Тарнкаппе

      Я спятил, совершенно.       Я действительно еду обратно в Колорадо.       Чувствую себя идиотом, альтруистом, самоубийцей. Но убить себя хочу вовсе не я, о нет, в очереди стоит кандидат поуместнее.       Угроза со стороны паразита вполне реальна. Если Хоуп жив, то, как много у нано-твари причин продолжать держать меня в живых? Если я буду активно протестовать против его решений и планов, не станет ли это причиной бросить меня умирать от чертовых 22 пуль в теле.       22 пули. Им было недостаточно просто убить меня? Они сделали из меня решето.       Хорош побег вышел из психушки — спешу поближе к тем, кто всадил в меня пару обойм после того, как успешно от них и свалил. Вот уж точно пролетая над гнездом… Говорят, что можно уехать из деревни, но деревня из тебя не уедет. Это справедливо и для психбольниц.              Блокнот репортера продолжал полниться записями. Это помогало отвлечься, а еще держать разум в тонусе — с бессонницей, накрывшей парня с момента приезда в Вашингтон, ему было особенно важно фиксировать собственное состояние, пока он напрочь не сошел с ума.       В столице было не так уж много компаний по аренде автомобилей, которые работали исключительно по залогу. Большая часть требовала предоставление документов. Апшер всегда относился к аренде скептично, предпочитал иметь собственный автомобиль, он любил своего красного товарища — с ним не расставался последние 4 года. Но даже будь у него сейчас возможность сесть за руль своего джипа — это было бы слишком глупо. Выбор оставался небольшой. Автобус отнимал слишком много времени и не давал передвигаться сутки напролет, а попутки ловить — слишком уж светить лицо, да и его травмы на руках активно бросались в глаза.       Майлз с горечью признавал, что с некоторых пор его было слишком легко узнать — если осунувшееся лицо с синяками под глазами можно спрятать под козырьком кепки и за темными стеклами очков, то перевязанные ладони не оставались незамеченными.       Поэтому, покинув свое дорогое сердцу жилище с тянущей тоской, он отправился в офис аренды автомобилей в Анакостии — конечно, это был бизнес в обход закона. Внеся залог и оплатив завышенную аренду наличкой, которую, благо, журналист хранил дома в достаточном количестве, чтобы прожить в мотелях пару месяцев, парень получил ключи на небольшую Honda синего цвета, гибрид. Ему даже не пришлось показывать права, что несказанно порадовало — кажется, у компании аренды не было предпочтений и предрассудков в отношении своих клиентов.       Это стало ясно и по вони в салоне, от которой у Майлза мгновенно сложилась картинка типичного представителя потребителя компании. Зэки, наркоманы, беглецы… Справедливости ради, он и сам был не лучше. Открыв оба окна впереди, дабы проветрить, и закинув вещи на заднее сиденье, чернеющее пятнами, Майлз завел тарантайку, помолившись, чтобы она дала ему небольшую фору в этой гонке за неизвестным.       Как и многие клиенты весьма нелицеприятного центра аренды, Апшер не собирался возвращать эту машину, а значит, у него есть законная неделя — всего лишь неделя, в течение которой журналист может пользоваться автомобилем без риска быть объявленным угонщиком — пусть он и глубоко сомневался, что в этой конторе кто-то вообще попытается его искать.       Номера, конечно, можно и поменять — за годы работы у Майлза накопились связи в околокриминальных кругах. Его информаторы зачастую были далеки от слова закона. Но кататься по старым знакомым теперь было боязно. Он и так засветился достаточно — его видел Питер и соседка, не говоря уже о тех, с кем он столкнулся по пути сюда: попутчик Бенджамин, администратор в мотеле Жозе, да та же официантка в придорожной забегаловке. Участие последних в его поимке было маловероятно, но зная то, что журналист знал, Меркофф может добраться и до них.       Честно сказать, он вообще не понимал, что делает. Это ощущение было близко к его состоянию в школьные годы — тогда он тоже творил много неадекватных и сомнительных вещей, совершенно не понимая и не думая о последствиях. Теперь же в его голове прокручивались различные ситуации, приводящие к его поимке, пыткам и смерти. И все же он собирался в Колорадо. Руки слегка потряхивало от адреналина и недосыпа, когда он выруливал на шоссе, покидая город.       Сигареты, Мальборо красные, сокрытые в нагрудном кармане, оказалось сложно расчехлить одной рукой с недостатком пальцев, но Майлз справился, прикуривая на светофоре и тщетно выругиваясь, когда пепел приземлился на черные потасканные, зато родные джинсы.              Спустя почти 19 часов, репортер окончательно выдохся.       Он стагнировал под шум в подкорке, прикрыв глаза потрепанной, но любимой кепкой. Вальридер привычно кружил вокруг нанитами, занимаясь ему одному ведомо чем, пока Майлз безуспешно пытался задремать на переднем сидении своего несчастного гибрида. Открытый ноутбук ушел в спящий режим на соседнем кресле, моргая красным огоньком кнопки включения. Журналист старался проверять новости каждую остановку, и не то, чтобы таковых было много — Апшер въехал в Колорадо, успев условно подремать лишь единожды за всё время пути, и, прежде чем отправляться дальше, решил все же добиться от себя полноценного сна. Впереди был еще Денвер, а парень уже клевал носом и сбавлял скорость, петляя, — ему правда нужно было отдохнуть.       Парковка у придорожного кафе, выбранная журналистом за отсутствие камер и присутствие кофейника, зрела темным пятном. Пара автомобилей — грузовики — притаились ближе ко входу в заведение, в то время как Апшер припарковался ближе к лесу, мечтая слиться с природой и выхлопными газами.       Сон никак не шел, шуршание в голове отдавалось эхом копошения на заднем сиденье — дух словно сам не замечал, как много шума издавал. Глаза репортера щипало — раскрасневшаяся от пыли и недостатка сна слизистая готова была кровоточить.       Очередной шелест за спиной сорвал спусковой крючок.       — Послушай, — безуспешно пытающийся игнорировать шум, бормочет Апшер, утягивая козырек кепки наверх и надевая ее как положено. Он кряхтит как некогда его отец, усаживаясь в водительском сидении поудобнее и слегка разворачивая корпус к, как ему кажется, основному сгустку нанитов на заднем сидении, в темноте сложно ориентироваться, — Что ты делаешь?        Нанорой ощутимо замирает у раскрытой сумки с вещами. Нет, он продолжает струиться волнами темных пятен, но в этот раз перестает шелестеть так явно. Словно кот, застуканный ночью на кухонном столе, Вальридер сжимается в небольшие облачка, становясь визуально меньше.       — Нет, я все понимаю, тебя распирает устроить гнездо на заднем сидении, но я пытаюсь поспать.       Апшер устало ведет плечами и трет глаза пальцами, сжимая переносицу напоследок, прежде чем вновь уставиться во мрак заднего сидения, наблюдая как нанорой набирает все больше нанитов и обретает человеческие очертания.       — Блять, — выдыхает обеспокоенно журналист, скрипя сердцем, — Господи, просто забудь.       Парень возвращается в изначальную позу, накрывая глаза козырьком кепки и складывая руки на груди, уходя в закрытую позу. Проходит долгая минута, шуршание позади почти успокаивается, но сон не идет.       Шум возобновляется с новой силой спустя пару минут, но у журналиста нет ни сил, ни желания проверять, что же там изучает его паразит в сумке с вещами.       Спустя еще 10 минут безуспешного насилия над собой, Апшеру становится ясно, что бессонница — бессердечная сука, а его организм, похоже, умрет от истощения. Не смогли убить в психушке, что же, беда пришла откуда не ждали — невралгия то или психологическое, есть ли разница, коли его не на кол посадят?       Беспечно тратить время здесь, на стоянке у кафетерия, не имея возможности уснуть, Майлз, конечно же, не хотел. Он готов был допустить часик отдыха, тем более что вовсе не горел желанием ехать в Натроп, но тяжесть происходящего дурдома осела тревогой на груди. Журналист тяжело выдохнул, лениво прикидывая, доедет ли в таком состоянии до пункта назначения без остановок.       Ты не спишь.       Парень подскакивает в кресле, испуганно роняя кепку на колени, на автомате пытается ее поймать, но от неосторожного движения та улетает ниже, к педалям. Тяжелый вздох сопровождает укоризненный взгляд, брошенный в сторону полностью сформированного нанороя, застывшего между двумя передними сидениями жуткой, неестественной тенью.       — Да что ты говоришь, — устало, не без толики сарказма произносит Апшер, интуитивно отодвигаясь ближе к окну, ощущая давление со стороны соседа.       Ты вымотан. Тебе нужно спать.       Это было особенно иронично.       На прошлой стоянке Апшер успел почитать кое-что об альпах, они же махры, мары, друдены и, безусловно, волрайдеры — духи из германского фольклора, мучающие людей, насилующие женщин, пьющие кровь из сосков мужчин и вызывающие кошмары, апное и Альпдрук — сонный паралич по-адекватному. Мало того, в некоторых мифах упоминалось, что альп может быть духом горы, сначала добрым, но со временем приобретающим жесткость и жестокость. У Майлза не хватало времени, чтобы погружаться во все это досконально, но даже то, что он прочитал, было весьма похоже на Вальридера.       За исключением пары моментов.       Документы, найденные журналистом, подтверждали кошмары у сотрудников и пациентов. Управление духом осуществлялось Билли Хоупом в основном во сне, а сам паразит позволял своему носителю видеть чужие сны. Отсутствие женского персонала также вряд ли было случайным, ведь интерес «немецкого эльфа» к слабому полу сложно было назвать безопасным. Один бог знает, что именно вынудило руководство психбольницы отстранить всех женщин не только от эксперимента, но и вовсе уволить к чертям слабый пол, занимающих половину штата, если не большую часть работников. Что же, возможно, они возмущались, но теперь было очевидно — этим дамам повезло куда больше тех, кто остался.       И все бы хорошо складывалось в общей картине "мы нашли древнего духа под горой и решили его приручить", если бы не морфогенетическое кондиционирование. Как связаны картинки Роршаха, чертов фильм и создание носителя для Вальридера? А это управление и погружение в сны?       Безумие какое-то.       И зная все вышеперечисленное, Майлз должен был спокойно воспринимать то, что этот самый дух, способный на насилие, убийства и серьезно зависящий от сновидений окружающих его людей, или же управляющий ими, читает репортеру лекцию о важности сна?       Журналист сжимает зубы до боли, без особой надежды на то, что сдерживаемое раздражение уляжется и скроется в самых глубинах его истерзанной души. В конце концов, нахмурившись и переведя дух, Апшер находит в себе силы поговорить с нанороем начистоту.       — Да, но я не могу спать. Бессонница. Ты мне скажи, о повелитель сновидений, почему же я не могу уснуть? — бормочет едва слышно репортер, слегка расслабляя плечи, ощущая на каком-то подсознательном уровне, что Вальридер не настроен на членовредительство. Нанорой склоняет голову, любопытствуя, и Майлз нехотя продолжает бормотать, — У людей такое бывает. Уж ты-то должен знать.       Билли спал.       — Ой, блять, давай без историй про «бывших», — слишком резко реагирует репортер, взметая ладонь так, словно отмахивается от назойливой мухи, — От кошмаров его это не спасало, — раздраженно добавляет журналист, припоминая документацию Маунт-Мессив, сразу же слегка прокашливаясь. Если еще 2 минуты назад он действительно хотел спать, то теперь это желание отступило перед абсурдным разговором двух разных систем жизни.       Они оба молчат несколько секунд, Апшер смотрит на собственные руки, рассматривая почерневшие от грязи бинты, и затем, думая, что разговор пришел к своему окончанию, склоняется и тянется вниз, желая поднять кепку, осевшую у ног темным пятном.       — Мы просто теряем время, — бросает Майлз едва слышно, пока тянется к собственным ногам, — Поедем дальше.       Внезапно его грудь охватывает трепет, и журналист резко отстраняется обратно, наблюдая за черной ладонью под подбородком, давящей вибрирующей тяжестью на грудную клетку. Вальридер остановил репортера, вонзая свои черные омуты в самое сердце человека, пули внутри заныли беспокойно под прикосновением духа. Апшер, сначала опешивший, от этого неприятного ощущения покраснел, наполняясь ярким раздражением.       Ты привыкнешь.       Привыкнет? Так легко?! Журналист полнится раздражением, чувствуя себя униженным и даже оскорбленным таким наплевательским отношением. То есть, по мнению нанороя, изматывать свой разум ночными кошмарами в довесок к ужасам дневным — абсолютная норма.       — Нет, черт возьми! — корчит в подобии отвращения лицо Майлз, обхватывая предплечье духа и сжимая наниты так сильно, что костяшки пальцев под бинтами наверняка белеют, — Я сойду с ума. Я уже сошел с ума! — срывается юноша на полузвучный крик, всматриваясь в замершее в нескольких сантиметрах лицо призрака.       Черное, живущее своей жизнью, худое и сухое, оно кажется еще более устрашающим во мраке ночи, и репортера пробивает на холодный пот то ли от ярости, то ли от ужаса осознания реальности происходящего. Шум нарастает.       Журналист дышит часто и поверхностно, спина покрывается гусиной кожей, а ладони немеют от ощущения бегущей пыли под пальцами. Ладонь духа не движется и на сантиметр, даже когда парень пытается отстранить ту от собственной груди.       — Но ты и рад будешь, — горько плюется Апшер, отворачивая лицо от духа, не в силах выдержать его пронизывающий холодом взгляд пустых глазниц, — Чем больше я ухожу от реальности, тем лучше для тебя, ведь моя горячка равно твой комфорт. Мистер Крюгер, тебе надо чтобы я спал, не так ли? — сдержанный поток саркастичных слов сам собой вырывается изо рта поспешно, и журналист слегка стонет, жмурится, когда прикусывает язык в конце своего тараторенного монолога, ощущая ржавчину на зубах.       Дух начинает перемещаться, обнаруживая себя напротив репортера за короткое мгновение, пока Майлз прикрывает глаза, и вот от черных глазниц уже никуда не убежать, а слишком крепкая для призрака рука все также держит Апшера, давя ему на ребра, словно специально попадая пальцами точно в шрамы. Вальридер молчит, и от тишины журналиста несет только сильнее, снежный ком летит вниз по склону с бешеной скоростью, он не может остановиться, горечь, копившаяся в груди, вырывается грязным потоком фраз.       — Точно, я же должен заткнуться и молчать?! Злишься, кусок ты экспериментального черного дерьма? Мифологическая дрянь на стероидах! И что сделаешь? Давай, отключи регенерацию, мудила, посмотрим, как я в таком состоянии довезу нас до Натропа, гений!       На языке копится кровь и сквозь туман ярости журналист осознает, что прикусил язык куда сильнее, чем казалось на первый взгляд. Эмаль зубов покрывается розоватой жидкостью, а привкус психушки чешется у среднего уха запахом железа. Дух давит на грудь человека сильнее, и Майлз ощущает, что дышать становится чуть тяжелее, ненароком всплывают прочитанные недавно факты о сонном параличе, об альпе, о маре и прочих гадах, душащих во тьме, пока жертва не может даже попытаться дать отпор. Вот и у его паразита обнаружились природные замашки на фетишизм.       Вальридер вибрирует, воздух становится тяжелее, мускуснее, радио в машине внезапно включается, визгнув в поиске станции, почти сразу тихо прокручивая неуместный куплет популярной ныне песни Milky Chance.       

I hope they didn't get your mind

      Майлз. Ты слишком встревожен.       У Апшера на лицо невольно наползает усмешка. Случайные наниты суетятся на языке у краев раны, и это кажется отвратительным.       

Your heart is too strong anyway

      Ты не ошибаешься, мне нужен твой сон. Я не скрываю этого.       

We need to fetch back the time

      Майлз посмеивается, кряхтя от нехватки воздуха. Морфогенетическое кондиционирование перебивает то, что говорит ему призрак, а музыка врывается в мозг яркой ослепляющей вспышкой, мешая сосредоточиться.       Но и тебе он нужен.       

They have stolen from us

      Апшер отпускает предплечье призрака и тянет руки к голове, закрывая уши кулаками, тянет за короткие пряди у висков, доставляя себе тупую тянущую боль. В разуме мерцают вспышки света, и на секунду Майлзу кажется, что тень перед ним начинает плавиться.       

And I want you

      

We can bring it on the floor

      

Never danced like this before

      

We don't talk about it

      Майлз, ты мой Тарнкаппе. Я не позволю тебе умереть так просто.       Тарнкаппе то, Тарнкаппе это, он так и не посмотрел, что это такое, он видел ссылку на это в статье про альпов, но не успел изучить, или не хотел в это лезть. Апшер сильнее прижимает руки к ушам, пытаясь укрыться от голоса, музыки, лязга цепей и всплеска воды, тяжелых шагов, звука работающих генераторов.       

Dancin' on, doin' the boogie all night long

      

Stoned in paradise

      

Shouldn't talk about it

      Закрой глаза.       Апшер, не отводящий взгляда исподлобья от лица призрака, гневно прожигает фигуру напротив, но, когда Вальридер отпускает его многострадальную грудь и в тело проникает больше кислорода, мужчина чувствует неимоверное облегчение, сразу за которым следует прожигающая тело усталость. Гнев сходит на нет, переходя в апатию и желание прекратить шум, отстраниться от нанороя, выйти из машины, изгнать из головы тараканов, копошащихся под черепом.       Слишком уж позитивная музыка то и дело прерывается на помехи, унося Майлза с собой в мир ненастроенных каналов и безумных картинок Роршаха. Апшер дышит поверхностно, ощущая как зуд проникает с кровью в каждую клетку тела.       Руки духа тянутся к его лицу, и репортер ощущает как они прохладой ложатся поверх его ладоней, прикрывающих уши, охлаждая пылающую кожу на костяшках. Зуд, тревожащий мозг, начинает отступать, а в груди зреет каменный холод.       Майлз прикроет глаза лишь на секунду. Ему надо перевести дух, набраться сил, чтобы затем оттолкнуть Вальридера, высказать ему все, что он думает о нем, выйти из машины, уйти куда угодно — хоть в лес.       Спи, Майлз.       

Suspense is controlling my mind

      

I cannot find the way out of here

      

I want you by my side

      

So that I never feel alone again

             ***       Вейлон Парк совершенно точно не думал, что сдает себя с потрохами, пока отправляет анонимное письмо на почту Майлза Апшера — журналиста, чьи репортажи он посматривал и почитывал время от времени до трудоустройства в Маунт-Мессив. Парк считал парня чертовски смелым малым, частично именно он и вдохновил Вэйлона раскрыть ужасающие опыты Меркофф, но вот писать ему он сначала совершенно не собирался.       Майлз Апшер, по скромному мнению Вэйлона, был слишком юным и весьма неопытным, а еще горячим на голову, что было свойственно молодости. Конечно, именно по этой причине скандальный репортер был далеко не единственным журналистом, которому программист слил информацию. Отнюдь, зная как работает статистика, Вэйлон написал несколько писем, избегая известные издания, предпочтя именам на слуху левых независимых репортеров с сомнительной, с точки зрения правительства, репутацией.       Решение все же написать Апшеру было почти спонтанным — эдаким «да будь что будет», и «чем больше, тем лучше», и пара-тройка других пришедших в то мгновение на ум программиста устойчивых выражений.       Кто ж знал, что сразу после с сомнением отправленного последнего письма, Вэйлон будет застукан с поличным и сам подвергнется бесчеловечным экспериментам собственного работодателя. Джереми Блэр, разве что, давно догадывался о судьбе трудолюбивого программиста, уж он-то точил на Парка зуб еще с его появления на подземном этаже лаборатории, только вот сделать ничего не мог, пока работа Вэйлона была безупречна. Но Джереми ждал момента и дождался, сдав Парка ученым с хладнокровием психопата как только, так сразу.       Когда произошла «авария» и Вальридер вырвался и стал мочить сотрудников и пациентов направо и налево, Парк, пришедший в себя и бросившийся спасать свою жизнь, едва ли вспоминал о письмах, разосланных журналистам буквально несколько часов назад, он был уверен, что если уж помощь до сих пор не пришла, то это значило, что никто не отреагировал или же слишком запаздывает, чтобы надеяться на вмешательство "сил добра" в сложившейся ситуации.       Безусловно, Парк не мог себе и представить, что первым, а может и единственным, кто откликнулся на зов программиста, окажется самый молодой, и самый безбашенный среди всех выбранных временным сотрудником Меркофф журналистов.       Блондин осознал, чью машину угнал, чтобы свалить, когда, мчась до Денвера, одновременно с тем копался в бардачке — на соседнее сидение выпал бейдж с фото и именем того самого Апшера, получившего письмо последним — конечно, бейдж с собой журналист в психушку не взял, когда решил проникнуть в нее — то ли из соображений приватности, то ли попросту забыл. Именно этот факт помог Вэйлону быстро понять, что же он натворил.       Программист без стеснения поспешно выгреб всё из бардачка правой рукой, бегло, с тревогой и виной осознавая произошедшее.       Он не мог утверждать, что Майлз Апшер был единственным репортером, проникшим в Маунт-Мессив, но с трудом верилось, что хоть кто-то мало-мальски опытный и здравомыслящий полезет в закрытую психушку посреди ночи — а выпавший вместе с иным мусором и личными вещами чек из бургерной в пределах Колорадо явно кричал о том, что Майлз Апшер прибыл в Маунт-Мессив ближе к ночи злополучного 17 сентября. Не утром, когда психбольница еще была похожа на приличное заведение, а вечером или даже ночью, когда пациенты уже вовсю блуждали по этажам, а нанорой взрывал всех, кто косо на него посмотрел.       Майлз Апшер, то ли стремясь первым ухватить хороший сюжет, то ли просто от своей безрассудности, рванул в пекло, даже издалека чуя, как полыхает.       Первая мысль, возникшая в голове Парка — вернуться и отыскать несчастного парня, — погасла с воспоминанием об окровавленной фигуре, окруженной облаком нанитов и тянущей руки к Парку, севшему в джип.       Программист даже не знал, жив ли еще парнишка, или ему, как и большей части сотрудников и пациентов мог прийти конец если не среди ночи, то с наступлением утра, когда началась зачистка Меркофф. С большей вероятностью парень уже мертв.       Всю поездку до Денвера Вэйлон нервно прокручивал в уме все лица, постукивал по рулю указательным пальцем.       Он видел многих — как живых, так и мертвецов, с нарастающей тревогой сравнивать их с лицом на бейдже, лежащем на соседнем сидении красного джипа, оказалось удручающим занятием. Но зато, подъезжая к Денверу, он точно мог сказать, что не столкнулся с журналистом за период, что провел в лихорадочном безумии Маунт-Мессив.       Прокрутив перед глазами весь случившийся кошмар, скрипя зубами, программист выбросил из ума черты лица, сосредотачиваясь на фигуре и стиле в одежде. Парк смотрел видео-репортажи с Апшером ранее, и, хоть не мог припомнить досконально, но если ему и удалось бы узнать журналиста в хаосе больницы, то уж вряд ли то было связано с лицом.       Вэйлон и сам выглядел порядком постаревшим в зеркале заднего вида, а уж что могло произойти с молодым юношей, явно не трудящимся на «корпорацию зла» раньше — представить было сложно.       Очередная прокрутка произошедших событий в поисках воспоминаний об Апшере закончилась уже в Денвере, когда пришло время бросить машину и ехать к семье с попуткой.       Но даже после того, как удалось доковылять до дома, даже после того, как Лиза, плача, латала его ногу, то и дело поглаживая его бедро с нервозностью любящей женщины, словно проверяя, что муж еще здесь, даже после того, как оба сына повисли на его избитых посиневших плечах, после того, как Саймон Пикок, скандально известный борец за истину, лично позвонил ему на домашний номер и дал указания, Вэйлона Парка не покидало смутное чувство, что Майлз Апшер мог выжить.       Было ли то чувство вины или паранойя, но фигура, овитая черными нанитами у ворот Маунт-Мессив, стала казаться программисту наиболее вероятной личностью журналиста. Конечно, блондин не смог заснять ни лица, ни цвета волос существа перед собой, но фигура, одежда и слабые движения казались действительно похожими сейчас, когда Парк начал об этом задумываться.       Это было бы безумием, вызывающим ледяной пот у основания шеи и встающие дыбом волоски на руках. Но дополнительная капля безумия не сделала бы этот день еще хуже.              Поджег дома, встреча с агентами Пикока, передача им Лизы и мальчиков ради их перелета в другую страну под фальшивыми именами, а после встреча с самим Саймоном Пикоком — все это происходило слишком быстро. Парк плавал в тумане собственного запоздавшего шока. Вэйлону выдали чистый ноутбук со случайной регистрацией в системе Майкрософт, новый телефон и сим-карту. Ему даже предоставили одежду, варианты той, что была в спешке сожжена, и сориентировали по дальнейшим передвижениям и действиям.       Первое, что сделал Парк, когда его наконец-то оставили в покое в номере отеля, — проверил рейс жены и детей - он знал только первый пункт в их путешествии, а дальше они могли оказаться где угодно.       Второе — просмотрел на быстрой перемотке видеоматериал, вынесенный из Маунт-Мессив: ему дали сделать копии до того, как он передал флешку Пикоку.       Третье, что было сделано скорее из чувства вины — зашел в соцсети на страницу Майлза Апшера.       Тот появлялся в онлайне несколько минут назад, и программист сначала почувствовал волну облегчения, собираясь написать Апшеру, но остановился на второй фразе, когда его ни на что не намекающее «Привет» было прочитано буквально спустя секунду.       Будто ничего не значащее «Привет» пришло ему в ответ мгновенно. Слишком быстро и слишком… Просто? Человек, проведший ночь в аду так легко отвечает на сообщения фанатов?       На секунду замершие пальцы у клавиатуры дрогнули, когда вдогонку со страницы Апшера было отправлено еще одно сообщение:       «Я могу чем-то помочь?»       Это не мог быть репортер — кричала интуиция и здравый смысл, а значит по ту сторону экрана уже сидел такой же подбитый на поиски подозрительной деятельности программист или, что хуже, агент, и Вэйлон, изображая восторги фаната, ответил «О БОЖЕ МОЙ, ТЫ ОТВЕТИЛ МНЕ! Я ТАК СЧАСТЛИВ: O, Я БОЛЬШОЙ ФАНАТ», тут же закрывая вкладку и меняя Ip трижды. Пришло время перейти к куда более насущным проблемам: к проверке передвижений Апшера.       Если был хоть шанс, что журналисту удалось выжить и выбраться из психушки, это бы значило, что Парк, находящийся в сравнительной безопасности, просто обязан ему помочь.       Хотя бы по той причине, что он сам затащил парня в этот ад.              ***       Майлз проснулся до рассвета со стоном, переходящим в хрип. Всю ночь его, как он и подозревал, мучили кошмары. Их, если и не главный виновник, то уж наверняка спонсор клубился дымкой вокруг, охватывая почти все пространство автомобиля и даже ускользая за его пределами, что парень ощущал даже с закрытыми глазами, словно чувствуя прохладу снаружи кончиками собственных пальцев, опущенных под воду.       Однако, когда Апшер открыл глаза, наниты резко сменили свое поведение, преображаясь в духа, сидящего на переднем пассажирском сидении с неестественно прямой спиной.       Майлз откашлялся, чувствуя, как тело задеревенело и жгло, ныли лодыжки и кисти рук, будто их выворачивали несколько часов под пытками. Облака нанитов, ставшие спокойнее с пробуждением журналиста, встрепенулись, когда репортер, недолго думая, открыл дверцу и вывалился наружу из тесного плена арендованной тачки, вдыхая все еще морозный и влажный с прошедшей ночи воздух.       Снаружи было пасмурно — ночью прошел дождь. Ноги слегка подрагивали от призрачного бегства и пережитого в царстве Морфея ужаса.       Апшер стоял на автомобильной стоянке спиной к собственному автомобилю в почти что одиночестве, если не считать бушующую тучу нанитов за спиной. Он неустанно вдыхал и выдыхал холодный кислород, собирая себя по частям после травмирующего кошмара о Крисе Уокере, о бесконечном бегстве и мраке. О слабом себе и мощном Вальридере.       Он сунул руки в карманы джинс, сгорбившись так, что лицо его стало параллельно мокрому асфальту, а онемевшие от долгого сидения плечи заныли.       Ему хотелось разгромить эту автостоянку. Ему хотелось кричать на Вальридера, придушить призрака, даже если физически это было невозможно. Он не мог убить духа, не мог избавиться от него, не мог даже просто отыграться на нем.       Гадство.       Все, что сделал Майлз, развернувшись к машине спустя пару минут и уставившись на черную тень, внимательно следящую за его действиями, так это пнул переднее колесо автомобиля, вмещая всю скопившуюся обиду, страх и ярость в этот удар.       Глухой стук прокатился по пустующей автостоянке, оповещая журналиста о собственной постылой апатии и нерешительности. Репортер сел обратно и закрыл за собой дверцу с хлопком, сразу же оказываясь внутри облака щекочащих и проникающих под кожу черных частиц. Настроения искать завтрак или хотя бы чашечку американо не было, и Майлз завел автомобиль, сжимая челюсть до скрежета. Он натянул кепку на взбунтовавшиеся после сна волосы и только после этого повернулся к Вальридеру, ощущая плотный слой отвращения, покрывший все тело с головы до ног.       — Никогда больше не смей меня «выключать», — тон оказался более слабым и нерешительным, чем Апшер планировал, но достаточно ядовитым, чтобы Вальридер, будь он хоть тысячу раз мифическим существом, понял настрой своего носителя.       Дух смотрел на Апшера и молчал, притворяясь то ли умственно отсталым, то ли не желая влезать в полемику с низшей формой жизни.       — Да блять, похуй, — бормочет Апшер и выжимает газ, стремясь добраться до Натропа в ближайшие несколько часов.              Несмотря на мучавшие его ужасы, Майлз выспался. Он все еще чувствовал себя морально хреново, но физически был готов кататься хоть до ночи. Это не могло не раздражать еще сильнее, учитывая, что его «дружелюбный сосед» вырубил журналиста как какую-то техническую приблуду.       К Натропу они подъехали уже после полудня, но Апшер, если быть абсолютно честным, не был рад долгожданной встрече с Уильямом, мать его, Хоупом.       Натроп оказался сухим, маленьким и грязным городком у черта на куличиках, чье население в пару сотен человек скорее вымирало, чем выживало. Не останавливаясь в городе, Апшер, подчиняясь указаниям Вальридера, уехал чуть дальше, за город, отмотав еще километров 10, сворачивая в пустыню с глубоким искусственным котлованом, откуда, видимо, по всей Америке развозили песок.       Сейчас здесь, в противовес мысли журналиста, блуждал лишь ветер и высохшая после мелкого дождя пыль — ни рабочих, ни техники. Апшер заглушил автомобиль, подъехав к котловану почти вплотную, удерживая себя от мысли сигануть вниз солдатиком.       Майлз остался сидеть в машине, даже не думая двигаться раньше времени, а вот его спутник покинул автомобиль сразу, выплыв темной тучей вовне, окутав машину и все пространство вокруг легкой черной сыпью, похожей на ораву мелкой кусачей мошкары.       Журналист лениво, с накатывающей тошнотой наблюдал за блужданиями духа с несколько минут, наконец-то не выдерживая и открывая дверцу, спрашивая:       — Твое золотце опаздывает?       Саркастичность тона жгла иглой, и Апшер не удержался от ухмылки, которая пропала мгновением позже.       — Я здесь.       Голос прозвучал с заднего сидения, и у Майлза волосы мгновенно встали дыбом, а тело непроизвольно выгнулось дугой, покидая автомобиль. Апшер вывалился наружу тюленчиком, падая на песок коленями, поднимаясь с рекордной для себя скоростью и оборачиваясь лицом к автомобилю с риском получить сердечный приступ.       На заднем сидении сидел уже знакомый Апшеру герой его новых кошмаров — Билли Хоуп, «воспитанник» и главный экспериментальный образец проекта Вальридер собственной персоной. Мертвец, которого, как и Апшера, уже давно не должно было быть в живых, в конце концов сам репортер отключил Билли от аппаратов, чтобы избавиться от преследующего его тощий зад духа.       Журналист своими глазами видел, как капсула с Билли наполнилась кровью и как Вальридер, страдая от потери своего носителя, нашел вместилище в израненном и искалеченном репортере — это произошло именно из-за смерти Хоупа, как убеждал себя Апшер до раскрывшихся подробностей.       Да, конечно, он некоторое время уже знал, что Билли Хоуп был жив, но одно дело — знать, и совсем другое — наблюдать это своими глазами.       На заднем сидении его арендованной синей Honda сидел лысый, голый, худой и слишком взрослый для своего реального возраста мужчина. Билли должно было быть 23, но вновь видя его сейчас перед собой, без всех трубок, вне капсулы, Апшер дал бы парню не меньше 40. Безумные глаза Билли следили за Апшером из машины, сам он не двигался, застыв статуей, и Апшер невольно сглотнул, не зная что ждать от безумия, плескавшегося на дне темных зрачков, обрамленных голубой бездной.       Апшер отступил на несколько шагов от автомобиля, наблюдая как Хоуп, подражая вечному спутнику журналиста, растворяется на миллионы нанитов и собирается уже снаружи машины, напротив самого журналиста, захватывая все внимание репортера новомодными фокусами, которых разум Майлза едва ли мог постичь.