Тарнкаппе

      Майлз с неохотой позволил другу помочь обработать и перевязать обрубки пальцев после того, как, по его же настоянию, принял душ. Родная одежда села как влитая, и Апшер не без удовольствия заметил, что чувствует себя немного лучше.       Увидев при перевязке и вполне осознав, что стало с руками журналиста, юрист несколько минут проторчал у раковины в уборной, подавляя рвотные позывы — в его защиту стоило сказать, что Коди падал в обморок даже после взятия крови из вены, а потому на самом деле в данной ситуации держался молодцом. Репортер же, от обратного, никогда игл не боялся (до психушки, конечно, вся его жизнь теперь делилась на до и после), и он считал, что обрубки выглядят не так уж плохо — не было ни серьезного воспаления, ни гноя, лишь торчащие кости портили общий вид, а так, в целом, картина была не такой ужасающей, как несколько часов назад в психиатрической больнице.       Боже, да он даже боли не ощущал!       Майлз был уверен, что если бы не Вальридер, то инфекция уже бы превратила эти ранения в нечто опухшее и гноящееся, а может и черное, источающее запахи смерти. Журналист наверняка бы орал от боли в этот самый момент, но нанорой не позволил этому произойти, так что, нет худа без добра — дух здесь был как нельзя кстати.       В отличие от удивительно равнодушного к собственным ранениям Майлза, Коди выразил крайнее беспокойство — он не был в психиатрической больнице, он не видел того, что пришлось лицезреть репортеру, ему не представилось возможности узнать все прелести свежевания и познакомиться с некрофилией буквально лицом к лицу. Питеру Бэнксу не с чем было сравнивать, Питер Бэнкс считал, что репортер приуменьшает проблему, ведь он не видел настоящего кошмара.       Журналисту же в этом плане повезло больше — собственные изуродованные руки более не казались чем-то недопустимым. Досадным — безусловно, беспокоящим — конечно, но не таким уж и катастрофичным. Могло быть хуже. В мире Майлза Апшера недопустимым было стать перемычкой между этажами вроде Трагера или жертвой изнасилования в перерезанное горло. Опасно было вновь столкнуться с кем-то вроде Уокера на улицах родного города, или, быть может, познакомиться с извращенцами-близнецами чуть ближе, чем довелось в Маунт-Мессив… Вряд ли те выжили после зачистки, но все же.       Изуродованные пальцы, торчащие из ссохшегося мяса кости — все это было далеко не худшим, что мог вообразить Апшер после посещения психушки.       Не важно.       Все это было не важно — ни беспокойство Питера, ни эмоциональный ступор Майлза и пересмотр им жизненных ценностей. Единственное, что сейчас имело значение — это вопрос, что делать дальше в этой чертовски злосчастной ситуации. А искромсанные руки, свербящие шрамы на груди, тянущая мелодия морфогенетического кондиционирования в среднем ухе — все это лишь небольшая неудача на фоне куда большего кризиса, щекочущего пятки. Отсутствие пальцев, как и блокирующий рвотные позывы Коди в туалете — лишь миг иной, слишком хорошей реальности, которую скоро сметет к чертям гигантская бесчестная корпорация Меркофф.       Нужен план. Нужно скрыться.       Надо было срочно что-то решать, пока их не нашли.       Майлз с радостью бы выспался в родной кровати, он бы зашил себе глаза, рот и свернулся калачиком в ворохе подушек и одеял, лишь бы забыть про таймер, отсчитывающий минуты его жизни.       Ах, если бы сон остановил навязчивый звук тиканья у виска.       Тик. Специалисты Меркофф приезжают в Маунт-Мессив.       Так. Разбирают завалы и выносят трупы.       Тик. Ищут субъект проекта Вальридер.       Так. Просматривают записи с камер.       Тик. Видят лицо Майлза Апшера.       Так. Узнают, что журналист убил Билли.       Тик. Наблюдают как Вальридер, вселившийся в Апшера, уничтожает сотрудников и психов.       Так…       У журналиста не было такой роскоши, как время. Он не знал как далеко успела влезть корпорация, они уже могут лететь к нему домой на всех парах.       — Пострадали только руки? — Бэнкс выходит из ванной, вытирая рот хлипким полотенцем тошнотворно-болотного цвета, оставленным одной из бывших Апшера.       Адвокат опирается о косяк двери плечом. Майлз, сидя в офисном кресле, следит за дрожащими пальцами друга сквозь собственные сумбурные подсчеты времени. Беспокойство становится сильнее при виде нескрываемого испуга юриста. Коди бросает полотенце на диван, рядом с живой тенью, замершей у аквариума. Майлз невольно вздрагивает, когда полотенце едва не задевает рой. Но Вальридер не реагирует. Апшер сдержанно выдыхает через нос.       — Ммм… Да, — согласно мычит юноша, решив не упоминать несколько дыр в теле, которые должны были его убить, с хоббита хватит на сегодня ненужных беспокойств.       Он отворачивается к компьютеру и проверяет сколько гигабайт осталось перекачать в облако. Душа требует следить за чем-то более предсказуемым, чем чертов призрак в его гостиной. Бэнкс тяжело выдыхает на фоне, и идет к окну — Апшер слышит это по удаляющимися за спиной шагам и реагирует мгновенно, но не оборачивается на адвоката, когда просит:       — Если хочешь проветрить, то не открывай шторы. И тебе не станет легче, даже если ты проветришь.       Адвокат морщит лоб:       — С чего ты взял, что я хотел проветрить?       — У тебя болит голова, разве нет? — Майлз почти шепчет, но тишина в доме разносит его вопрос в каждый уголок его одноэтажного маленького жилища — едва ли больше любой квартиры в многоэтажке, даром что дом.       Вальридер шипит оборонительно в гостиной, проникая рукой в аквариум, гоняя несчастного Ублюдка пальцем из нанитов. Возможно, это последняя ночь рыбки-петушка, и Апшер невольно оборачивается с этой мыслью, наблюдая за увлеченным действом призрака с чувством яркого сожаления. Принести рыбу в жертву было лучшим решением, чем пытаться отвлечь нанорой чем-то еще… Не тогда, когда рядом был Питер. Не тогда, когда сам Майлз мог немного отдохнуть от вечного присутствия роя слишком близко.       Пока паразит изображает кошку, Бэнкс кажется в большей безопасности, чем когда призрак сосредоточен на существах более разумных. Хотелось бы верить, что это действительно так. В ушах стучит собственное сердце, так медленно, подпевая шипению Вальридера в гостиной. Наниты расползаются в воде как черная плесень, медленно подбираясь к испуганной рыбе. Петушок жмется к одной из стенок, заплывая за водоросли, скрываясь с глаз Апшера, но отчего-то журналисту кажется, что рой уже трогает несчастное создание.       — Майлз! — Апшер вздрагивает и поворачивает голову на голос, только сейчас замечая Коди, который хватает его за плечо с обеспокоенным видом, — Ты меня слушал вообще?       Репортер не слушал, он даже не слышал, как Питер подобрался. Он смотрит на друга с угасающим удивлением. Когда только успел подойти? Как долго звал?       Журналист зависает как Винда прошлого поколения. Апшер не знает сколько спал за последние несколько суток, но отсутствие сна явно дурно влияет на организм, раз даже возросшая паранойя, а теперь он, на заметку, мастер скрытности в реальной жизни, не помогла ему заметить приближение другого человека. Репортер устало трет лицо ладонями, жмет подушечками пальцев на глаза, ощущая жжение на белках.       Больно. Ему больно думать.       Плечо слабо ноет от прикосновения адвоката, неприятно, словно то было не аккуратное движение, а удар, что пришелся прямо в кость, тупая агония распространилась вниз, по руке, к самым кончикам пальцев. На секунду кажется, что их все еще 5.       — Прости, я задумался, — хмурится журналист, отстраняя руки от лица, бездумно откатываясь на метр от Коди на кресле и вытягивая ноги вперед, стараясь выглядеть расслабленным. Максимально расслабленным, словно он прежний, словно сейчас в гостиной не шипит потерянной станцией подгорный дух.       — Допустим, — кривит нос Бэнкс, становясь похожим на хоббита еще больше обыкновенного, — Ты с чего взял, что у меня голова болит?       Майлз поджимает губы, смотря за плечо друга, на аквариум, в котором возится песочная рука нового сожителя тела.       — Допустил такую возможность, — усмехается журналист, передразнивая кривизну губ друга, — У меня бы тоже заболела, на твоем месте, — юноша отводит взор к экрану компьютера. Серые кирпичики загрузки почти достигли своей цели, и Апшер ощущает новый прилив тревоги, решая озвучить, пока друг рядом, — Коди, слушай, — нерешительно произносит парень, наклоняясь и сцепляя руки на коленях, смотря на новый появившийся кирпичик загрузки, — Я правда благодарен и мне жаль, что я втягиваю тебя в это…       — Агааааа… «Но» будет? — тянет в ответ адвокат, складывает руки на груди, смотря на чистые бинты на руках лучшего друга, приподнимает бровь, требуя продолжать. Майлз замолкает на несколько секунд, наблюдая как последний кирпичик встает на свое законное место, обозначая окончание загрузки. Короткое «ОК» повисает на экране в повисшем молчании. Апшер приподнимает руку, чтобы нажать «Enter» и вытащить карту памяти из побитой камеры. Он делает это медленно, но недостаточно, чтобы успеть составить предложение правильно.       — Я был бы рад не… Ты знаешь, я правда никому не могу доверять, кроме тебя. Если тебя будут спрашивать, ты знаешь, что говорить. И эта информация… — Апшер вертит в пальцах небольшую SD-карту, хранящую ужасы последних нескольких дней его жизни, — Обнародуй это только в крайнем случае. Сделай вид, что ее не существует до тех пор, пока…       — Пока что, Майлз? — обрывает Коди, и Апшер тяжело выдыхает, зная, что за следующую фразу вполне заслужит получить как минимум подзатыльник.       — Я бы хотел сказать, что выберусь из этой непросветной жопы, Коди, ты знаешь, но я не могу быть уверен, — репортер протягивает другу карту, зажатую между оставшимися пальцами, быстро облизывает нижнюю губу и ловит взгляд адвоката. Коди хмурится, и журналист следующую фразу выдавливает из себя почти что с угрозой, — Поэтому, не публикуй, пока не будешь уверен, что готов упасть следом за мной в чертово пекло, окей? Прямо в ад, понимаешь меня?       — Майлз… — Коди начинает, но замолкает, наткнувшись на серьезный взгляд карих глаз.       — Питер, опубликуй, если будешь уверен, что я не выбрался. На сто процентов не выбрался, слышишь меня? Я пойму, если ты не захочешь, и я не заставляю. Но если захочешь отомстить за все хорошее, что было у нас, то я даю тебе такую возможность.       Коди молчит несколько секунд, прежде чем берет в руки карту. Он смотрит на нее как на кольцо всевластия, и Апшер невольно улыбается, совсем не в тему.       — Кстати, — обращает журналист на себя внимание друга, — Ты бы не мог забрать Ублюдка?              Дальнейший диалог состоит из привычной манеры адвоката отчитывать друга, а Апшер только и может, что отшучиваться и делать вид, что его не грызет ужасающий страх, пока в духовке подогревается замороженная пицца.       Им хочется испариться.       Журналист спроваживает Бэнкса из своего дома засветло сразу после совместного перекуса, будучи благодарным, что юрист не стал расспрашивать журналиста сверх того, что им уже удалось обсудить. Он и так был, мягко говоря, в шоке.       Конечно, Питер не был полным идиотом, и понимал, что чем меньше он знает, тем больше вероятность, что не только адвокат, но и сам репортер будет в сравнительной безопасности. Бэнкс был профессионалом, но все еще человеком — он не мог ручаться, что, зная правду, сможет ее сокрыть от преследователей Апшера. Тем более от такой корпорации «говна», как Меркофф. Так выразился сам адвокат, узнав от репортера немного больше о психушке. Для понимания опасности ему было достаточно фразы «эксперименты над психами».       Майлз рассказывает немного. Лишь о пожаре в Маунт-Мессив, опуская детали о трупах, нацистах и духах-маньяках, которые захватывают тела. Но он обвиняет одну конкретную компанию в экспериментах над дурноголовыми и участии в поджоге — и это почти правда, ведь Мартин-Горящий-Куст, был создан Меркофф. Бэнкс слушает молча, не задавая лишних вопросов, а после прячет карту с записями во внутренний карман пиджака.       Они коротко обнимаются, кажется, впервые за несколько лет. Стоят так с минуту, почти до тошнотворного сентиментальные. Под неусыпным взглядом лишенного развлечений над Ублюдком нанороя, Майлз ощущает себя полнейшим безумным идиотом. Питер перешагивает через порог, покидая дом. На секунду в разуме Майлза возникает вопрос: это же не их последняя встреча, правда?       Правда ведь?       Может, и последняя.       Журналиста могут поймать, могут убить. Бэнкса могут заставить говорить, Майлз подсознательно надеется, что Меркофф все же хватит ума не трогать гражданских так нагло.       Как бы то ни было, репортер предпочитает не заглядывать далеко вперед, сейчас у него не было уверенности даже в следующих сутках, что уж говорить о долгосрочных планах. У него накопилось много весьма тяжелой работы, прежде чем придется навсегда избавиться от информации, копившейся на жестких дисках и в папках.       Начать он предпочитает с последнего пришедшего письма от неизвестного отправителя — перечитывает еще раз «Возможно, в этом может помочь наш общий друг — СП, VL». Майлз прекрасно понял о ком идет речь и при первом прочтении. Этот человек — своего рода легенда в мире СМИ.       Он находит свой истерзанный блокнот в пропахшем потом и лихорадкой рюкзаке, вынесенном из геенны, и, не перечитывая последнюю запись, делает новую заметку.              VIRALeaks. Судя по всему, мой тайный информатор выжил (ну не счастливчик ли?) и связался с Саймоном Пикоком. Найти прямую связь с этим чудиком не так уж просто. Теперь я вынужден поднять старые каналы и надеяться, что моих информаторов не отыщут собаки Меркофф раньше, чем те дадут мне наводку. Я подставляю их всех, бог мне свидетель или дьявол, но разве у меня есть выбор? СП найти не так уж легко с его весьма неприятным статусом в Штатах. В связи с этим назревает вопрос: как этот Счастливчик вообще смог так быстро отыскать старину Саймона? Что за человек вообще такой?       Случаем не Меркофф ли пытается взять меня в тиски, притворяясь выжившим? Я не могу доверять Счастливчику, не уверившись в том, что он на самом деле тот самый информатор. Так болит голова. С тех пор как Вальридер покинул хоромы моего тела, я будто разваливаюсь на атомы.       Метафорически выражаясь. Я все еще жив, несмотря на десятки шрамов от пуль на груди. И чувствую себя неплохо.              Молча поразмышляв с минуту, давя кулаками на виски, Апшер достает из ящика стола старую раскладушку, купленную с рук полгода назад — без симки, без чека, без gps. Он также достает пару симок, купленных с рук, но вставлять их в телефон не пытается. Они вообще были куплены исключительно для того, чтобы дозваниваться в обход черного списка.       Он переписывает мейл от «Счастливчика» слово в слово в заметки в новую раскладушку, прежде чем закрыть окно и отъехать на колесиках стула к своим излюбленным ящикам, заполненным бесценной макулатурой — доказательствами множества грехов, сокрытых под лоском денег и светских бесед. Третья полка снизу выезжает с железным треском, и у журналиста возникает неприятное ощущение, что за его спиной закрывается дверь камеры в мужской душевой психбольницы. По спине бегут мурашки, добираясь до основания шеи, и Майлз не уверен, что это не наниты щекочут кожу у роста волос.       Тишина, возникшая после ухода Питера, давит на затылок. Неуютно.       — Слушай… Ты же понимаешь меня, — Майлз роется в ящике, кожей спины, спрятанной под рубашкой, чувствуя близость нанороя — болезненную до зубовного скрежета, — Теперь же я что-то вроде твоего… костюма?       Вальридер щекочет нанитами кожу под рубашкой, и у Апшера, за каких-то несколько часов привыкшего к некоторой дистанции с роем, тянет под ложечкой. Он сжимает несколько папок с весьма красноречивым названием «VIRALeaks» и достает их из ящика, стараясь не выдать своей нервозности, нарастающей вместе с шипящим шумом в ушах. Однако, ожившей дымке нанитов едва ли есть хоть какое-то дело до его жалких попыток скрыть как трясутся пальцы.       Не бойся, Майлз. Мы защитим тебя.       — Мы? — журналист поворачивает голову в сторону говорящего монстра, сталкиваясь с тем, что у людей называлось бы животом. У духа явно было тело, пусть и не совсем в привычном понимании. И да, перед лицом Майлза был живот. Тут же отстраняясь от полностью оформленной мышечной массы, столь сильно похожей на человеческую, репортер ощущает резкое ухудшение — словно в его голове разыгрался набат, и электрический ток проходит от головы к конечностям. Мозг внутри черепа тянет вниз, словно под тонной воды. В теле отдает шипение и шум, зуд, прожигающий кости. Майлз морщится, хватается одной рукой за голову, ощущая как папки скатываются вниз, падая с коленей под ноги. Босые после ванной стопы сводит от щекочущей боли, миллионы иголок вонзаются под ногти. Электричество волнами накатывает на разум и тело.       Мы. Билли поможет.       — Пре… прекращай этот спектакль с семейными ценностями, — репортер дышит сквозь сжатые зубы, пока картины Роршаха проносятся под прикрытыми веками. Холодный пот выступает под волосами, плечи покрываются мелкими ледяными бугорками, и разум охватывает паника. Майлз хватается рукой за спинку стула, поднимаясь и пытаясь отойти от нанороя, чье близкое присутствие сжигает его изнутри, пусть тот еще даже не прикоснулся.       Это напоминает момент, когда Вальридер вселился в него — страх, боль, ужасающий шум, потеря контроля над телом. Висящие в нескольких метрах от пола, только он и монстр, что вторгся в тело с яркой оглушающей агонией. На Майлза находит ощущение бессилия.        Журналист на автомате, пытаясь защититься от влияния роя, отталкивает от себя стул в сторону Вальридера, и предмет очевидно таранит пустоту, проходя сквозь призрака — лишь черная пыль слегка расступается. С грохотом, зацепившись за провода, стул падает в паре метров от стола, но человек и призрак едва ли обращают на это внимание.       — Блядская ты туча, прекрати, — шипит Апшер слабо, хватаясь за полки и отступая еще на шаг. Комната кружится в перегное кровавых видений пережитого — темные уголки лечебницы сочатся темным под веками. За потоком галлюцинаций репортер совсем забывает, что несколько минут назад открыл железный ящик, что становится причиной резкой боли в бедре, под ягодицей, когда журналист резко отшатывается.       — Сука, — воет он, ощущая как тупая резь разливается в ноге, дополняя стакан безумия и ментального уничтожения еще и физической издевкой. Вальридер, словно осознав поток уродливой боли человека, резко приближается, часть нанитов устремляются к пострадавшей ноге, а сам дух оказывается так близко, что у Апшера вырывается стон от возросшего нестерпимого шума в голове. Мозг щекочет кондиционирование, зудит так сильно, что хочется расколоть череп и раскидать собственное серое вещество по комнате.       — Чешется, блять, прекрати это, — жалобно, унизительно молит мужчина и хватается за волосы, ногтями оставшихся пальцев врезаясь в кожу головы, желая проткнуть череп и достать собственный мозг, лишь бы избавиться от этого невыносимого охватившего разум зуда. Вальридер опускает свою ладонь на затылок репортера, лаская его и проникая внутрь, к самому черепу. Апшер ноет от знакомого ощущения тошноты, острого вторжения и ужаса. Некуда отстраняться, некуда бежать. Наниты обволакивают каждый возбужденный нерв под кожей, мягко устремляясь все глубже, к самому мозгу.       Не сопротивляйся этому, Майлз. Станет легче, когда ты перестанешь сопротивляться.       Репортер слышит шепот словно у самого уха, ощущает как колени от проникновения внутрь головы нанитов становятся ватными, слишком слабыми, и это удовольствие от присутствия в нем Вальридера перекрывает шум, словно дух успокаивает зуд, наводя в разуме человека свой порядок, образуя систему и уравновешивая безумие и морфогенетическое кондиционирование внутри сознания.       Ему становится лучше. Блядство. Ему действительно становится лучше, и это безумие полно унижения. Яркие видения уступают ощущению сонливости и опьянения. Агония прошлого подавляется Вальридером. Нет, управляется им.       — Зашел и разложил все по полочкам, вау, — саркастично усмехается Апшер, тягостно выдыхая с облегчением, хаос разума и зуд отступают, уступая место слабой боли в бедре, ощущению текучих нанитов в волосах и на шее, обволакивающему спокойствию. Колени подкашиваются в настигающей неге: резкое напряжение сменяется легкостью.       Журналист чувствует, что внутри черепной коробки спадает спазм и серое вещество немеет под умелым воздействием духа. Апшер на автомате хватает предплечья роя, чтобы не упасть тут же от внезапно нагрянувшей слабости в теле.       На удивление смятенного Майлза, чей взор туманно припал на медленно вибрирующую черную грудь, ладони ощущают жесткие мышцы, сотканные из миллионов частиц, вечно бегущих и текущих, опоясывающих запястья журналиста и поддерживая его. Он слишком твердый для духа, слишком натуральный для призрака, и это действительно кажется порождением фантазии или… природы. Впрочем, думается репортеру, иначе он бы и не смог затащить Уокера в вентиляцию как чертову тряпичную куклу.       Вот так, правильно. Ты привыкаешь.       Нанорой шипит куда-то в шею, и Апшеру на секунду чудится, что Вальридер дышит. Кажется, конечно, кажется.       — Ой, блять, заткнись, — из последних сил препирается парень, отгоняя возникшую мысль, но не спешит отстраняться от поддерживающего его на ногах призрака. Отнюдь, он позволяет себе уронить голову на плечо духа, утыкаясь плывущим взором в лежащие под ногами папки.       Нам стоит быть рядом. Нам всем, Майлз. Единым целым.              Как бы Апшер не торопился, но сокрытие улик занимает некоторое время, как и подготовка к гостям. И пока жесткий диск заполнялся бесполезной информацией — в основном порнухой — поверх форматирования, Майлзу удалось даже подремать в родной кровати под неусыпным контролем нанороя. Сны ему виделись, конечно же, куда без них, когда Мать-Его-Еби-Вальридер очевидно специализировался на онейрологии. А потому, после того как очередной сдавленный крик сорвался с губ, а матрас впитал в себя массу ледяного пота, Апшер перешел на диван с чашкой растворимого кофе.       Сон внезапно потерял всякую привлекательность.       С момента возвращения в родные стены прошло немало — 10 часов. За это время, помимо уничтожения данных, журналист смог выяснить несколько простых, но важных фактов, которые поспешил структурировать в блокноте, сливаясь с диваном и доедая последний кусок пиццы, высохшей в духовке до хруста.              О паразите       1. Если наследие Билли долго гуляет «сам по себе», то его приближение к «носителю», т.е. мне, сопровождается ебучим пиздецом — ужасный зуд, словно я брожу в чертовой лечебнице, а мой мозг наполнен крысами. И шум, будто меня окружают десятки включенных телевизоров, и все они, черт возьми, не ловят сигнал. Сраное безумие.       2. А туче не похуй на мое состояние, как ни странно, он очевидно заботится о своем носителе — снимает боль и лечит, не позволяет этому кошмару мучить меня долго — лезет под кожу и приводит разум в порядок. ХА! В ПОРЯДОК. У меня складывается ощущение, что там давно говна с мочой намешали — эдакий суп из гнили и моих мозгов.       3. Сильно хочу спать, но рядом с ЭТИМ — желание отбивает напрочь… Мне снится Маунт-Мессив и что-то хуже. Даже вспоминать не хочу.       4. Прочитал про «альпа», как его также называл кто-то в документах — не сам ли старый нацист? Итак, альп…сосет кровь из сосков. Помимо прочего дерьма, безусловно. Кое-где пишут, что сонный паралич вызывает эта тварь, сравнивают с Марой. Увлекательное чтиво, нечего сказать. Вальридер — действительно дух или чертов эксперимент? Может, и то, и другое. Может я просто ебанулся. Дай бог, я все-таки ебанулся.       5. Ему нравятся рыбы? Кажется, его расстроило, что я отдал Коди Ублюдка.              Последние несколько часов Вальридер, будто назло, старался держаться ближе к Апшеру, настолько ближе, что тот то и дело подскакивал на месте от внезапно задевших его нанитов. Пока он чистил историю и кэш, подготавливая диск к перезаписи информации поверх форматирования, Майлз несколько раз был близок к инфаркту.       Честно сказать, несмотря на близость, рой вел себя сравнительно тихо. Слишком тихо для мрази, прибивающей людей направо и налево всего несколько десятков часов назад. Было ли это связано с тем, что именно Апшер был рядом и влиял на сам рой, как некогда обезумевший Билли?       Над Уильямом издевались несколько лет, на месте парнишки кто угодно уже бы натравил духа на своих мучителей. Очевидно, что так оно и произошло, а значит нанорой подвержен эмоциям носителя или же просто следует его желаниям по какой-то своей ему одному ясной причине.       Можно и спросить напрямую, конечно, но желания общаться с ебучей тучей не было от слова совсем. Упрямство ли это или просто глупость — Апшер не имел наклонностей к разговорам с духами по душам.       Точно не сейчас.              Билли хочет поговорить с тобой.       Что?!       — Что?! — репортер аж подскакивает на диване, глупо хлопая глазами, уставившись на рой, наполовину скрытый за спинкой. Он смотрел прямо на пустое лицо духа, пока тот спокойно ожидал от Апшера ответа.       — Билли… Разговаривать с ним? Ты, блять, серьезно? — Майлз проводит руками по лицу, словно пытаясь стереть гнилостное наваждение, трет горящие от бессоницы глаза, и снова смотрит на альпа. Тот не меняет ни позы, ни как-либо иначе не намекает на юмор. А что он хотел? Чтобы дух фыркнул от абсурдности собственных слов?       Он дурно действует на тебя, и он зол, но он все еще… Я. Нам нужно общаться, чтобы быть цельными.       Дурная шутка. Журналист горько усмехается и мотает головой, опуская ноги с подушек дивана на пол, ощущая как сквозят щели морозцем. Стопы мгновенно мерзнут — доказательство, что он все еще жив.       — Забудь об этом, я не собираюсь участвовать в ваших брачных танцах. С меня хватит и прошлого раза, — Апшер встает и идет к компьютеру, чтобы проверить процесс перезаписи, как вдруг что-то хватает его за волосы и тянет назад с такой силой, что у репортера перед глазами сияют планеты всей солнечной системы.       Похоже, он на мгновение теряет сознание. Он приходит в себя уже лежа на полу, на спине, окруженный роем нанитов, словно дымом. Темя трещит от тупой боли, и не надо быть гением, чтобы понять, что Вальридер опрокинул его на пол, хорошенько приложив головой.       Апшер пытается подняться, но черная рука, возникшая из воздуха, давит ему на грудь, а после появляется и остальное тело духа. И выглядит он весьма недовольным. Конечно, по «выражению лица», сказать что-то сложно, но вот общее напряжение так и витает в воздухе, буквально собираясь в мстительного духа горы.       Ты здесь не главный, Апшер. Я могу найти другой Тарнкаппе, оставив тебя истекать кровью, если тебя не устраивают мои решения.       Вкрадчивый голос вторгается в сам разум, шипя и роясь, находя самые незащищенные зоны и проникая в черепную коробку древним ужасом. Дрожащее, вибрирующее тело слегка рассыпается и собирается снова, угрожающе нависая над перепуганным журналистом, лежащим на полу, и приближаясь к его лицу своим, явственно нарушая личное пространство. Вой кондиционирования слегка щекочет разум, вторя звону от удара головой. Глаза Майлза бегают в панике в попытке избежать то ли самого духа, то ли мелькающих перед взором картинок.       Не сообразив ничего лучше, репортер упирается в грудь демона руками, словно это может помочь оттолкнуть существо. Само собой, туча даже на миллиметр не сдвигается.       Я заставляю твое сердце биться, Майлз. 22 пули в твоем теле: сердце, легкие, желудок, почка, печень, кишечник и даже кости — они еще там. Не искушай дать тебе вдохнуть самостоятельно. Я позволю тебе наслаждаться этим достаточно долго.       Накрывает ли юношу ледяной водой от этой информации? О да, еще как. Испугался? Обосрался. Не в прямом смысле, но в целом и туалет бы сейчас подошел как укрытие от осознания реальности. Ему угрожают не только смертью, но и пытками, мучительными, которые доведут его до летального исхода. Хотелось проснуться в теплой уютной кровати, желательно другим человеком, ведь журналистом Майлз больше быть не хотел. Ему бы подошло что-то вроде офисного клерка, максимум. Хватит с него этих приключений. Все это бы не произошло, если б только Апшер решил стать поваром.       — Л-Ладно, я понял, прав-да, — поспешно сообщает брюнет, обрывисто выдыхая и сильнее упираясь руками в грудь роя, — Я сделаю что х-хочешь.       У него дрожит голос. У неподражаемого независимого скандального репортера Майлза Апшера дрожит голос. На глаза наворачиваются слезы обиды — чем он вообще заслужил все это? Ладно, сам полез куда не следует, но разве это достаточное основание для всего этого кошмара наяву?       Нанорой отпускает парня, отстраняя руку и мягко отплывая, давая журналисту возможность сесть, утирая выступившие злосчастные слезы, не успевшие покинуть веки.       Идиот, он просто полнейший идиот. Расслабился, поверил в чудесное спасение, строит планы сидит, как лучше отомстить. Блядский тупой гандон он, вот он кто. Тупой донельзя. Пара дней вне стен психушки его так сильно расслабили? Он назвал духа заботливым, мол, тот помогает избавиться от эффектов кондиционирования. Ебучий пиздец, ему не стоило быть столь наивным.       О нем вовсе не заботятся, его держат в плену. Вальридер следит за состоянием своего сосуда. Ни больше, ни меньше. Тарнкаппе — так он его назвал? Супер, просто блеск, хер знает что это значит, но он выяснит. И выяснит как остаться в живых, как избавиться от духа, как, блять, сбежать от Меркофф и надрать этим сукам зад.       А до тех пор, что же, он поговорит с Билли.