем. И, конечно, морфогенетическое кондиционирование не останется с ним навсегда. И Вальридер. И подонки из Меркофф, безусловно, не влезли в его мозг настолько сильно, чтобы годами демонстрировать ему кинокартины а-ля «Конструктор красного цвета». Надо немного потерпеть, воспоминания уйдут, ПТСР станет слабее, а сотрудники корпорации зла забудут о нем. Однажды журналист просто вернется к своей беспокойной жизни независимого искателя истины, только теперь он подумает дважды, прежде чем лезть в разбитое окно.       Господи, ему просто надо отдохнуть и выспаться. Но сначала договориться с его паразитом об отправке одного-единственного письма.       Репортер с усилием трет горящие веки, поджимая губы и прогоняя вновь нарастающий шум, и, не забывая о камере, придерживаясь за стену из-за слабого головокружения, идет обратно к компьютеру.       Следующие несколько минут Майлз тратит на пустые уговоры молчащего Вальридера. Эта холодная война продолжается почти до половины третьего, и Майлз сдается, ощущая как слабость добирается до век. Он выключает компьютер и идет в свой номер на втором этаже. Там он скидывает камеру на кровать, берет несколько баксов, не забыв и про шнур от камеры, и, раздраженный, спускается к стойке ресепшена.       Жозе сидит в телефоне, играя в знакомую популярную мобильную игру — что-то про апокалипсис и заражение всего земного шара, — а завидев репортера, дружелюбно бросает:       — Ну как там твоя порнушка?       — У матери спроси, — подъебка срывается с губ сама собой, но мулат не обижается и лишь тихо смеется, подбирая брошенные журналистом на стойку доллары.       — Считай тебя здесь не было, Микки Маус, только выехать лучше до 8, comprender? — подмигивает Жозе, заодно доставая из-под стойки старенькую потертую тканевую панаму. Майлз забирает головной убор и недовольно осматривает его, прежде чем смиряется с тем, что будет выглядеть как турист-пенсионер следующие сутки. Может оно и к лучшему. На прощание журналист бросает:       — Мне же не надо контролировать?       Администратор строит оскорбленное лицо и закатывает глаза красноречиво. «Я не идиот, уже стер все записи, и камеры поотключал,» — считывает мужчина в его выражении лица.              Душ — это очевидное произведение искусства. А вот Майлз похож на собственный некролог.       Он раздевается и разматывает руки аккуратными медленными движениями, молясь, чтобы бинты не прилипли к мясу. Благо, пропитавшаяся сукровицей и чем-то желтым ткань отходит легко. Небольшое зеркало напротив душевой красноречиво болит от вида журналиста. Апшеру и самому невыносимо смотреть на себя — изможденного, изрешеченного, с торчащей костью указательного пальца на правой руке и кучей шрамов на груди. Он представлял из себя живую мишень, покрытую бардовыми и темно-фиолетовыми пятнами и ссадинами по всему телу. Все его существо в приближающемся ощущении долгожданного тепла и чистоты ныло и жгло — завтра все наверняка будет болеть еще сильнее, если только арендатор не имеет привычки подавлять болевые ощущения своего носителя на постоянной основе.       Интересно, как много инфекций уже поселилось в этом побитом мешке с костями? Наверняка немало, учитывая какое количество травм принесло репортеру расследование ситуации в психбольнице. Будет странно, если он еще и гепатит не подхватил, или что похуже. Впрочем, даже если и так, то Вальридер позаботится об этом — брюнет все еще явственно помнит историю Вернике об излеченном раке. Позаботится же?       Майлз с трудом верит, что то, что он видит перед зеркалом — он сам. Он знает стадии принятия неизбежного, и все же, все равно сталкивается с мыслью, что спит. Возможно, ему просто привиделось? Он сошел с ума? Он все еще в Вашингтоне, а это все — затянувшийся кошмарный сон. Это просто абсурд, не может человек накануне получить более 20 огнестрельных ранений в грудь (Апшер перестает считать на 17 шраме), а меньше, чем через сутки стоять спокойненько себе в мотеле Спрингфилда, собираясь оттирать дерьмо от пяток.       Вальридер — нереален, как и большая часть привидевшегося Майлзу ужаса. Может, в воздухе психбольницы был распылен галлюциноген? Что может вызывать галлюцинации и помутнение рассудка? Журналист опирается на раковину, вглядываясь в собственное лицо и пытаясь вспомнить хоть что-то из курса химии. Веселящий газ — закись азота? Но закись азота тяжелее воздуха, что делает его весьма неэффективным в больших пространствах — газ стелется по полу. Пускать его по огромной больнице было бы тупо.       Мужчина касается гладкого округлого шрама под правой ключицей и мотает головой, отгоняя сомнения. Чем быстрее он пройдет все стадии принятия, тем легче переживет случившееся. Мысленно он проделывает то же, что советуют делать психологи ветеранам войн — проговаривает собственное состояние здесь и сейчас, уверяет себя в истинности произошедшего.       Психушка была реальной и Майлзу нельзя расслабляться и отрицать пережитое и его последствия. А главным из последствия было то, что рой нашел себе нового хозяина, новое вместилище, необходимое для его существования. В каком-то смысле, Билли и был Вальридером, как сейчас сам Майлз является его источником, его частью, его поддерживающей силой — и наниты не дадут так просто умереть этому телу от вируса или гаденькой инфекции. Рой будет защищать нового носителя также, как до того защищал Хоупа. Так говорили найденные в Маунт-Мессив документы, так воспринимал ситуацию журналист, исходя из прожитого опыта. Он на своей шкуре ощутил агрессию Вальридера, когда Апшер стремился убить Билли. И не то, чтобы нынешнее состояние под покровительством всесильного монстра утешало, скорее, пугало. Да, нано-рой не даст ему так просто умереть, пока не найдет другое вместилище, но и Меркофф постараются вернуть своего домашнего монстра в собственный шкаф.       К тому же, паразит приводит тело в приемлемое состояние не ради самого репортера, а лишь ради себя самого, а дальше, когда журналист поправится — что будет потом? Что случится, если Вальридер отыщет более подходящий сосуд?       Мужчина растерянно почесал щетину, проступившую на шее, и огляделся в поисках одноразовой бритвы — конечно, в мотеле ее встретить было слишком странно, и Апшер лишь выдохнул — будет чесаться, придется побриться уже дома, если, конечно, к тому моменту его не задержат приличные люди в костюмах и с вежливой улыбкой.       Нас не схватят.       — Блять — испуганно шипит мужчина, ощущая как чуждое разуму создание окутывает дымкой абсолютно нагого мужчину. Репортер рвано выдыхает, отшатываясь от зеркала и обхватывая заднюю часть шеи обеими ладонями. Это было слишком внезапно и Апшер на секунду чувствует смятение, пока наниты кружат вокруг, постепенно формируя размытую фигуру Вальридера прямо перед ним. Журналист не видит ни лица, лишь абрис, слишком размытый, не такой, каким рой представал перед репортером в психбольнице.       Парень поспешно отворачивается и заходит в душ, закрываясь тонкой шторкой от паразита. Он дрожащими руками включает воду, тут же опираясь о стену обеими руками, чтобы не намочить обрубки, и пытается унять тяжелое поспешное сердцебиение. Майлз ни капли не боялся присутствия нано-духа — уверяет парень сам себя -, он скорее был шокирован тем, что тот врывался в его жизнь тогда, когда сам хотел, напрочь игнорируя призывы самого репортера.       Вальридер не приближается к душевой, не заходит следом за репортером, ничего больше не говорит. Через пару минут лишь дымка нанитов окутывает обрубки пальцев, и Апшер тревожится и злится еще сильнее от такой приторной «заботы», больше похожей на навязчивость. Ему нечего сказать мифическому существу, точнее, сказать-то есть что, но претензий слишком много, и журналист не уверен, что готов к этой беседе. Он даже смотреть на полноценный образ Вальридера не имеет желания.       Капли воды бегут по спине, обжигая лопатки, жидкость стекает по ключицам и груди, неприятно обдавая жаром нежную кожу рубцов. Водопад капель о пластиковую шторку отдается в ушах напряжением. Наконец за более чем сутки смывая грязь, состоящую из пыли и мерзкого содержимого человеческого тела, отслаивающуюся местами пленкой, Майлз не испытывает облегчения. Черные наниты медленно проступают над кожей груди, уворачиваются от потока разбавленной хлорки ловко, что вызывает новый приступ наступающего удушья. Но он лишь сжимает челюсти и прикрывает глаза, считая собственные выдохи.       Через мучительные несколько минут он выключает воду, замирая в нерешительности над пакетиком с шампунем. Дотрагивается до своих волос целыми пальцами правой руки, будто держа в ладони яблоко и тяжело вздыхает — мылить голову торчащими костями ой как не хочется, а нитки волос слиплись в один сальный, стеклянный ком.       Прежде чем выйти из душа, нервозно озираясь и принимая тот факт, что Вальридера в собранном виде в комнате нет, Майлз еще несколько раз ополаскивает голову, стараясь промыть ее настолько, насколько способен, прекрасно понимая, что куда эффективнее было бы побриться налысо.       Но даже после душа запах гнили и железа продолжает сопровождать журналиста, будто впитавшись в кожу, и мужчина понимает, что пахнет вовсе не его одежда, и даже не его кожа. Запах впитался в его мозг. Он слышится из его памяти.              Может из-за усталости, а может от прохлады мягкой подушки, но Майлз не помнит, как уснул. Его просто выключило, словно кто-то нажал на переключатель.       Зато пробуждение запечатлевается ярким тошнотворным пятном — впервые за 25 лет своей жизни он садится на кровати с криком, забиваясь в угол и отбрасывая одеяло на пол, елозит по мокрой простыне, дрожа от ужаса и холода. Он быстро понимает, что проснулся, но это не избавляет его от мелькающих перед глазами близнецов, лица какой-то незнакомой женщины с кудрявыми светлыми волосами, ощущения гниющей кожи на лице и трубки, застрявшей в горле. Сердце болезненно ухает в грудную клетку, давя на разорванные в клочья легкие. Голые коленки дрожат, а трусы в районе копчика пропитались ледяным потом и гадко липнут к коже. Парень закрывает рот руками, тяжело дыша, и ошалело осматривает окружение. Черное облако витает вокруг кровати сплошным туманом, перекрывает обзор на погруженную во мрак комнату, и журналист резко встает, поспешно преодолевает рой, отталкивая частицы телом, на ощупь добирается до выключателя. Свет благословенно озаряет тошнотворно-розовые стены номера, отгоняя непрошенные образы.       Мара постепенно отпускает, что не скажешь о рое, пульсирующем по всей комнате, подражая стуку сердца репортера. Большое облако нанитов следует за Апшером до выключателя по пятам, едва ощутимо касаясь кожи, и Майлз, на свету завидев картину клубнями порхающего вокруг Вальридера, пытается отогнать рой руками на грани нервного срыва, сбросить с себя эту липнущую к телу дымку. Он бьет и остервенело проводит ладонями по собственным предплечьям, пытаясь избавиться от частиц, будто от насекомых. Тест Роршаха мелькает перед глазами с нарастающим шипением.       — Блять, отвали! — вскрикивает парень, остервенело, но бессмысленно отбиваясь от воздуха, будто это может помочь избавиться от только что мучавшего ночного кошмара, осевшего пугающими подробностями в голове. Наниты рассыпаются под руками репортера, тут же возвращаясь на свое законное место.       Журналист чувствует яркую необходимость избавиться от паразита. Кажется, что тот вот-вот сожрет его заживо, начиная с глазного нерва, и дрожащие руки начинает трясти еще сильнее, Майлз пятится от частиц, борется с преследующем облаком и, наконец, спотыкается и с грохотом больно приземляется на пятую точку. В то же мгновение сдерживаемый поток слез начинает струиться из глаз, а репортер тщетно ищет чем дышать.       Мужчина скукоживается, подтягивая колени к груди и прячет голову под руками. Он задыхается, его грудь рвет от боли, словно журналиста насадили на железную арматуру. Навязчивые сцены морфогенетического кондиционирования, гипноза, струятся в разуме бурлящей кровавой пеной, охватывая каждый нерв.       — Уйди, прошу, не трогай, не трогай, — лепечет репортер в полном хаосе, жмурясь, напрягаясь всем телом, прячет лицо, утыкаясь в коленки, будто это может помочь защититься от наступившей истерики и захватившего тело паразита.       Майлз не видит, как рой принимает гуманоидные очертания, наблюдая за своим носителем, стоя напротив дрожащего комка полуголого человека, столь жалкого в собственной слабости и потерянности. Зато Апшер прекрасно чувствует, как холодный песок чужой ладони касается его напряженного верхнего позвонка на шее.       Три громких удара о деревянную поверхность двери разбивают сложившуюся реальность ужаса, вырывая Майлза из дрожащего оцепенения. Он дергается всем телом, а прикосновение нанитов на его шее исчезает вместе с гипнотизирующими кляксами.       Апшер не поднимает голову, пытаясь совладать с остывающей лавиной эмоций, рассматривая собственный живот, но повторный стук возвращает репортера к действительности. За дверью кто-то есть. Кто-то стучится посреди ночи в номер мотеля. Соседи проснулись из-за криков?       Их нашли?       Журналист поднимает глаза и сразу сталкивается с черной фигурой, нависающей над ним. Вальридер чуть склоняется над своим носителем, но его лицо направлено к источнику шума — к двери. И Майлз сразу понимает, что будет происходить дальше.       — Не надо, — шипит.       Парень растерянно смотрит на фигуру, которая расплывается на наниты и медленно плывет к выходу. Журналист не успевает заметить, как вскакивает и бросается наперерез духу, возникая перед угрожающей полупрозрачной фигурой и выставляя правую руку перед грудью роя, шепча сквозь зубы, — не смей, слышишь?!       Голос репортера звучит вовсе не так уверенно, как хотелось, и его требование больше похоже на мольбу, и все же Вальридер останавливается, обращая свое непроницаемое лицо с черными дырами глаз на недавно едва способного двигаться парня.       Грудная клетка журналиста вздымается болезненно, он будто бежал марафон минуту назад, тревожный взгляд проходится по жилистой фигуре призрака с читаемым выражением: «Зачем я вмешался?!». Он жалеет, что встал между роем и дверью и все же не может позволить паразиту кого-то здесь убить.       — М-мы не будем убивать людей п-просто так, — заикаясь, произносит мужчина, и напряженный стук в дверь за его спиной повторяется, отвлекая Вальридера от носителя, на что Апшер реагирует мгновенно, — Я сам разберусь, л-ладно?       Рой едва заметно дрожит из-за постоянного движения частиц, но не двигается с места. Репортер, пользуясь замешательством или внезапным послушанием духа, бросается к шкафу, натягивая новые джинсы, и, пока вдевает ноги в штанины, подпрыгивает к двери. Нано-рой наблюдает за человеком в спокойном принятии.       Новый стук в дверь и журналист бросает поспешно, застегивая ширинку и натягивая футболку с зубастым уродом:       — Иду! Секунду! — он проносится мимо Вальридера, на миг оборачиваясь к нему и шепча, — Исчезни. Вмешаешься, если… — брюнет осекается, едва не сказав «нам», — Если мне будет что-то угрожать. А пока давай, исчезни.              Это оказывается соседка снизу. Майлз выпроваживает беспокойную девушку бальзаковского возраста парой неубедительных улыбок и сетованием на кошмары.       Апшер надеется, что за его спиной не висит облако нанитов, привлекая внимание женщины, но судя по ее виду, она не напугана, а значит, ничего подобного не наблюдает.       Когда дверь за ней запирается на замок, журналист устало опирается лбом о деревянный пласт, не отпуская ручку. Не отходя, он косит взгляд вправо, памятуя, что над дверью в ванную есть часы.       05.48 am.       Репортер оборачивается лицом к комнате, но не видит ни единого нанита. Ни там, где совсем недавно стояла полупрозрачная мужская фигура, ни рядом с кроватью, ни здесь, вокруг самого Майлза.       Апшер садится на кровать в апатичном принятии и подтягивает к себе рюкзак.       Стоит разобраться с вещами здесь и сейчас — выбросить ненужное где-то в паре кварталов, и найти транспорт до Вашингтона.       Он покидает мотель в 7 часу.